Незнакомец

Меня не приглашали на этот светский прием. Я здесь — в зале с висящими гроздями люстрами, белыми колоннами и полированным, как каток, полом — незваный гость. Я закидываю в рот пару канапе, думая о том, что есть какая-то ирония в шведском столе, организованном в Швеции. Тот, ради кого я пришел, стоит в центре зала. Заметить его несложно: у него выдающийся рост. Но не только это притягивает к нему взгляды: он успешен, обаятелен и неприлично горяч. Жана Кирштайна будто высшие силы поцеловали в пятую точку при рождении. Его имя знают даже те, кто не смотрел ни одного теннисного матча в своей жизни. Он возглавляет рейтинг ATP, мелькает в рекламе спортивных брендов и газировки. Занимается благотворительностью. В общем, делает все, что принято делать настоящей звезде. И счастливчику по жизни. Я какое-то время наблюдаю за ним издалека: его облепили дамочки, бюрократы и толстосумы, с которыми нужно быть вежливым. Кирштайну нравится внимание — он светится как диско-шар и улыбается своей притягательной белоснежной улыбкой. Могу представить, как внутри него все вибрирует от восторга, когда он слышит после подачи навылет рев тысячи голосов с трибун. Вытираю рот салфеткой и оставляю ее на краю стола. Играет оркестр. Официанты разносят шампанское. Двигаюсь сквозь толпу и наконец оказываюсь в его поле видимости. Когда мы встречаемся взглядами, я знаю наперед: сегодня Жан Кирштайн уйдет с этого приема вместе со мной. На долю секунды дежурная улыбка на его лице гаснет, а потом появляется другая — адресованная только мне, — от которой я чувствую легкое волнение и зуд в солнечном сплетении. Все идет как надо. Я неторопливо пересекаю зал и держусь ровно на том расстоянии, чтобы пощекотать ему нервы. Кирштайн на крючке. Следит за мной взглядом. Продолжает отвечать что-то своим собеседникам, но уже не вовлекается в разговор. Его прическа идеальна: русые волосы — на корте обычно собранные повязкой — зачесаны назад и лежат мягкими волнами. Сколько времени он потратил на укладку? На нем элегантный смокинг, наверняка слишком дорогая рубашка, бабочка, узкие брюки. Костюм подогнан отлично по его шикарной спортивной фигуре. Кирштайн по-настоящему лакомый кусочек. Недавно женился. На закрытую церемонию в Ницце не пустили прессу. В том, как он самоуверенно держится, есть что-то одновременно отталкивающее и притягательное. Пожалуй, ради него я готов стать глупым мотыльком, летящим на пламя. Его взгляд опасен — если долго смотреть, можно провалиться, как в бездну. Я чувствую жар и желание. Желание такое сильное, что я поставил многое на кон, придя сюда. Кирштайн не дает мне затеряться в толпе и провожает взглядом. Приподнимает бокал, приглашая присоединиться к его компании. Игнорирую предложение и скрываюсь из вида за чужими черными спинами и блестящими оборками платьев. Забавно наблюдать, как он впадает в легкую панику и начинает вертеть головой по сторонам. Наконец, выходит из себя — хмурится и нервно крутит в руках бокал, — довольно грубо обрывает светскую беседу, извиняется и идет в толпу гостей. Знаю, Кирштайн, ты ненавидишь проигрывать. Ищет меня глазами, беспокойно поглядывая на двери. Я жду его возле колонны, небрежно сунув руки в карманы брюк. При виде меня он победоносно сияет: — Enchanté. Напрягаю все свои извилины и отвечаю: — Quelle rencontre agréable. На лице Кирштайна на долю секунды мелькает удивление, а потом он улыбается еще шире. Да, я не пальцем делан, умею, когда надо, произвести впечатление. Все его внимание приковано ко мне. Пожирает меня глазами. Даже бокал с недопитой минералкой обратно официанту всучивает. — Решил поиграть со мной? — спрашивает Кирштайн. — А ты любишь игры? — Если знаю правила. — В этой правило только одно — поменьше задавать вопросов. — Я понял. И что мне за это будет? Я делаю паузу, буквально впитывая исходящее от него нетерпение, и медленно, по словам выговариваю: — Все, что захочешь. Он без стеснения меряет меня взглядом — с головы до ног. На мне сегодня сдержанный черный смокинг, застегнутый на все пуговицы. Знаю, что он отлично подчеркивает мою стройную фигуру. Под моим вечерним нарядом — а точнее, под рубашкой и брюками, — Кирштайна ждет сюрприз. То, что он захочет его разглядеть поближе, у меня нет никаких сомнений. — Эта игра мне нравится, — отвечает Кирштайн и сокращает между нами расстояние. Волосы я сегодня уложил просто — на прямой пробор — и оставил их распущенными. Обычно я не заморачиваюсь с прической и собираю волосы резинкой, но сегодня особый повод. — Ты приятно пахнешь, — делает комплимент Кирштайн. Я пахну собой. И, возможно, еще шампунем. Улыбаюсь в ответ: я думал, мне придется приложить гораздо больше усилий, а меня уже пытаются склеить. Зал наполняет пронзительный голос скрипки. Оркестр подхватывает классическую мелодию, красивую и выразительную, но мои познания в искусстве, к сожалению, довольно слабы, чтобы назвать имя композитора. Вспоминаю, что слышал ее в каком-то фильме со Шварценеггером. Кирштайн наверняка ее узнал. Он внезапно берет меня под локоть и спрашивает: — Потанцуем? Я киваю, хоть это предложение звучит неожиданно. Почему-то мое сердце в этот момент беспокойно стучит в груди. Мне страшно или мне нравится то, что происходит? Мы идем к импровизированному танцполу, где уже собралось несколько парочек: в отличие от них, мы оба одеты в смокинги. Я оказываюсь в объятиях Кирштайна — очень деликатных. Он кладет мне ладонь на лопатки, а я ему — на плечо. Наши руки соединяются, и мы медленно движемся под музыку. Кирштайн ведет.  На несколько мгновений голоса в зале замирают: все смотрят на нас. А я смотрю только в лицо Кирштайна и чувствую себя куском льда под палящим солнцем. — Я думал, это будет очередной скучнейший прием. Ты буквально спас меня. — Так зачем на них ходить? — Это часть моей работы. Мне платят не за то, что я бью ракеткой по мячу. А за то, что я приятно всем улыбаюсь. Но я люблю просто бить по мячу. Кирштайн указывает кивком куда-то в сторону. Там стоит невысокий блондин и не сводит с нас глаз. — Видишь вон того молодого человека? — Который пытается взглядом сжечь нас на месте? — Да. Это мой менеджер, Армин Арлерт. Он поставил себе цель продать мою задницу подороже. И теперь не в восторге от того, что происходит. Мы переставляем ноги и плавно рассекаем зал под музыку. Этот момент останется в моей памяти, что бы ни произошло дальше. Не думал, что мне понравится танцевать. — И тебя это не волнует? — Немного. Но твое общество мне нравится больше. Я ведь не пожалею об этом? Чувствую, как пальцы Кирштайна гладят меня по спине — осторожно, чтобы не привлекать ненужного внимания и чтобы это не выглядело так, будто он меня лапает. Он близок к тому, чтобы раскрыть мой небольшой секрет раньше времени. — Что на тебе? — спрашивает он, нащупав полоску ткани и застежку в районе моих лопаток. — Небольшой сюрприз для тебя. Кирштайн закусывает губу. Наслаждаюсь его реакцией: ему сложно поверить в очевидное. — Это не похоже на портупею. Он незаметно исследует мою спину дальше. — Только не говори, что на тебе лиф. — На мне лиф. Он произносит что-то вроде «хм», и его губы — безумно сексуальные, в которые, если честно, мне так и хочется впиться, — растягиваются в игривой улыбке. — А снизу? — Сам как думаешь? — Женские трусики? — Это была интрига. — Как они выглядят? Хочу представить тебя в них. — Попробуй угадать. — Черные. — Да. — Из кружева. Впиваются в твои красивые узкие бедра. — Да. Хочешь посмотреть? Классическая композиция — уже третья по счету — не успевает завершиться, как Кирштайн уводит меня с танцпола обратно к колонне. — Je suis chaud. Боюсь, мой интерес к тебе скоро будет очевиден всем присутствующим в зале. И мне станет дико неловко. Кирштайн наклоняется к моему уху. — До моего отеля десять минут пешком. — А твой сторожевой песик тебя отпустит? Киваю в сторону менеджера Арлерта. — Наплевать. Просто незаметно уходим. Не уверен, кто из нас двоих принц, а кто Золушка, но мы сбегаем вдвоем в самый разгар приема. В отеле Кирштайн, проходя мимо стойки ресепшена, вежливо кивает девушке в жилетке и с бейджиком. Та охает и выглядит так, будто сейчас грохнется в обморок. — Добрый вечер! Шагаю следом, сунув руки в карманы брюк. Не удержавшись, подмигиваю ей. Да, ты все правильно поняла: мы идем в один номер. В номере приглушенный теплый свет: на стенах горят бра. Мы проходим в просторную спальню с широкой кроватью. — Ходят слухи, что ты не совсем натурал. Ты в курсе? — Слухов всегда много. — Просто забавно, что эти оказались правдой. — Как видишь. Только не говори, что ты чай со мной зашел попить.  Кирштайн бросает на меня взгляд — чуть лукавый, но при этом нежный. Снимает бабочку, расстегивает пуговицу на горловине рубашки, убирает на вешалку смокинг. Занимает кресло. Его поза уверенная и расслабленная. Широко расставляет колени, и я воспринимаю это как очевидный сигнал. — Раздевайся, — говорит Кирштайн. Одна часть меня очень хочет поменяться ролями. Но та, другая, чей зов сильнее, — мечтает стечь на ковер и на четвереньках ползти к ногам Кирштайна. Я раздеваюсь. Откидываю в сторону смокинг, снимаю камербанд, носки, расстегиваю пуговицы рубашки одну за другой. Это мой первый опыт стриптиза, надеюсь, Кирштайн оценит. Брюки падают к щиколоткам, и я остаюсь одетым только в полупрозрачное белье. Да и его так мало на мне: тоненькие лямочки на плечах, пустые чашки лифа, собирающиеся складками на плоской груди и не скрывающие мои соски. Снизу маленький треугольник ткани, из которого норовят вывалиться мои причиндалы — то выглянуть сбоку, то вынырнуть вверх, отогнув резинку. Узкая полоска ткани сзади, которая упорно врезается мне в зад, прямо между булок, и, если честно, это дико неудобно. Приходится то и дело ее одергивать. В моем облачении не хватает только чулок: я порвал их, пока надевал. — Tu es magnifique, — произносит Кирштайн все с той же мягкой улыбкой на губах. — Sexy. Он поправляет брюки в районе паха, в которых, видимо, стало тесновато. Похоже, он впечатлен. Облизывает меня взглядом с головы до ног, как леденец на палочке. Поворачиваюсь спиной, демонстрируя стринги. Легонько шлепаю себя по заднице. Интересно, насколько хватит его выдержки? Сжимаю поверх кружевной ткани свой тугой член — как же я завелся, а под взглядом Кирштайна чувствую себя ракетой, готовой вырваться в стратосферу. Оттягиваю член то вверх, то вниз, кончик выглядывает из-под резинки трусиков. Не знаю, для кого это большая пытка: для меня или для него? — Иди сюда, — зовет Кирштайн. Я подхожу почти вплотную, останавливаюсь напротив и ставлю ступню ему между ног. Ставлю с ощутимым давлением, через брюки прощупывая его приличный стояк. От неожиданности Кирштайн давится вздохом. На несколько мгновений самоуверенное выражение его лица сменяется на удивленное, а потом он, хоть и с трудом, но смеется. — Окей, я понял. Ты можешь быть жестоким. Трогаю его ступней, мечтая поскорее увидеть то, что под брюками. Кирштайн берет меня за щиколотку и целует в колено. Его губы двигаются по внутренней стороне бедра — там кожа чувствительная, и мне становится щекотно. Он добирается до цели и легонько прихватывает зубами мой член. Сквозь слой кружева чувствую его мокрый язык. В этот момент я будто лишаюсь опоры под ногами. Стекаю на пол перед ним — оказываюсь между его раздвинутых коленей — и жду, как собачка косточку, когда мне позволят расстегнуть ремень. — Предпочитаешь понежнее или пожестче? — спрашивает Кирштайн. — Понежнее… и пожестче. — Хорошо. Кирштайн берет меня за нижнюю челюсть. Просовывает два пальца в рот и прижимает язык. Меня трясет так, будто я оказался голышом среди ледников, но в номере тепло, даже кажется, что жарко. Меня трясет от возбуждения. Я издаю какой-то нечленораздельный звук, а потом только беспомощно заливаю все слюной и постанываю, когда пальцы начинают двигаться вдоль моего языка. Кирштайн трахает меня пальцами в рот, а я схожу от этого с ума. Зубы несколько раз стукаются о кольцо на его безымянном пальце. Я отвлекаюсь. Вытираю мокрый подбородок и говорю: — Сними его. Кирштайн колеблется пару мгновений, но потом все-таки стягивает кольцо и убирает в карман.  — Как пожелаешь. На его лицо возвращается игривая улыбка, и он спрашивает: — На чем мы остановились? — Вот на этом. Медленно веду ладонями по внутренней стороне его бедер. Кирштайн смотрит на меня выжидающе, а я наконец-то тяну пряжку его ремня. Расстегиваю молнию на брюках и отгибаю белье. Ну привет. Большой. Красивый. Член. Когда я впервые увидел Кирштайна на корте, то невольно подумал, что природа его не обделила. Он походил на бешеный сгусток тестостерона: матерился во время матча — то на английском, то переходил на французский — и сломал две ракетки о покрытие в приступе ярости. Трибуны сначала улюлюкали ему, а в конце — провожали восторженным хором. Тогда я решил, что он конченый дебил. И в то же время осознал, как сильно хочу его трахнуть. Заглатываю его член. Не целиком, конечно, иначе я бы задохнулся. Он приятно заполняет мой рот и скользит по небу мягкой головкой. Кирштайн бережно кладет ладонь мне на затылок — не давит, нет, просто держит сверху, потом наматывает на кулак волосы. Вспоминаю дурацкую рекламу: что-то там было про сбывшиеся мечты. Моя мечта сбывается на глазах: Кирштайн своим большим членом имеет меня в рот. Трогаю себя через трусики — то глажу член поверх ткани, то запускаю руку под белье. Знаю, что на это ему смотреть тоже нравится. Его член наливается и твердеет сильнее. Жду, когда он разрядится мне в рот, но Кирштайн мягко останавливает меня — меня, выпачканного его смазкой, — и с нежной улыбкой просит: — Не торопи события. Хочу насладиться твоей компанией подольше. Он вытирает большим пальцем мой рот, пока я послушно сижу в его ногах. — Покажи себя, — просит он. Похоже, Кирштайн не против поиграть подольше. Поднимаюсь, иду к кровати, встаю на нее коленями и нагибаюсь. Чувствую кожей его голодный взгляд. Слышу шорох одежды: раздевается. Пожирает меня глазами, любуется. Да, детка, я хорош. Так и быть, позволю тебе посмотреть еще кое на что. Сдвигаю кружевные трусики вбок. Для большего эффекта зажимаю свисающие, оттягивающие тонюсенькое белье член и яйца между своих ляжек. Кирштайна будто ставят на паузу. Он зависает на какое-то время, а потом произносит: — Хороший ракурс. Забирается следом за мной на кровать. Его нежные губы касаются моих бедер и поясницы. Руки плавно, но с нажимом проходятся по спине и по талии. Ощущаю горячее дыхание прямо между своих раздвинутых половинок. Кирштайн присасывается губами к моей дырке. Никто другой так не ласкал меня. От этого ощущения я таю, рассыпаюсь на мелкие кусочки. Это очень интимно.  Приятно чувствовать себя самым вкусным деликатесом. Кирштайн издает приглушенный вздох и мычит. Его рот и язык прижаты к моей заднице. Господи боже, блять, как же хорошо. Еще пытаюсь делать вид, что владею инициативой, но тут же сдаюсь: он слышит мои жалкие, похожие на мольбу о пощаде, всхлипы. Кирштайн отстраняется и аккуратно снимает бретельки с моих плеч — одну за другой. Расстегивает застежку на спине. Дальше происходит то, чего я не мог предугадать. Меня толкают лицом в кровать, руки заводят за спину и связывают запястья моим же лифом. Теперь я стою враскорячку головой вниз, а задницей вверх. Полностью в чужой власти. Испытывал ли я когда-нибудь большее возбуждение, чем сейчас? Пожалуй, нет. — Все в порядке? — спрашивает Кирштайн. — Я не так себе это представлял. Он просовывает руку мне между ног и мнет мои причиндалы. Я знаю, ткань насквозь мокрая: мой член истекает смазкой. Кирштайн что, только что облизал свою ладонь и пальцы? — Доверься. Я знаю, чего ты хочешь. Голос Кирштайна тихий и вкрадчивый. От его тембра мурашки бегут по коже. Кажется, будто в собственном теле становится тесно и невыносимо. Хочется вывернуться наизнанку, живот тянет, пах сводит судорогой. Пальцы Кирштайна — сразу два — раздвигают стенки и проникают внутрь. Другой рукой он придерживает трусики, убирая их в сторону. Ноги подкашиваются, хочется выть и скулить. Пальцы давят вниз, массируют. Приходится закусить зубами простынь, чтобы не блажить как потаскушка. Тянусь тазом навстречу, раскрываюсь и подставляюсь под его пальцы, которые скользят внутри меня уже свободно. Выгибаю шею, утыкаясь макушкой в покрывало. Задыхаюсь от ощущений и смотрю на него между своих же раздвинутых ног. Вижу только сильные напряженные бедра и упирающиеся в кровать колени. — И чего же я хочу? Когда Кирштайн отвечает, в его голосе — низком, мелодичном, с сексуальными французскими нотками — слышится улыбка. — Ты хочешь, чтобы я пялил тебя в зад, а ты бы извивался на моем члене и орал как сучка. Угадал? Выпускаю мокрую комканную простынь изо рта и хнычу. Ноги подкашиваются. Волосы налипли к щеке, пытаюсь их смахнуть и трусь лицом. Изнываю от нетерпения. Пальцев становится мало, чертовски мало. — Угадал. Кружевные трусики идут на хер: Кирштайн рвет их руками посередине, остается болтаться только резинка на талии. Слышу плевок, а спустя несколько мгновений мою задницу медленно наполняет членом. Дышу ртом: большой, сука, какой большой. Головка скользит внутрь, а потом покидает меня с влажным звуком. Невыносимо. Он хочет, чтобы я начал его умолять? — Руки не затекли? — интересуется Кирштайн. Молчу и пыхчу в кровать. Просто, блять, вгони его целиком. — Скажи, если будет… чересчур. Чувствую, как меня распирает. Тело трясет от смеси напряжения и возбуждения. Несколько секунд приходится привыкать к этим ощущениям, будто что-то инородное внутри. А потом Кирштайн начинает двигаться, и я сам неожиданно для себя вскрикиваю, когда ощущаю острую горячую волну. Не могу поменять ни позу, ни сдвинуться с места, мои руки зафиксированы за спиной. Тело дергается в темпе, который выбирает Кирштайн. Упираюсь то щекой, то лбом в кровать. Я так сильно растянут, а каждая фрикция будто высекает из меня искру. Боже, боже, боже. — Ты потрясающий, — шепчет Кирштайн. — J'ai envie de toi. От того, как он принимается вздыхать от удовольствия, мне снова хочется вырваться из границ своего тела. Надеюсь, в номерах хорошая звукоизоляция, потому что я, не в силах больше сдерживаться, раскрываю рот и издаю громкий умоляющий стон. Да, это то, чего я хотел. Зачем пришел этим вечером на прием, хотя меня там никто не ждал. Теперь я кричу почти без остановки, потому что член Кирштайна двигается во мне так быстро. И его так много во мне. Я изможден. Я хочу, чтобы он прекратил, и одновременно мечтаю, чтобы он продолжал наполнять меня раз за разом — хлестко, глубоко, врезаясь бедрами в мой зад. — Сука, сука, блять, господи боже! Да, да, да! Кажется, в этот момент я умираю. Из меня выстреливает сперма, всего выворачивает и трясет в оргазме несколько секунд. Я хочу упасть на кровать, но сильные руки держат меня за бедра. Кирштайн, приближаясь к пику, переходит на смесь матерного английского и утонченного французского. И наконец наполняет меня, как чертов круассан. — Тебе было хорошо, mon amour? Кирштайн целует меня в ягодицу. Собирает пальцем то, что из меня, должно быть, течет, и заправляет обратно. Прикрывает мою дырку ладонью, чтобы меня не покинуло больше ни капли. Плохой мальчик. Улыбаюсь ему через плечо и ловлю его довольную улыбку. — Слишком хорошо. Он взмок, так же, как и я, и теперь со своей растрепавшейся прической — некогда идеальной, тщательно уложенной, — выглядит еще сексуальнее. — Хочешь повторить? Утром я просыпаюсь в одной постели с Кирштайном. Похоже, он еще спит. Так даже лучше. Не люблю прощания. Впереди меня ждет душ, а потом — машина до аэропорта. Натягиваю брюки на голое тело — белья на мне больше нет, — бросаю напоследок взгляд на красивое лицо Кирштайна и молча выхожу из номера. Всю дорогу в кармане не унимается телефон, но на этот звонок я отвечать не хочу. Ставлю бесшумный режим. В самолете закрываю уши наушниками и незаметно для себя засыпаю. Моя задница еще долго помнит ночные приключения: Кирштайн побывал во мне трижды. И трижды кончил в меня. Из меня еще подтекает, это не очень комфортно, зато заставляет мысленно вернуться в момент, когда нам обоим было хорошо. Весь следующий день я провожу в ожидании и тревоге. Хорошо, что у меня выходной, только ОФП и физиотерапевт после обеда. Места себе не нахожу. Телефон, который до этого разрывался, теперь предательски молчит, а я хочу увидеть хотя бы смс. Ночью меня настигает бессонница и я несколько часов кряду смахиваю один за другим тупые ролики на экране. Утром спускаюсь в кухню. Хочется занять чем-то голову и руки, поэтому принимаюсь замешивать тесто для вафель. Вафли будут, конечно же, протеиновые. Выливаю смесь на разогретые пластины. Ищу в телефоне трек, который бы поднял мне настроение. Пока листаю Spotify, щелкает замок входной двери. Он пришел. Тот, кто оставил меня в одиночестве в этом большом пустом доме на несколько дней. Слышу шаги, улыбаюсь и чувствую облегчение, как будто с меня спадает корка льда. Запах роз наполняет кухню — он кладет цветы на столешницу. Я каждый раз говорю, что это какая-то бабская история, но он все равно их приносит. Красные розы с шелковыми лепестками, в которые я потом зарываюсь носом и вдыхаю потрясный запах, пока никто не видит. Когда оборачиваюсь, на моем лице уже нет улыбки. Пусть не думает, что я тут только и делаю, что жду его возвращения. Или вспоминаю о нем каждую секунду. Хотя правда в том, что мне сложно пережить даже короткую разлуку. — Chéri. Жан широко улыбается, а потом я замечаю, как он всматривается в мое лицо, словно пытается прочитать мысли. — Как поездка? — спрашиваю я. — Оправдала звание «самого дерьмового лизоблюдского мероприятия из возможных». Это его выражение, не мое. — Все оказалось не так уж и плохо. — Да неужели? — Нашлась приятная компания. Мы все еще смотрим друг на друга, а я думаю о том, наступит ли когда-нибудь момент, когда мое сердце перестанет так колотиться при виде него. — Я скучал, — произносит Жан и наконец стискивает меня в руках. Мы почти год живем вместе, а я никак не перестану плавиться при звуках его голоса. Хочу отдаться ему прямо на этой столешнице, в которую упираюсь задом. Не знаю, что я за человек такой и почему мой рот произносит совсем не то, что я хочу. Вместо того чтобы ответить, что я тоже скучал, спрашиваю: — Будешь вафли? — Конечно. Мы садимся за стол. Он ест мои вафли, говорит, что они délicieux. В этом я поднаторел. Смотрю на его профиль, острый кончик носа, тонкие, растянутые улыбкой губы и мужественные широкие скулы. Я люблю в нем каждую черту — даже дурацкую бородку, которую он отпустил, — и от этого иногда становится страшно. — Мне звонил Армин, — говорит Жан. — Да, мне тоже. Но я ж не дурак. И не взял трубку. — Ты в курсе, что он умеет кричать как ненормальный? Давлюсь вафлей от смеха. Конечно, я в курсе, Жан. Мы же с ним с детства дружим. Армин страшный человек в гневе. — Что он сказал? — Сначала сказал «будь добр, объясни, что это было, мы же договаривались не афишировать». А когда я стал объяснять, проорал мне в трубку «избавь меня от этой чуши» и отключился. Жан выглядит спокойным, как будто его не задела эта ситуация. Как будто он не читал вчера новости, которые сложно было пропустить, если хоть раз зашел в сеть. Интернет знает все, даже то, что было на закрытом приеме. Я немного раскаиваюсь в своей выходке. Мы и правда так не договаривались. На ближайшей пресс-конференции Жану придется ответить на много неловких вопросов. Когда мы поднимаемся из-за стола, он снова ловит меня в объятия. Сжимает мои плечи, целует шею, щеки, виски и наконец губы. — Спасибо, что приехал. Без тебя я бы просто повесился. Только умоляю, больше никогда не проси меня снять его. Даже ради тебя. И сам не снимай. Это делает мне больно. Я понимаю, о чем он. Невольно кручу свою обручалку большим пальцем — теплый кусочек металла, который так много для меня значит.  Удивительно, насколько просто Жану удается озвучивать свои чувства. Он целует меня снова и упирается бедром в мой оттягивающий домашние трико стояк. — Хочу принять ванну. Присоединишься? — Да, только сначала цветы в вазу поставлю. Жан поднимается на второй этаж. Оборачивается на полпути и бросает на меня призывный взгляд, пока я орудую секатором. Жду, когда он скроется за дверью, и нюхаю розы. Шикарно пахнут. Размещаю вазу на столе. Когда-то мы с Жаном стояли по разные стороны от сетки. В тот сезон я взял Индиан-Уэллс, Катар, Мадрид, а потом обошел его на корте имени Билли Джин Кинга. Хорошее было время. И как я его ненавидел тогда. Ненавидел и обожал. Я следил, как его имя от турнира к турниру поднималось все выше по таблице. И наконец оказалось рядом с моим. Не знаю, что на меня тогда нашло, но я плакал в раздевалке после Нью-Йорка. Я выиграл, а мое сердце разрывалось от отчаяния. Моя успешная карьера оборвалась внезапно — из-за травмы ноги. Я до сих пор играю, но вряд ли мне выпадет шанс еще раз выйти на корт против Жана Кирштайна. Теперь уже первой ракетки мира. Смотрю на густой шелковый букет красных роз. И все же — после всего, что я пережил, — я могу честно признаться себе, что счастлив. Прямо сейчас я поднимусь на второй этаж, заберусь голышом в ванну и позволю широким ладоням Жана скользить по моему телу. Убираю секатор и быстро преодолеваю лестницу. Жан лежит в воде, откинув голову на бортик и улыбается, приоткрыв лишь один глаз. Русая прядка волос свесилась на лоб. Мокрый и невыносимо сексуальный.  — Salut, beau. Торопливо раздеваюсь и забираюсь в ванну. Мне и правда сложно, чертовски сложно пережить даже короткую разлуку с ним.