Навсегда

Рассвет еще не успел коснуться горизонта, когда в квартире воцарилась тишина. Не та, что предвещает спокойное пробуждение, а давящая, липкая, обволакивающая. Ли Феликс стоял у окна, вглядываясь в темнеющее небо, где последние звезды угасали, уступая место серой предрассветной дымке. За его спиной, в другой комнате, тихо скрипнула дверь. Это Бан Чан. Он уезжал. Каждый раз, когда Чан уезжал, квартира наполнялась пустотой. Но в этот раз пустота была иной. Она была предвестницей конца. Феликс знал это, чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Он смотрел на машину, медленно отъезжающую от дома, на силуэт Чана, мелькающий в окне, и в его груди разрывалось нечто, похожее на разорванную струну. Он помнил, как впервые увидел Чана. Он был ярким, живым, как солнце, приносящее тепло и свет в его тусклый мир. Чан принёс смех, объятия, заботу. Он стал его опорой, его воздухом, его всем. И теперь, когда этот воздух покидал его, Феликсу казалось, что он задыхается. Дни, проведенные в одиночестве, тянулись как бесконечные ночи. Феликс пытался заниматься обычными делами: готовил, читал, смотрел фильмы, но всё казалось бессмысленным, лишенным ярких красок. Он все чаще ловил себя на мысли, что не хочет этого. Не хочет жить в мире, где Чана нет рядом. Он бродил по квартире, прикасаясь к вещам, которые напоминали о нем. Футболка Чана, забытая на кресле, его любимая кружка, стоящая в шкафу, их совместные фотографии, разложенные на столе. Каждое воспоминание, каждая мелочь была как острый осколок, впивающийся в его сердце. Он пытался говорить с Чаном по телефону, но голос его звучал как-то глухо, отрешённо. Чан был занят, он рассказывал о своих делах, о новых проектах, о людях, которых он встречал. Феликс слушал, кивал, соглашался, но в его глазах отражалась лишь бездна отчаяния. Он чувствовал, что отдаляется, что они становятся чужими. Однажды вечером, сидя в пустой гостиной, Феликс понял, что больше не может. Он не мог больше бороться с этой пустотой, с этой болью. Он посмотрел на свои руки, дрожащие от внутренней борьбы, и решил. Это было решение, принятое не разумом, а отчаянием. Он поднялся, направился в спальню, где еще витал запах Чана. Он сел на край кровати, прижав к себе подушку, которая хранила тепло его любимого. Слёзы текли по его щекам, но в них не было боли, только тихая, опустошающая грусть. Он думал о Чане, о его улыбке, о его смехе, о том, как они любили друг друга. Он хотел, чтобы Чан помнил его. Помнил их счастливые моменты, их мечты, их планы. Он не хотел, чтобы Чан винил себя. Это был его выбор, его решение. Когда наступил рассвет, в квартире воцарилась тишина. Тишина, которую уже ничто не могло нарушить. Ли Феликс ушёл, оставив после себя лишь пустоту и боль. Бан Чан вернулся через несколько недель. Его встретила пустая квартира, тишина, непривычная тишина. Он звал Феликса, искал его, но ответа не было. Он нашел записку. Короткую, написанную дрожащей рукой. “Прости, мой любимый. Я не мог больше. Я люблю тебя.” Чан упал на колени, записка выпала из его рук. Он кричал, плакал, бился головой о пол. Он не мог поверить. Феликс. Его Феликс. Ушёл. Он смотрел на пустую квартиру, на вещи, которые напоминали о Феликсе, и в его груди разрывалось нечто, похожее на разорванную струну. Он потерял его. Навсегда. Он вспоминал их первые встречи, их долгие разговоры, их смех. Он вспоминал, как они мечтали о будущем, о доме, о детях. Всё это теперь было лишь воспоминанием. Воспоминанием о любви, которая оборвалась слишком рано. Чан просидел в пустой квартире до самого вечера, не в силах пошевелиться. Его мир рухнул. Он потерял свою звезду, своё солнце, свой воздух. Он потерял Феликса. В ту ночь, когда город спал, Бан Чан сидел у окна, вглядываясь в темнеющее небо. Он держал в руках маленькое фото. На нём были они. Он и Феликс. Счастливые, улыбающиеся. Он смотрел на улыбку Феликса, и в его глазах отражалась лишь бездна отчаяния. Он потерял его. Навсегда.