Зияет слабость

      Кровать скрипнула под его измученным телом. Черт дернул сегодня вообще выйти из замка — когда-нибудь это глупое желание свободы его погубит. Наблюдать за людьми своей страны, может быть, правильно, но наблюдать обратную сторону этих же людей, да еще и ощущать еë на себе, — отнюдь не приятно. «Мятежники? Повстанцы? Кто они вообще такие… и почему в них столько злости?..» — треф с досадой вспоминал недругов зонтопийского порядка. Кто же знал, что на верующих в Великого Зонтика могут найтись такие же неверующие… и очень агрессивные! Когда они застали врасплох с соответствующим вопросом, Зонтик сказал им, что верит, только и всего! Не слишком серьезная причина, чтобы колотить. Ах, он еле убежал оттуда…       Но, признаться, тогда шестой соврал. Потому что теперь в себя он точно не верил.       Треф осторожно оттирал от рук грязь, в которой извозился по пути сюда; обрабатывал ссадины, чтобы зажили скорее; щупал синяки и хромую ногу, оценивая степень ущерба. Не смертельно, и то хорошо.       Но досадно, потому что сегодня отсидеться в замке он не сможет. На днях Пик звал его к себе — такое не часто бывает… и упустить это предложение Зонтик не мог даже побитый. Любил он… и не видел давно. Что эти глупые ушибы в сравнении с тем, что восьмой ждет. Сегодня ждет.       «Зря я полез наружу! — он снял драные пожитки, выискивая глазами карточную одежду — буду как бедный родственник перед ним… такой жалкий…ах, нельзя так!». Рубашку получилось надеть не с первого раза: переживал слишком, думал, как бы скрыть эти недоразумения и что сказать, если Пик их заметит. Что его, самого правителя всея Зонтопии, настигли за домом и побили? Настоящий сюр… Пику наверняка стыдно будет на него такого смотреть. Но были и плюсы — за длинными рукавами ушибов особо не видно. А гематому на лбу… можно прикрыть челкой так, что заметно не будет. Может и он не увидит.       Зонтик разобрался со своим внешним видом и подошел к маленькому зеркалу, чтобы посмотреть на себя со стороны. Приемлимо, хоть и прихрамывает подозрительно. Он подмечает — при восьмом двигаться будет по минимуму: не хочет обременять его занятого.       С кровати треф встал, громко вздохнув и направившись уверенными шажками к выходу из покоев. Ходить, впрочем, не так уж и больно: казалось, до Империи дойти более чем возможно. Хорошо было бы предупредить о своем уходе первого министра… и вот удача: он как раз стоит близ лестницы.       — Алебард, мне нужно отлучиться в Пиковую Империю, эм… по делам. Не теряй меня, если что…       Тот повернулся и как-то даже насупился.       — Господин, вы не в форме. Куда вы в таком виде пойдете?       — Я обещал явиться, — он говорит утвердительно, — не могу просто оставить…заставить его ждать.       — Но можете перенести встречу. И я настоятельно рекомендую это сделать. Пиковый император не переломится, а вы — может быть.       И правда: Зонтик точно переломится… если не пойдет к нему сейчас. Он безумно ценил своеобразную заботу Алебарда, но всë-таки…       — Всё будет хорошо… не так уж мне и плохо.       — Ваше право, Господин, — министр не стал возражать и отступил, давая трефу пройти вниз, к выходу.       Ах, как же ему не явиться-то к восьмому… Столько от него горемычного проблем! Глупый, неконфликтный, бесхребетный, даже встретится нормально не может: какой из него партнер? Так, тряпочка обыкновенная…удивительно, что они вообще сошлись. Но сейчас эта тряпочка сделает все, чтобы прийти к нему, увидеть его, послушать его…

***

      Дорога до закрытого государства была невыносимо долгой и мучительной. Если до этого Зонтик лишь слабо прихрамывал, то злосчастный путь превратил это в полноценную хромоту: нога ныла конкретно. Глаза жмурились, руки сжимались в кулаки, и наконец перед трефом возникли они — ворота. С проникновением проблем не было: Пик всем распорядился еще давно. Солдаты Зонтика тоже узнавали, поэтому впускали беспрекословно и четко (не дай Бог разгневают императора).       И вот он бредёт по дороге, ведущей во дворец, оглядывается и любуется громоздкой красотой. Вечно на этих улицах что-то громыхает: наверняка дела особой важности. Как бы восьмой от этого грома тут с ума не сошел…       Хотя если и не от шума, то от ожидания Пик точно с ума сойдет. Тяжелые шаги разрывали тишь, он ходил, ходил кругами близ своего трона. Ждал. «Где он, а?!» — напряжение на лицо. Император далеко не из тех, кто тревожится по пустякам, но параноидальную черту в себе имел. Хоть и не в таком объеме, конечно. Может от Зонтика нахватался, или расчувствовался слишком…       Сути это не меняет: восьмой места себе не находил в этой проклятой темноте. Где весь холодный рассудок, когда он так необходим? Что же это в самом деле такое? Что же никак его не отпустит? Подумаешь, опаздывает: Пик вполне себе взрослый и не должен так глупо… ах! Да и Зонтик не дитë несмышленное и способен многое решить сам — восьмой знал это… и гордился им безумно… и все-таки, черт его возьми, переживал.       Всякое бывает. Даже шпионы тут бессильны.       «Да что за идиотизм!» — он стукает себя по голове. Негоже ему так.       Вдруг дверь в зал скрипит, и делает это так неожиданно, что Пик почти подскакивает. Треф топчется, толкает еë, входит, наконец, вовнутрь; и радуется, что доковылял вообще. На его лице проскальзывает улыбка, стоит увидеть императора вживую. А Пик… у него сердце удар пропустило. Вот его Зонтик, пришел к нему — остальное уже роли не играет. Воодушевление заставляет подорваться с места и бежать к нему запыхавшемуся, но здравый рассудок вскоре убеждает встать ровно. Что он как обезумевший?!       Тяжелая рука сжалась в кулак, также сжалось все внутри… и, может, даже снаружи. Он громко кашлянул, переводя дух:       — Ну здравствуй, — Пик тянется, яро тянется за объятьями. Шестой всегда был теплым, приветливым… — думал, что не придешь уже.       — Я не могу не прийти… — его пальцы гладят родное тело.       И рассказать о произошедшем Зонтик тоже не мог. Да и, наверное, не к месту это… не хочется портить ни атмосферу, ни пиково настроение.       — И все же ты опоздал на… — желтые глаза очерчивают комнату, будто выискивая часы, — минут сорок точно. Проблемы, что ли?       — Ох, нет, нет! — голос грозился сдать с потрохами. Да, проблемы, много проблем! Очень, очень, очень… — время просто немного не рассчитал.       Бред. У трефа никогда с этим трудностей не было: на съезды же приходил всегда вовремя, а тут…       Пик, кажется, успокоился, но точно не до конца. Подозревает что-то, и правильно делает. От этого Зонтику неудобно и даже некомфортно: он пришел сюда не для того, чтобы его нервировать.       — Эм… как у тебя обстановка здесь? — резко похолодевшие его руки гладят бронированные плечи, — не сильно устаешь за делами?       Конечно он устает, что за дурость! Все устают, потому что занимаются государствами, а не гуляют в подворотнях в поисках неприятностей. Волнительно было наблюдать настороженное лицо императора, но… кажется, он успокаивался. После робких прикосновений — особенно.       Это всегда работало — никто не понимал, почему. Хотя как Пик после такого может играть в подозрения. Тем более с ним, таким нежным, таким хорошим…       — Сносно, Зонтик, сносно. Пока без сильных изменений, но дел знатно поубавилось. — восьмой кивнул головой в сторону дверей, за которыми стояли подчиненные, — Они у меня практичнее стали.       Да, оно, пожалуй, удивительно, ведь стратегию Пик не менял — солдаты как-то сами организовались. Может потому что он перестал на них давить и орать… ну, не до конца, но обороты сбавил значительно. Орать восьмому рядом с Зонтиком и не хотелось. Растряс он с ним свою тиранию… и отчаяние свое растряс.       — Они умнички настоящие, стараются очень… — его умиляло, что Пик ими хвастался.       — Я им передам.       Глушь замка разбавил тихий трефов смешок. Наверняка умничками их еще не называли, хотя пора бы. И Пик — Зонтик знал — умничка не меньше: так рассчитывает, так старается держать все под контролем в ущерб свободному времени. Он бы тысячу раз его похвалил, но тот, наверное, смутится бы такого объёма.       — С документами тоже легче пошло. Ведомости и прочее, конечно, по-прежнему заполняю вручную, но расходы теперь сами считают.       — Ты раньше один их подсчитывал? — он как-то забеспокоился.       — …приходилось, — давить на жалость вообще желания не было. Но и врать — тоже. — до поры до времени. Впрочем, черт с ними.       Он махнул рукой, мол, «проехали». Все как-то больно удачно разрешилось — Пик клыкасто улыбнулся и окончательно расслабился: сейчас все при нем. Мало кто, на самом деле, видел его в эмоциональном подъеме… но Зонтик видел, и куда чаще, чем прочие в окружении восьмого. Потому что заработал себе кое-что очень-очень ценное — доверие, которое никто доселе не имел чести сохранять. И это ценилось с большим трепетом, само собой — треф оттого боялся как-либо его подорвать. Особенно сейчас…когда он посмел опоздать к нему…       Но раз на серьезном ранее лице сейчас и намека нет на всякие сомнения, это придает уверенности. Какой Пик все-таки чудесный.       Зонтик позволяет себе улыбнуться.       — Сейчас есть темы поважнее. — тот продолжил свою мысль, — Пошли, — и схватил за голубой манжет.       — Куда?       — Присядем.       Его уверенно волокли вглубь замка по коридорам. Казалось, во всей этой безмятежности хромая нога перестала волновать, но сейчас знать о себе дала явно. И совершенно не вовремя. Шестой еле успевал за императором, старался как можно «правильнее» шагнуть или хотя бы не подать виду, но сегодня ему определенно не везет. Стоило Пику обернуться, как Зонтик таки запнулся от боли, ставшей сильнее, даже прошипел что-то себе под нос. Какая неудача.       — Ты чего? — его реакция была молниеносной.       — Оступился просто… Ерунда.       Хотелось верить, что звучит убедительно. Впрочем, ничего странного — обычная неосторожность, на которую Пик и сослался, рассматривая его.       Решил идти помедленнее.       Перед ними показался столик с двумя креслами визави. Скорее всего это место для переговоров или прочих бесед — тут удобно и минималистично. Зонтик обрадовался тому, что сможет наконец сесть и не давать поводов для подозрения или допросов.       — И что за темы? — вспомнив это «поважнее», поинтересовался треф. Пик смотрел неотрывно, точно сканировал. Но не долго, потому уже через секунду сидел напротив.       — Ты. Твоя жизнь. Твое государство. — он подпер голову рукой, — Послушать хочу.       Эти темы и стали одним большим поводом. Ведь, конечно, странно, когда после твоих слов собеседник млеет и забывает дышать. Нет, Зонтик по натуре своей боязливым был всегда, но чтобы впадать в ступор от упоминания страны… крайне странно. Он вжимается в стул и как будто не хочет рассказывать и беспокоить Пика этими мелочными, глупыми, несерьезными проблемами. Сам виноват — сам и разгребет.       — В Зонтопии-то? Ну, н-ничего нового… — но это не означало «нормально» или «спокойно» — оба знали прекрасно. — только мятежи небольшие и дебоширы бегают…       — Опять мятежи?! — Пик встал, хлопнув руками по столу. Мятежей еще там не хватало.       «Зачем я это сказал?!» — думал треф и чувствовал чужую настороженность. И как бы сейчас уйти от этой темы… Да никак, пожалуй: император точно все вынюхал по реакции. От этого в горле встал неприятный комок.       — Нет! Они бывают, конечно… — Зонтик видел, как Пик нахмурился, — но быстро устаканиваются! Алебард мне очень помогает в этом деле…       Да во всех планах Алебард помогает, если не делает основную работу. Как-то раздосадованно шестой опустил голову и снова об этом подумал. Неудобно. Все вокруг трудятся, стараются для своего государства и народа, а он что? Сидит себе, боится и нарывается на неприятности? Пожалуй. За это Зонтик еще больше не любил свой… характер. И лицо выдает эту внутреннюю нелюбовь, делаясь грустным.       Пик это замечает.       — Ясно, — и щурится. Так же, как щурился на клонов на съездах.       Но в отличие от клонов Зонтик вызывает совсем другие чувства. Просто Пик, пожалуй, не привык ни к ним, ни к тому, чтобы их выражать. Одни только хмурые брови могли значить столько, сколько сам император понять в себе не может.       Поведение трефа напрягало с самого начала. Но если тогда приоритет был не в этом, то сейчас, казалось, странно в нëм было все: от речи до… внешнего вида? Какой-то шестой сегодня особенно истощенный.       Пик смотрел в упор на беднягу, пытаясь найти визуальную зацепку. В глаза бросались мельтешащие туда-сюда руки, неспокойные ерзанья и тщетные попытки улыбаться. Зонтик разнервничался конкретно, однако что это даст? Все нервничают, когда что-то скрывают… почти все.       — Подойди ко мне, — сказал четко.       И Пик скрывал, хоть и без явных на то признаков. Скрывал свое волнение, которое посмело вырваться наружу в зале и обуревать его всего. Как хорошо, что никто этого не видел, как вовремя треф своим появлением его развеял.       Справедливости ради он же это волнение и нагнал.       Даже сейчас, когда поднялся со стула и сделал шаг. Очень неумелый в силу больной ноги, о коей император пока не знал. А потом еще один — и еще более дискомфортный для него. Зонтик волочился к нему, слышал в ушах собственное сердце и безумно волновался. Человек (?), у которого, как было сказано, «ничего нового», так по-новому бы и не прихрамывал.       Пик как-то недовольно оценивал его попытки дойти ровно. И дураку будет ясно, что треф ну никак не в порядке.       — Что с ногой? — в голосе сквозило напряжение.       Стоящий напротив Зонтик зажался. Надо было срочно что-то придумать.       — Эм… Я споткнулся по дороге, и там… неудачно упал… — импровизация никогда не была его сильной стороной, — и вот теперь хромаю немного. Но это ничего страшного…       Закончил он очень неуверенно, глухо, будто задавленный чужим подозрением. Да Пик что угодно ожидал услышать, но не такую бездарную ложь! Видимо, у трефов в крови заложено неумение придумывать оправдания.       — Зонтик, прекращай это. — он тоже встал, подошел к нему близко. И смотрел крайне неспокойным взглядом в лицо шестого. Тот встревожен, — врать не умеешь. Вот вообще.       Как же трефу было стыдно. Он, кажется, еще больше зажался и не знал, что сказать дальше, как не прослыть в желтых глазах лжецом. Но если раскрыть правду, то Зонтик прослывет если не слабаком, то полным идиотом — диллема серьезная и требующая раздумий.       А думать некогда.       — Не вру. Я правда хромаю, и в этом не буду тебя обманывать…       — А в остальном?! — Пик прекрасно знал, что треф нарочно отклоняется от сути, — Что происходит, в конце концов?!       Шестой вздрогнул от его тона. Вот теперь точно, точно все потеряно! И доверие, и снисходительность, и уважение — ничего доброго не осталось в этом тревожном воздухе. От тупой безвыходности хочется умереть прямо здесь, на месте, чтобы не нервировать более императора. Один только трефов вид кричит «почему они не забили меня тогда насмерть», в одних только кулаках собралась вся душа.       Он пораженно опускает голову, когда не находит слов. Под рубашкой сильнее заболели все ушибы. Даже собственное тело подводит, а через секунду вообще начинает дрожать как неприкаянное.       Пик бы тоже дрожал, но вместо этого злился. В частности на себя: за свое неконтролируемое волнение, которое не умел выразить иначе как вспылить. Он видел, как Зонтик потупился, рассматривал его растерянного… и ненавидел эту ситуацию всем сердцем. Потому что не знал, что делать и как добиться правды. Или хотя бы чего-нибудь: лишь бы треф не молчал и не закрывался от него. Это давило сильнее любых предубеждений и принципов.       — Я!.. — голос дрогнул по-трусливому. И, поняв это, император стиснул зубы, схватил чужие плечи. Так он хоть немного держал контроль, — я вопрос задал. Ответь мне.       Он замолк. Шестой перед ним пискнул так жалобно, так пораженно, что за свои слова стало… неудобно как минимум. Да что там — стыдно. Пик, конечно, словом владел замечательно, приказы раздавал четко, ясно, без лишних любезностей; но это владение здесь не помогает: с Зонтиком нужно по-другому. Так, как он не умел никогда.       —… пожалуйста.       Одно жалкое слово заставляет и его и трефа волноваться сильнее. Суровость с лица ушла мгновенно — пришло какое-то отчаяние. Если бы восьмой мог смотреть на себя со стороны, то не поверил бы, что способен так скривиться. Но вместо него смотрел шестой, и тогда же ему стало еще больнее. Как он посмел только довести Пика до такой несвойственной эмоции? Да еще и врать внаглую: кто он после этого? В попытках казаться сильным он снова трусливо потонул, и, наверное, с этого дна не всплывет больше. А его он мучить никогда не хотел. И Зонтик все до мелочей расскажет, если ему будет легче.       Голос наконец дрогнул:       — Т-так было всегда, с момента основания Зонтопии… У нас много тех, кто недоволен порядком, и… — он стыдливо опустил взгляд. На глазах, кажется, выступили слезы. — и я сам виноват, что зашел за угол. Знал же, что злые там ходят! И все равно!..       Пик его слушал, слушал внимательно и вдумчиво. Это, пожалуй, меньшее, что он мог сделать, чтобы не спугнуть его своими тупыми и… неумелыми переживаниями. Он сдавливает голубую ткань на плечах — Зонтик продолжает:       — Злые… — он повторяет, — Пик…это ведь я их такими создал! Да еще и оставил вот так… глупо! И страну тоже оставил, потому что испугался, ч-что не справлюсь! — руки задрожали, — Только благодаря Алебарду Зонтопия все еще не пала. А л-люди… за ними никто не следит!.. Я пытаюсь, но… — челка сдвинулась и очень вовремя обнажила синяк. Император замер. — кто я такой?..       Нет. Так все оставить восьмой не мог.       —Ты — их правитель, в первую очередь! Что они о себе мнят, раз руки распускают?! — в эту секунду неволей ему захотелось эти руки переломать, — Это не дело! Алебард твой чертов вообще ничего не контролирует! Руководить ты должен, не он.       — Я бы хотел, очень… Но к-когда окажется, что Великим Зонтиком всегда был п-простак трусливый, то им будет плохо, — и снова всхлип, — Они же, б-бедненькие мои… верят, надеятся, что Зонтик рядом, з-защищает их от бед, с-собой укрывает… а в итоге…       Что-то внутри не выдержало и хлынуло со слезами наружу. Зонтик закрылся руками от своего позора: он всегда был слабаком, но сейчас — особенно. Все тело потряхивало как тварь, сознавшуюся в своей немощности, такой иронично очевидной. И тот факт, что Пик, его Пик, скорее всего, в нем разочаровался окончательно, усиливал эту дрожь.Треф смотрел сквозь пальцы в чужое лицо, боялсь найти там отвращение.       Места ему не было среди конкретной растерянности. Что это он, сам Пиковый Король, сейчас стоит и ничего сделать не может? Что это он только млеет и молчит?       Он беспокоился, очень сильно. Но все, что император в состоянии сделать — ослабить хватку и скованно шагнуть ближе. Будь оно все проклято. Чертова Зонтопия. Чертов Федор, бросивший их в политику как слепых щенков. И чертовы эмоции, с которыми он уже не справляется.       — Я и себя-то защитить не могу… и т-тебя, — он поднимает голову — волосы прилипли к мокрым щекам, — мне… мне правда х-х-хочется быть для тебя опорой! Ч-чтобы ты не слушал сейчас это и знал, что все в порядке! Чтобы… не переживал и не расстраивался, когда меня види-и-ишь!..       Зонтик не хотел вызвать жалость — его корежило от этой мысли. Ведь где она и где уважение, на котором строются отношения? Что он вообще тогда такое, раз даже его не добился.       Пик считал по-другому. Смотреть на трефовы слезы — больно: он все-таки старался, причем всегда, причем и для него. В груди кольнуло, и он рывком схватил бледное лицо:       — Тихо, тихо! Да если бы не ты, я б… — он тоже дрожал, — Я б свернулся к чертям, слышишь?! Загнил бы в этой глухоте или издох бы, как с-скот на убой! Да я…       Всë бравое слово иссякло. Пик никогда еще не был так уязвим. И самое главное, что это — истина, в которой он в жизни бы не сознался. Но обстоятельства вынудили; обстоятельства и сейчас его заткнули по-глупому, чтобы перед немощью Зонтика сделать императора… немощнее.       И черта с два он этому поддасться.       Остатки уверенности вместе с желанием его успокоить уходят в грудь. Раз не может сказать, то может сделать: Пик не медлит и крепко-крепко его целует. Чтобы окончательно перед ним обомлеть.       Зонтик растаял под его напором и сильнее расплакался. Ведь восьмой не стал бы целовать кого-то, кто был ему мерзок — это факт. От этого спокойно. Руки перестают дрожать и обнимают бронированное тело как особое сокровище. Даже в беспросветном мраке стало безопаснее, чем на какой-нибудь зонтопийской улице.       Они медленно друг от друга отстраняются.       — Никогда, черт тебя… — Пик грозит в открытую, но потом целует в лоб, извиняясь за свое неумение, — никогда не думай, что расстраиваешь меня.       Щеки у него с непривычки краснеют. В этот миг захотелось укрыть своего любимого от всех бед, спасти от беспощадной политики и зажить адекватной жизнью, которую не доводилось ощущать. А еще эти зонтопийцы… император готов был вторгнуться к ним и подчинить себе каждого. Чтобы знали, на кого поднимали руку. Чтобы впредь слушали Зонтика беспрекословно.       — И себя не вини. Ты много можешь сделать.       Трефа чмокнули уже в щеку. А потом еще, еще, еще — Пик не знал, что в нем таилось столько… нежности. В ответ на неë шестой тихо поскуливал, успокаивался. Он приластился весь к восьмому, желая умерить его напряжение и упрятать свои слезы.       — Хочется верить… — говорит и услужливо чмокает его в подбородок, волнуется, — Я буду стараться для этого, а ты… ты не п-переживай, не стóит…       — Стóит. — Пик становится тверже, хоть и голос подводит, —Эта хтонь их дикая уже за рамки выходит. Зоопарк, а не контингент.       — Они не дикие… просто многие Алебарда недолюбливают. А ч-что уж с ними станет, если я откроюсь… — в волнении он прикусил большой палец.       И ведь вступается за них.       Да уж, эти повстанцы наверняка ничего хорошего сами по себе не несут. Их жестокость напрягала не на шутку, ведь жители той же Фелиции или Вероны правителям хоть как-то да подобали. А там, в Зонтопии, собралась вся слякоть жизни и мерзость человеческого характера. «Гнилой народ, — Пик думал, — агрессивный, безумный… и границ в упор не видит!..».       Он мог бы и дальше продолжать, если бы не вспомнил себя, один в один на них похожего. Такого же злого.       И сразу успокоился. Неволей взгляд упал на трефа, который робко, но так нежно его обнимал — император не поскупиться душу за это продать. То, как он дошагал до его Империи, будучи травмированным, вызывало немалую гордость. Да и в целом в шестом было что-то неописуемо сильное… когда из тюрьмы всех освобождал, когда стремился к мирной жизни, когда на виду появлялся — всегда.       Рука гладит лазурные волосы, а губы тянутся поцеловать его несчастный синяк на лбу. «Молодец мой» — думает, но вслух не произносит.       У Зонтика просто дар притягивать к себе таких… неспокойных. А еще, пожалуй, усмирять их, как никто другой. Ну, хотя бы одного из них.       — Может им этого и не хватает? Ну, чтобы ты вышел. — сказал и прикрыл глаза, — угомонить их надо. И ты способен.       — Думаешь?       Пик кивает.       — Со мной же ты… сделал что-то, блин! И с ними сделаешь! Не думаю, что твои любят Великого Зонтика сильно меньше, чем…чем я тебя.       Под конец фразы ушки (?) сами собой прижались к голове. Слишком уязвимо… Он как в первый раз робеет перед трефом, потому что не знает, куда себя девать. Сердце колошматит, и все вокруг противоречит его грозному образу — даже замок минорно молчал.       Так стоять он себе позволить не может.       — М-м-м. как я и говорил — надо…       Попытки перевести тему провалились: Зонтик не дал ему договорить и спешно чмокнул куда-то в уголок губ.       — Я… Я тебя тоже любл-лю…       Казалось, шестой сейчас снова расплачется. Его тяжелая голова упала на императорское плечо; тихие всхлипы становились все реже, реже, реже… В глазах отражалась неописуемая надежда на то, что его примут так же, как принял Пик; отражалась благодарность за такое счастье. Раскрыть себя перед людьми — трудно. Но то, что в него верят, что его обнимают и любят, значило, что все возможно.       Восьмой смирился с тем, что чувствовал, хоть и млел по-прежнему. От себя бежать бесполезно, да и… не нужно теперь. Единственное, чего ему реально хотелось — его доверия и спокойствия. Так удивительно, странно, но до чего искренне.       — Ты прав… — начал Зонтик шепотом, — надо попробовать. И Алебарду, и моей Зонтопии сложно без правителя… не знаю, справлюсь ли я со всем, но может хоть н-народ меня немного послушает… да и т-тебе не придется злиться на меня за н-некомпетентность или… ах… — он понял, что, пожалуй, не так выразился.       — Я не злюсь. — восьмой сразу отчеканил, а потом смущенно потупился, —…я волнуюсь.       Он осторожно, слишком для себя робко взял руки трефа в свои.       — Нужна будет помощь — говори, я помогу. Вообще всё мне говори.       Пик готов был зажмурится и отвернуться, как глупая школьница, но он и без этого испытал катарсис. Зонтик тоже испытал. А сейчас, слушая своего любимого, успокаивался, любовался им и улыбался. Вся его душа светилась, и это оказалось заразительно — император позволил себе ухмыльнуться.       — Хорошо, я скажу, если вдруг что… спасибо тебе…       Шестого по-доброму потрепали по волосам. «Пушистые какие» — думает Пик и опять ловит себя на мысли, что от школьниц не отличается. От такой иронии он даже надулся, решив все-таки собраться и окончательно не утерять былого влияния:       — С такой ногой хромать обратно я тебе не дам. До утра подождем — там отвезу тебя в Зонтопию.       Зонтик кивнул и ничуть не расстроился, даже наоборот. Компания Пика как никогда обнадеживала и радовала, и прошлая его версия ни за что бы в это не поверила. Не поверила бы и в то, как сам восьмого сейчас обнимает, как император его целует и… действительно скрашивает существование. С ним безопасно. С ним хорошо.       Они стояли так еще долго, не замечая времени и прочих факторов. Было совершенно не до них, когда в объятьях вздыхал тот, кто во много раз важнее.