Потому что без тебя мне нет жизни

      Хибари Кёя сделал глубокий вдох, открыл глаза и снова развернул письмо. По аккуратно вырванному листку бумаги ползли все те же строчки.       «В моих беспокойных снах я вижу то самое место. Кокуё-лэнд. Ты обещал, что однажды мы встретимся там снова, но так ни разу и не пришёл. И теперь я совсем один в нашем особенном месте. Жду тебя… Кёя».       Больше всего это было похоже на сон или глупый розыгрыш. Само существование подобного письма было абсурдным и совершенно невозможным. И Кёя с удовольствием смял бы проклятую бумажку и выбросил из головы, если бы не одно «но».       «Но» стояло неподалёку, вцепившись ладошками в перила, любовалось видами со школьной крыши и ожидало решения. Хрупкая девчонка с острыми локтями и коленками, волосы собраны в небрежный «ананас» на затылке, правый глаз скрыт повязкой.       Не будь на ней юбки вместо узких брюк, Кёя непременно бы обознался и попытался… он и сам не знал, что именно попытался бы сделать.       Так похожа…       Но не он.       Девчонка откуда-то знала, что во время обеда Кёю нужно искать на крыше, хотя никогда прежде в средней школе Намимори не появлялась. Дрожащими ручонками она протянула конверт и таким же дрожащим голоском тихо пролепетала: «Хибари-сан! У меня для вас послание от моего учителя!» Мир покачнулся, в ушах гулко застучало, и Кёе понадобилась вся его выдержка, чтобы не выдать своего потрясения.       «А учитель не сказал тебе, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, — что за такие шутки положено наказание?!»       Девчонка зажмурилась и сжалась в комок.       «Жаворонок!» — пискнула она, и занесённая для удара тонфа Кёи замерла в воздухе.       «Жаворонок…» — повторил в голове Кёи насмешливый голос из воспоминаний. Голос человека, на которого девчонка была похожа, словно близнец. Голос, который, как думал Кёя, он успешно забыл.       «Учитель… Он велел вам это сказать», — добавила перепуганная девчонка.       Почерк с небрежными завитками можно было подделать. Лист блокнота с принтом из лотосов мог быть простым совпадением — эти дешёвые блокноты продавались в любом супермаркете. Но «жаворонок»…        — Так вы пойдёте со мной? Хибари-сан?       Кёя оторвался от письма и посмотрел на девчонку. Одного несильного толчка хватило бы, чтобы сбросить её с крыши и покончить с этим абсурдом. И тогда приоткрывшаяся дверь в прошлое захлопнется обратно. Вот только… надолго ли?              До Кокуё-лэнда было около часа пути. Кёя мог бы дойти туда с закрытыми глазами: ноги помнили каждый поворот и каждую лестницу. Но он предпочитал следовать за своей провожатой, то и дело поглядывая на неё украдкой.       Таких совпадений не бывает.       Слишком много совпадений подряд.       Удивительно похожа…       Но не он.        — Что-то не так, Хибари-сан? — наконец осмелилась девчонка. Взгляд её не отрывался от носков ботинок, а щёки слегка порозовели.        — И давно он твой учитель?        — Почти полгода.       Кёя остановился так резко, будто налетел на стену. Облегчение было настолько сильным, что на висках выступили капельки пота, а комок нервов внутри расправился и потонул в теплоте.        — Я так и знал. С самого начала я знал, что это ложь, а ты — маленькая травоядная обманщица!        — Ч-что?! — воскликнула девчонка. — Я говорю вам правду! Учитель написал это письмо при мне! Почему вы мне не верите?       Отчего-то эти слова было очень сложно произнести, будто каждая клеточка тела Кёи сопротивлялась этому.        — Потому что Рокудо Мукуро уже год как мёртв.              Единственный глаз девчонки широко распахнулся в изумлении. Сейчас она напоминала Кёе другое травоядное — бесполезного Саваду с его глазами-плошками. Но когда она вдруг нахмурила брови, её решимость вспыхнула так же ярко, как у владеющих Пламенем.        — Но этого не может быть! Конечно же он жив! — выпалила она. — Иначе я бы с вами сейчас не разговаривала!        Полгода назад её сбила машина. Отец толкнул собственную дочь под автомобиль какого-то бизнесмена, чтобы избавиться от конкурента и получить страховые выплаты. Мать дала ложные показания, конкурент отправился за решётку, а выплаты покрыли все долги. Но дочь было уже не спасти. Врачи бились за её жизнь несколько суток. Три четверти её бедных разодранных внутренних органов пришлось удалить, и остатки печени не справлялись с нагрузкой. И девочка бы непременно умерла, если бы не Рокудо Мукуро. Он дал девочке новые органы — иллюзорные. А когда она пошла на поправку, стал учить искусству иллюзий, чтобы она могла позаботиться о себе сама.        — Мукуро-сама — всё для меня, — закончила девочка свою историю и смущённо улыбнулась. — Он дал мне второе рождение и второе имя. Теперь меня зовут Докуро Хром, это анаграмма полного имени учителя. Разве могу я врать о таком?       Кёя лишь пожал плечами. Непохоже, что девчонка пыталась его обмануть. Она искренне верила в то, что говорила. Но не была ли сама её память иллюзией?        — Если же вы с самого начала думали, что всё это ложь… — тихо произнесла девчонка. — Что Рокудо Мукуро мёртв… То почему вы всё равно пошли за мной, Хибари-сан?       Может быть, дело было в том, что наивные травоядные редко осмеливаются задавать каверзные вопросы. А может, в том, что Кёя и сам не задумывался об этом. Не позволял себе задумываться. Но вопрос застал его врасплох настолько, что он даже не смог подобрать для ответа слов.        — П-ф-ф, — сурово фыркнул Кёя и отвернулся.       Если бы девчонка позволила себе хихикнуть или улыбнуться хотя бы уголком рта, наверное, он убил бы её на месте. Но она не улыбнулась, только коротко кивнула и двинулась дальше. Отчего-то в её кивке и мимолётном взгляде мерещилось понимание. Наверное, подумала, что Кёя не устоял перед призрачной надеждой. Пусть и дальше так думает. Дверь в прошлое должна оставаться на замке, как и то, что скрывается за ней.       Так решил для себя Кёя. Но спокойствия это ему не принесло. Всё его естество восставало и вопило о том, что немыслимо позволять травоядному побеждать в споре. Точка в их диалоге должна была превратиться в запятую.        — Он что-то говорил обо мне? — сорвалось с языка Кёи прежде, чем он успел собраться с мыслями. О своих словах он пожалел в следующую же секунду: ведь это означало, что он поверил девчонке, а следовательно, окончательно ей проиграл.       Девчонка помолчала с десяток шагов, словно подбирая слова для ответа.        — Говорил, что вы очень стойкий и упрямый человек, — медленно произнесла она, не оборачиваясь. — Что вас очень трудно будет убедить. Но не потому, что вы упрямый, а потому что вы всегда взвешиваете свои решения и поступаете так, как будет лучше для общества. Говорил, что из-за следования идеалам и правилам вас считают чёрствым. Но его это, кажется, наоборот, восхищает.       Сердце Кёи заметалось в грудной клетке, громко ударяясь о рёбра.        — …а ещё учитель сказал, что вы очень одиноки, хоть и не замечаете этого. Такова судьба всех обладателей пламени Облака. Вы как будто специально пытаетесь оттолкнуть от себя окружающих, делая вид, что они недостойные слабаки. Но мне показалось… у вас бывает такой взгляд… словно это вы считаете себя недостойным.        — Не припомню, чтобы хотел услышать твоё мнение.       Девчонка по имени Хром вздрогнула и сжалась, словно ледяной голос Кёи северным ветром пробирал насквозь.        — Извините, — пискнула она и надолго замолчала.              — Мы пришли, Хибари-сан.       Это были первые слова девчонки за последние полчаса, и притом совершенно излишние. Кокуё-лэнд из воспоминаний Кёи почти не изменился, будто бы время здесь застыло на целый год. Заброшенный парк аттракционов утопал в пышной зелени. Словно скелеты гигантских индустриальных чудовищ, то тут, то там торчали покрытые ржавчиной и гирляндами вьюнка каркасы каруселей. Где-то в глубине парка за кронами деревьев притаилась заколоченная старая школа, при воспоминании о которой Кёю передёрнуло.       И тем не менее, одно отличие было, и весьма странное.        — Почему здесь туман? — спросил Кёя вслух. Стоял сухой и жаркий июнь, солнце палило в зените так, что школьная рубашка липла к телу. Но вокруг Кокуё-лэнда, словно над озером сырым холодным утром, стелилась белая полупрозрачная дымка.       На лице девчонки промелькнула растерянность:        — Не знаю. Здесь всегда туман.        — Всегда, хах… — повторил Кёя полуудивлённо.       Когда началось это «всегда»? Полгода назад, когда у мертвеца появилась ученица? Или прошлым июнем, когда Рокудо Мукуро не стало? Если, конечно, это действительно произошло. Ведь Кёя так и не нашёл в себе силы вернуться в Кокуё-лэнд, чтобы лишний раз убедиться в том, что случилось.       За воротами парка туман стал гуще и плотнее. Несмотря на полное безветрие, он медленно ворочался клубами и завихрениями и расплывался, застилая солнце. Ясный день обратился в сырые промозглые сумерки. Но даже сквозь туман и серость Кёя без труда узнавал каждый уголок Кокуё-лэнда. Каждую беседку, скамейку и клумбу. Что-то тёплое и трепещущее заныло в его груди. Под напором чувств дверь в прошлое со стоном приоткрылась, и в голову нарастающим потоком хлынули воспоминания.              Всё начиналось с приглашения. Рокудо Мукуро был довольно изобретателен во всём, что касалось причинения людям вреда. Своё приглашение он чаще всего оставлял на телах членов дисциплинарного комитета средней школы Намимори, непосредственных подчинённых Кёи. А когда взбешённый Кёя приходил в Кокуё-лэнд, они дрались. Тонфы против трезубца, кулаки против кулаков, Облако против Тумана. Дрались, пока не падали от изнеможения и ран.       Здесь они бились чаще всего. Под случайными ударами локтями, коленями и оружием не уцелело ни единого витража. От красивой застеклённой оранжереи остался лишь металлический скелет с зияющими дырами.       Пару раз Кёя одерживал уверенную победу, и тогда Мукуро подло сбегал, прибегнув к способностям иллюзиониста. Как, например, в тот раз, когда Кёя швырнул его спиной на эту скамью. За год скамейку, конечно же, никто не починил, острые края досок торчали переломанными рёбрами. А память услужливо дорисовывала вдавленное в доски тело Мукуро, его удивлённое лицо, прижатую к горлу тонфу и таинственную улыбку на разбитых губах.       Лестницу, ведущую вглубь парка, Кёя особенно не любил. Однажды он оступился на этих ступенях, и спустя секунду в сантиметрах от его глаз блеснула сталь трезубца, а грудь сдавило колено. Сначала Кёя решил, что Мукуро его убьёт. Когда трезубец не сдвинулся с места — что поглумится напоследок, а потом убьёт. Меж ресниц Мукуро плясали красные и синие всполохи. «Поражение тебе к лицу», — мягко усмехнулся он и отстранился.       «С чего такая милость?» — поинтересовался Кёя, уже поднявшись на ноги и отряхнув брюки.       «А ты думал, что я собираюсь тебя убить? Ох, Кёя… — засмеялся Мукуро, качая головой. Тонкие пряди волос разлетелись по его аристократически бледному лицу. — Даже у лучших хищников охота не всегда заканчивается смертью добычи. И иногда погоня за ней… интереснее финала. Особенно когда добыча сама оказывается хищником и не прочь поживиться, если охотник даст слабину. Тебе же интересно со мной, Кёя?»       Кровь закипала от новой порции адреналина, и Кёя медленно поднял тонфы. Солнце заливало их поле боя…       …а он спускался по ненавистной лестнице, по колени утопая в тумане. Чем глубже в парк, тем сильнее сгущался туман у земли, словно укутывая её белым саваном. Кёе стало не по себе. Могут ли силы обладателей Пламени продолжать существовать в мире после смерти владельца? Могло ли пламя Тумана Рокудо Мукуро захватить Кокуё-лэнд в плен своих иллюзий? Стоило найти малыша Реборна и расспросить, подумал он.       Справа от дорожки из тумана показалась детская площадка. Взгляд Кёи невольно задержался на комплексе из лесенок-лазов. Он готов был ненавидеть себя за это, но в какой-то момент он подумал, что увидит здесь Рокудо Мукуро. Если уж какая-то девчонка удостоилась встречи с проклятым фокусником, то почему бы и нет. Но большое тонкое металлическое кольцо между лестницами пустовало. Словно этот проклятый туман всё поглотил.       «Вао, Кёя, — невольно зазвучал в голове Кёи до боли знакомый голос. — Ты сегодня очень рано. Так не терпится подраться со мной… жаворонок?»       Кёя моргнул. Рокудо Мукуро из его воспоминаний, будто цирковая гимнастка, сидел в металлическом кольце, закинув ногу на ногу и подперев ладонью щёку.       «Жаворонок…»       В то утро Кёя шагнул к нему и сказал:       «Хватит калечить учеников Намимори. Захочешь подраться со мной — пиши здесь».       И протянул блокнот. Тот самый, с принтом из лотосов по углам страниц.       Брови Мукуро дрогнули, и сквозь вечную насмешливую маску на его лице проступило удивление. А затем Кёя услышал тихий смех. Но не снисходительный или торжествующий, как обычно, а какой-то ломаный и растерянный. Будто смеяться Мукуро вовсе и не хотелось, но веселье распирало его изнутри и срывалось с губ, как кипяток, убегающий из кастрюли.       «Что смешного?» — не выдержал Кёя.       «А мне и не смешно, — Мукуро спрыгнул со своего насеста и шагнул навстречу, плавно и грациозно, будто по воздуху плыл. — Мне радостно. Не могу поверить, что ты решил сделать мне подарок».       Следующий шаг — теперь он мог протянуть руку и забрать блокнот. Но вместо этого шагнул ещё раз. И ещё.        «Наверное, я должен подарить что-то взамен?»       Так странно было находиться рядом с Мукуро вне битвы. Все инстинкты Кёи кричали об опасности — пробирало до мурашек, и если бы не годами тренированная выдержка, у него затряслись бы руки.       А потом Мукуро подплыл ещё ближе и поцеловал его.       Ну как поцеловал — неловко ткнулся губами в губы Кёи, мазнув по щеке кончиком носа. На этом поприще Кёе тоже похвастаться было нечем, поэтому он поступил так, как привык: ринулся в атаку.        — …сан!       Никто даже не заметил, что блокнот выскользнул из рук и оказался на траве. Ветер распахнул его и перебрал страницы. На белой нелинованной бумаге распускались розовые и голубые лотосы. Гирлянды из цветов сбегали со страниц и складывались на траве в причудливые завитки.        — Хибари-сан!       И пускай они то и дело сталкивались носами. И пускай больше прикусывали друг другу губы, чем в самом деле целовались. Не было неприятно, не было противно, и с небес не ударила карающая молния.        — Хибари-сан! Очнитесь!       Кёя моргнул. Воспоминание дрогнуло, и реальность беспощадно разорвала его на куски, тающие, словно хлопья сладкой ваты. Всё поглотил белый туман, оставив капельку теплоты и море сожалений. И девочку Хром с перепуганными глазами, настойчиво дёргавшую Кёю за рукав:        — Смотрите! Там!              Из тумана восставали тени. Две зловещие фигуры приближались с разных сторон, с каждым шагом становясь всё менее человеческими. Тонфы сами прыгнули Кёе в руки, а ноги сдвинулись в боевую позицию.       Фигура справа, издававшая тихое рычание, с каждым медленным крадущимся шагом сгибалась всё сильнее, пока не опустилась на четвереньки вовсе. Локти и колени заострились, спина неестественно вывернулась колесом, волосы разрослись на шею и позвоночник, став всклокоченной гривой.       Второй нападавший тоже красотой не отличался. Руки и ноги его истончились и вытянулись, а за спиной вырос извивающийся хвост, похожий на змеиный. Овалы очков сместились к бокам головы и хищно накренились, словно фасеточные глаза гигантского насекомого. Удлиняющиеся пальцы, напоминавшие барабанные палочки, тянулись к Хром. Девчонка встала спиной к спине Кёи и крепко стиснула в руках трезубец. Кёя поморщился: каждый новый элемент её сходства с учителем ранил без ножа.        — Монстры здесь тоже были «всегда»? — бросил он.       Его сарказм девчонка то ли не поняла, то ли проигнорировала.        — Обычно они просто слоняются по парку и ко мне не подходят. Я не знаю, что на них нашло!       Зверь и ящерица неторопливо кружили в тумане, не сводя с Кёи и его спутницы глаз, но не нападали. Они будто охраняли это место, не давая подобраться к сердцу Кокуё-лэнда и его секретам.        — Мне кажется, они реагируют на вас, Хибари-сан, — пробормотала Хром. — Не понимаю… Вы же не чужой! Вас пригласил сюда учитель!       Пригласил, но не для того, чтобы увидеться после разлуки длиною в год, а чтобы закончить то, что не смог при жизни, подумал Кёя. Это было бы вполне в духе психа по имени Рокудо Мукуро. Выдуманная мистическая история с очевидной ловушкой… в которую Кёя бы всё равно наступил. Просто чтобы никто другой не наступил по незнанию.       Туман сгущался в промозглый сырой кисель, становилось тяжело дышать. Будто сам Кокуё-лэнд отвергал Кёю и пытался от него избавиться любой ценой: хоть удушением, хоть с помощью монстров.        — Слабак, — произнёс Кёя. Про себя. Про него.       И бросился в бой.       Своей целью он выбрал ящерицу — проще сразу вывести из строя слабого противника, чтобы спокойно драться один на один с более сильным. Монстр ловко отпрыгнул, сделав сальто назад. Гибкий кончик хвоста обвил Кёю за щиколотку и резко дёрнул вверх, едва не сбив с ног. Повадками своими монстр напоминал не ящерицу, а обезьяну, хитрую и изворотливую. Хвостом он владел превосходно, словно пятой конечностью, и постоянно норовил ухватиться за запястье или сделать подножку. Кёя бил по хвосту, бил по тонким длинным пальцам и ломал их. Они хрустели, словно хворост, а затем за секунды отрастали обратно. Тонфы, кулаки и рубашка окрасились брызгами крови, а монстру всё было нипочём. Он вертелся, уклонялся, нападал, не зная усталости.       На секунду Кёя отвлёкся на второго монстра, чтобы убедиться, что тот не вцепится в спину. На удивление, девчонка Хром вполне уверенно держалась против зверя, парируя удары длинных клыков и когтей взмахами трезубца. Кёя узнавал эти взмахи, он читал её боевой танец, словно старую, затёртую до дыр книгу. Из Рокудо Мукуро вышел неплохой учитель, подумал он. Прямо над ухом клацнул безгубый рот ящера, усеянный острыми треугольными зубами, и Кёя вернулся к своему противнику.       Каким бы изворотливым, быстрым и неубиваемым ни казался монстр, слабое место у него всё же имелось. Ящер не мог регенерировать во всех местах сразу, заметил Кёя, когда одним ударом перешиб ему сразу весь кулак. Сначала отрастал один палец, словно узловатая веточка в ускоренной съёмке, потом второй, и так по очереди. Пока шла регенерация, ящер вертелся и прыгал, а нападал лишь во всеоружии. Такая тактика могла измотать кого угодно, но только не Кёю.       После очередного удара тонфой он сделал вид, что позволил хвосту монстра обвиться вокруг своей щиколотки, а когда ногу дёрнуло кверху, извернулся и нанёс внезапный удар коленом туда, где у людей находилось солнечное сплетение. Кёя не имел ни малейшего понятия об анатомии рептилий, а особенно их нервных узлах, но это сработало. Не давая противнику разогнуться, Кёя занёс руку и всадил длинный конец тонфы глубоко в глазницу. Монстр забился в агонии и заскулил, заскрёб землю, оставляя в ней глубокие борозды. Без особых усилий Кёя провернул тонфу в голове, перемешивая содержимое, и звуки исчезли. Чешуйчатое тело рухнуло к его ногам без движения.       Смахнув пот со лба рукавом, Кёя обернулся…       …чтобы увидеть, как второй монстр выдёргивает из живота Хром длинную петлю кишок, и девчонка с застывшим на лице ужасом падает на колени.       Он не очень хорошо помнил дальнейший бой. Кажется, у него даже не было никакой тактики. Помнил только, как избивал звероподобного мохнатого монстра тонфами, локтями, кулаками, ботинками, а монстр отвечал ему когтями. Как под градом ударов монстр отступал и выл от боли. Как хрустели черепные кости, пока Кёя исступлённо долбил его мордой о каменную ступеньку.       Монстры не подавали признаков жизни. Подождав для верности пару минут, Кёя медленно утёр пот со лба. От непрерывного боевого танца слегка ныли ноги. Рубашка превратилась в рубище с исполосованными в лоскуты рукавами, неглубокие царапины на руках и рёбрах саднило. Сказывалось отсутствие регулярных тренировок в реальном бою с тех пор, как прекратились спарринги с Мукуро.        — Это было невероятно, Хибари-сан. Теперь я вижу, за что учитель считал вас равным себе.       Адреналин ещё бушевал в крови. Прежде, чем Кёя уловил смысл услышанного, он уже стоял в боевой стойке вполоборота, вскинув окровавленные тонфы. Не наброситься на новую угрозу стоило ему, упоённому битвой, огромного усилия воли.       Перед ним стояла Хром, восхищённо прижав к груди кулачки. Глаза блестели, на щеках горел яркий румянец. О том, что буквально несколько минут назад её выпотрошил монстр, напоминало лишь большое кровавое пятно на школьном пиджаке в области живота.        — Я же говорила: у меня иллюзорные органы, — улыбнулась девчонка и приподняла пиджак, демонстрируя впалый, но целый живот. — Даже если их вырвать, я немедленно создам новые. Думали, я обманываю?       Кёя сощурился. Сквозь ресницы контуры живота едва заметно подрагивали.        — А рана?        — Тоже закрыла иллюзией. Так сильно заметно? Надо больше тренироваться, — погрустнела Хром. — Я в порядке, правда. Мне не впервой. Не беспокойтесь за меня.       Последние слова отозвались в груди тупым ноющим жжением. Беспокоиться? За девчонку, которую он знал каких-то полдня? Больно много чести, хотел было скривиться Кёя по привычке. Но на этот раз маской холодности он не смог обмануть даже самого себя.       С какого момента ему стало не всё равно? Когда девчонка посмела его переспорить? Или когда разглядела причину его одиночества? А возможно, когда осмелилась подняться на крышу средней школы Намимори. С причёской Рокудо Мукуро, в его цветах, с письмом, написанным его рукой.        — Идти можешь? Я не собираюсь тащить тебя на себе, — нарочито грубо спросил Кёя.       Но девчонка посмотрела на него так, будто читала между строк, и лицо её озарила обезоруживающая улыбка. И как бы ни старался Кёя, разглядеть в этой улыбке насмешку или издёвку вновь не получалось.       Так похожа…       Но не он.              За туманом была жизнь. Шорохи, скрежеты и склизкие шлепки следовали за Кёей и его спутницей по пятам. Но ни разу не приближались настолько, чтобы за белой пеленой можно было разглядеть издававшие их существа. Демонстрация силы на ящере и звере послужила неплохой защитой.       Кёя шагал впереди, девчонка семенила следом. Проводник ему не требовался — никогда не требовался. Извилистая пешеходная дорожка уводила всё глубже и глубже в парк, где среди деревьев скрывалась заброшенная школа Кокуё. Им туда. Кёя чувствовал это, как птицы чувствуют юг, а растения — солнце. В Кокуё-лэнде не было иного места, которое Рокудо Мукуро мог бы назвать «особенным».       Впрочем, одна беседка была довольно близка.       …Полуторачасовой спарринг закончился тем, что Кёя повалил Мукуро, прижал за запястья к полу той беседки и впился в губы поцелуем. Ему хотелось проверить, будет ли так же хорошо, как в первый раз. Не было так же — было намного, намного ярче. В этот раз в крови бурлил адреналин, и каждое прикосновение почти обжигало и заставляло выносливое несгибаемое тело Кёи трепетать. И Мукуро, такой уставший и запыхавшийся после долгой драки, с разметавшимися по полу волосами, непривычно покорный, хватал губами воздух и губы Кёи.       В тот день они впервые прикоснулись друг к другу. «Руки отпусти», — выдохнул Мукуро. И не вцепился Кёе в горло, вопреки опасениям, а схватился за пряжку ремня. Их пальцы столкнулись и переплелись, даря друг другу грубоватую ласку.       Самый опасный человек в Японии, тот, кто мечтал превратить мир в чистое и красивое море крови, фокусник и психопат Рокудо Мукуро тихо стонал, несдержанно подаваясь бёдрами навстречу руке Кёи и сжимая в ладони его член. Последние остатки разума и воспитания кричали в плавящемся мозгу Кёи, что это неправильно и так нельзя. Но сердце считало совсем иначе, а тело двигалось и реагировало естественно, будто по предопределению природы. Как и при первом поцелуе, всё было правильно и всё было так. Не было отторжения, не было неприязни. Должно — но не было, и небеса по-прежнему не содрогались от божественного гнева. Мир вокруг не перевернулся, и даже, пожалуй, похорошел.        — Хибари-сан?       Голос Хром вновь ворвался в воспоминания, и Кёя затряс головой. Тепло тонкой кожи Мукуро ещё тлело на кончиках его пальцев.        — До встречи с теми монстрами вы как будто не были уверены, что хотите увидеть учителя, а сейчас так спешите. Что-то изменилось?        — Ничего, — криво усмехнулся Кёя. — Ничего не изменилось, он всё так же пытается от меня избавиться. И я собираюсь забить его до смерти, пока он не прикончил ни меня, ни кого-то ещё.       В глазах Хром плескалось осуждение, но возразить она не посмела.        — Почему вы так уверены, Хибари-сан?        — Потому что знаю Рокудо Мукуро дольше, чем ты. И до доброго наставника ему так же далеко, как мне до сестры милосердия.       Что бы сказала добрая и наивная девочка Хром, думал Кёя, если бы узнала, что её драгоценный учитель своими руками покалечил несколько десятков учеников Намимори?       Или что его банда регулярно совершала разбойные набеги на магазины?       Или что он захватил контроль над телом Кёи и заставил сражаться на своей стороне в качестве пушечного мяса, не заботясь о переломах и травмах?       Или что он…              …Взгляд Мукуро расплывался, а кончик языка то и дело облизывал яркие зацелованные губы. Кёя запутался в нём, как в паутине: в длинных тёмно-синих ресницах, в пальцах, осторожно гладивших по щекам, и острых коленях, сжимавших талию почти до боли.       «Ты такой красивый, Кёя, — шептал Мукуро. — Иди ко мне».       «Иди ко мне», — подхватило эхо голосами прошлого.       «Иди ко мне…» — отразилось от бетонных стен.       Стены помнили. Словно гигантский скелет средней школы Кокуё, выступали они из тумана. Разбитые окна зияли чёрными слепыми дырами, из которых сочился белый туман и медленно стекал по стенам. Он был там — источник погодной аномалии, пункт назначения Кёи… в их особенном месте.       Перед крыльцом раскинулась широкая грязная лужа. От соприкосновения с туманом её поверхность подрагивала и слегка дымилась, и откуда-то из глубины, которой на ровном школьном дворе и быть не могло, медленно всплывали и лопались крупные пузыри.       Стоило Кёе коснуться жижи кончиком ботинка, лужа забурлила. Из чёрной грязи выросла фигура очередного чудовища. Завернувшееся в перепончатые крылья, оно напоминало гигантское насекомое с узловатыми членистыми лапками, сложенными на груди. Но не тело делало это создание чудовищем, а голова, как у куклы. На ней даже волосы имелись — тёмно-рыжее девчачье каре. Половину лица куклы занимали огромные пустые глаза, обрамлённые толстыми длинными ресницами, будто щетинками, и покрытые бледно-голубой коркой. Насекомое бездействовало, как и убитые ранее монстры, лишь наблюдало — если, конечно, сквозь корку на глазах вообще можно было что-то видеть.        — Пойдёмте скорее, мне не по себе, — поёжилась Хром и потянула Кёю за рукав. — Может, оно не станет нас трогать…       Они осторожно обошли лужу, стараясь не наступать и держа оружие наготове. Кукольная голова медленно поворачивалась вслед за ними, от жутких немигающих слепых глаз не ускользало ни одно движение. Чудовище наблюдало, не издавая ни единого звука. И даже когда Кёя и его спутница достигли ступенек крыльца, ни лапки, ни крылья существа не дрогнули.        — Фух, обошлось, — выдохнула Хром. — Мы пришли, Хибари-сан… Хибари-сан?       Грязная жижа хлюпнула под ногами Кёи.        — Что вы делаете?!        — Собираюсь избавиться от этой твари, разве не очевидно?       Кёя вскинул тонфы и сделал шаг. Кукольное лицо не шелохнулось.        — Оно же нас не тронуло!        — Нас — не тронуло. Потому что боится. Уверена, что следующего, кто забредёт сюда, оно тоже не тронет? Можешь поручиться за его жизнь?       Хром закусила губу. Она понимала, но не принимала этого. И не осмеливалась перечить сильному, только сжимала кулачки в немом протесте. Типичное травоядное, которому хватает смелости бороться с последствиями, но не хватает духа предотвратить само несчастье, вырвать сам корень проблемы. Разочарование оседало на языке терпкой горечью. Нет, спустя пару часов знакомства Кёя вовсе не перестал думать об этой девчонке как о травоядной. Просто… разглядев её смелость, решил, что она способна на поступки. И ошибиться оказалось куда неприятнее, чем мог ожидать Кёя.       Может быть, из-за его смятения всё и пошло не так.       Его тонфы не достигли цели. Кукла мгновенно изменилась в лице — голубоватые корки оказались веками, скрывавшими зеленовато-синие, как у навозной мухи, фасетчатые глазищи, — и отпрянула. Перепончатые крылья распахнулись и застрекотали, воздушным потоком едва не сбив Кёю с ног. Шесть длинных лапок раскрылись, словно хищный цветок, на их острых концах, напоминавших гарпуны, блеснули неровные зазубрины. Кукольная голова открыла свой крохотный рот и издала пронзительный визг.        — Уходи! — крикнул Кёя девчонке.       Кукла вновь завизжала, и из её рта, вытянувшегося на манер хоботка, вылетело несколько зеленовато-коричневых плевков. Кёя увернулся ото всех — и правильно сделал: слюна насекомого с шипением разъедала камень и асфальт. Опыт обращения с пчёлами и осами подсказывал, что наиболее уязвимое место у насекомых — нежное брюшко, но атаковать в лоб означало быть расстрелянным кислотой в упор или насаженным на острые лапки-гарпуны. Поэтому Кёя перекатился в сторону, рассчитывая подобраться к монстру со спины или хотя бы отвлечь и увести подальше к деревьям, где эта тварь не сможет летать и потеряет маневренность. Но едва путь к школьному крыльцу оказался свободен, монстр, не заботясь о сохранности своих тылов, ломанулся вперёд, стрекоча крыльями.       Бах! — в сантиметрах от головы Хром вонзилась в стену членистая лапа, выбив каменную крошку.       Хрясь! — трезубец соскользнул по хитиновому панцирю, и удар пришёлся плашмя.       Хрусть! — лапа монстра пробила девчонке ключицу и пригвоздила к крыльцу.       П-с-с! — монстр навалился сверху, и его брюхо само насадилось на подставленный Хром трезубец. Брызнул ярко-оранжевый сок, шипя и заливая лестницу.       Ещё громче зашипело насекомое, когда Кёя, оседлав его спину, голыми руками принялся выдирать перепончатые крылья. От ударов тонф кукольное лицо пошло трещинами, а фасеточные глаза смялись, словно картонные. Монстр заметался, заверещал от боли, но лишь глубже насаживался на трезубец, сам себя калеча. Подцепив подбородок куклы тонфой, словно рычагом, Кёя потянул что было сил и вырвал кукольную голову вместе с ошмётками хитина. Тело монстра скрутило судорогой, лапы выгнулись дугой, почти ломаясь в суставах. Правая передняя лапка взметнулась в воздух… а потом несколько раз вонзилась девчонке в грудь.       «Хрясь. Хруп. Хлюп», — подхватило в полной тишине эхо.       Монстр содрогнулся в последний раз, завалился на бок и скатился с крыльца. С влажными шлепками туша пересчитала ступеньки, залитые соками и кровью.       Крови было много. Пробитая ключица… грудина… и шея. Края тёмных зияющих ран мерцали и рябили. Девчонка из последних сил боролась за жизнь, пытаясь наложить иллюзию. Но кровь всё не останавливалась, выливалась толчками. А вместе с ней уходили и силы. Трясущимися пальцами Хром вцепилась в штанину Кёи — единственное, до чего смогла дотянуться. Её губы шевелились, хватая воздух, но вместо слов вырывались лишь всхлипы. Кёя опустился на корточки. Он ничего не мог сделать — только побыть рядом, раз уж она того желала.       Взгляд Хром сфокусировался на нём, она закашлялась, выплёвывая сгустки крови, и с усилием выдавила:        — Ты… виноват.       Перед глазами Кёи заплясали алые пятна, пол покачнулся и ушёл из-под ног. Ресницы Хром дрогнули в последний раз и закрылись, тело обмякло. Вместе с её последним всхлипом пропали все звуки. Мир расплылся и потонул в кроваво-красном океане. На дне океана в руках Хибари Кёи покоилось мёртвое тело. Снова. «Ты виноват».       Так похожа.       Прямо как он.       Он ни слова не произнёс перед смертью. Только смотрел на Кёю очень внимательно, не моргая, и отчего-то слегка удивлённо. Будто не мог поверить, что умирает, и хотел запечатлеть его лицо в памяти на краткие последние мгновения. Спустя год последние мгновения Рокудо Мукуро всплывали в памяти всё так же отчётливо. Как и страх, который никуда не делся.       Страх услышать «Ты виноват» от него.       Первым делом Кёя осторожно высвободил из коченеющих пальцев штанину. Колени не слушались, не хотели разгибаться. Тело Хром было совсем лёгким, как у ребёнка, словно эта девчонка питалась одним лишь воздухом. Кёя оттащил её и усадил, прислонив спиной к стене. Если бы не раны, можно было подумать, будто она спит и видит печальный сон. Подобие покоя было меньшим из того, что Кёя мог для неё сделать.       Для её учителя он не сделал и этого. Он сбежал из Кокуё-лэнда, сбежал впервые в жизни, не совладав с эмоциями, бросил тело Рокудо Мукуро в том виде, в каком того застала смерть, и не возвращался.       Двери школы медленно распахнулись. В тишине их скрип резанул по ушам не хуже воя сирен, выдернув Кёю из пучины воспоминаний. Он вздрогнул и поднял глаза: на пороге никого не было. Это проклятое место будто само приглашало его войти и встретиться с прошлым.       Больше он не станет убегать.              Каждый тяжёлый медленный шаг Кёи оставлял на полу отпечаток и поднимал в воздух облачко пыли. Пыль лежала повсюду, её было так много, что все краски оказались погребены под многолетними слоями серого. Заброшенная школа Кокуё полностью выцвела изнутри, безжизненная и пустая. Единственным светлым пятном была главная лестница. Сквозь дыры в потолке и стенах пробивались солнечные лучи. Откуда здесь было взяться солнцу, если снаружи стоял белый промозглый туман, было загадкой, но Кёя уже ничему не удивлялся.       Между пролётами лестницы тянулись серые гирлянды пыли и паутины. В рассеянном свете они напоминали лезвия гильотины. Кёя словно шагал на эшафот, подготовленный специально к его прибытию. Сомнений уже не оставалось: Кокуё-лэнд наказывал его за грехи.       Наказание началось с той минуты, как он встретил Хром. Её одежда, причёска, её дурацкое письмо — всё будто специально было создано для того, чтобы разбередить душу, всколыхнуть подавленные чувства, поманить — а потом отнять. Хром умирала на глазах у Кёи, опять и опять, максимально жестоко и кроваво, раз за разом заставляя его вспоминать смерть Рокудо Мукуро, снова и снова разрывая ему сердце.       Значило ли это, что Мукуро ненавидел Кёю?       Что хотел только мести и его страданий?       В кармане брюк Кёя нащупал злополучное письмо. «Ты обещал, что однажды мы встретимся там снова, но так и не пришёл. И теперь я совсем один…» — в этих словах было слишком много грусти для того, кто ненавидит. Кёя развернул письмо, чтобы убедиться, и резко остановился, едва не запнувшись о ступеньку. Листок с принтом из лотосов был совершенно чист. Заветные строки исчезли, будто их никогда и не было. Кёя бессильно стиснул зубы и смял листок в кулаке. У него отняли даже это. Таинственное послание было всего лишь простенькой иллюзией девчонки, на которую он купился. Как же сильно, оказывается, ему хотелось обмануться… Как же сильно хотелось обернуть время вспять.       Погружённый в свои мысли, Кёя добрёл до нужного этажа и вздрогнул, подняв глаза. Яркое цветовое пятно посреди окружающей серости его почти ослепило. Перед ним стоял мальчик лет пяти в шапке в виде круглого красного яблока, такой огромной, что, казалось, вот-вот перевесит и упадёт вместе с ребёнком. Мальчик совсем не выглядел напуганным или потерянным, он с интересом разглядывал Кёю, ковыряясь в носу мизинцем.        — Ты что тут делаешь? — спросил Кёя.        — Гуляю, — ответил мальчик спокойным, слегка гнусавым голосом.        — Здесь опасно. Где твои родители?        — Опасно? — от удивления мальчик даже вытащил палец из ноздри. — Надо сказать сестрёнке М.М., она осталась ждать меня на крыльце!       Кукольная голова. Хоботок. Шипастые лапы-клинки. Оно не нападало не из страха. Оно уже пообедало сегодня.        — Твоей сестрёнки, — качнул головой Кёя, — больше нет. Её сожрал монстр.        — Монстр?       Мальчик сощурился, и в его ярко-зелёных глазах промелькнуло нечто совершенно недетское и пугающее, похожее на снисходительность:        — Так значит, вы видите монстров…       Осознание накрыло Кёю через пару секунд. Лёгкие резко сдавило в тисках — ни вдохнуть, ни выдохнуть, голова закружилась.       Ящер, зверь и насекомое. Мерзкие создания, порождённые туманом Кокуё-лэнда. Ни один из них не нападал первым. Каждый раз Кёя сам начинал бой, потому что придерживался принципа «лучшая защита — это нападение». Они были потенциальной угрозой, и Кёя их убил, так, как поступал всегда. Если бы он не был так ослеплён погоней за вчерашним днём, если бы только мог предположить о коварстве белого тумана…       «Ты виноват».       Кёя вдохнул и выдохнул, лёгкие горели, словно в них подбросили углей. Эти монстры были проверкой, насколько он усвоил урок. А он провалил все три теста один за другим. Он убил трёх невинных людей, видя в них монстров, и каждая победа в бою обернулась наказанием и утратой.        — Где он, — ровным голосом спросил Кёя. В нём уже не осталось сил на эмоции.       Мальчик-яблоко задумчиво продолжал углублять тоннель у себя в носу.        — А если не скажу, вы меня тоже убьёте? — наконец спросил он.       В воображении Кёи его тонкая шейка ломалась, словно ветка, и голова в дурацкой шапке гигантским яблоком катилась по лестнице до самого крыльца, поднимая килограммы пыли. Прогнав эту картину из головы, Кёя обогнул мальчишку, лишь слегка задев рукавом пиджака, и быстро зашагал по коридору. Сквозь шорох шагов ему мерещилось негромкое детское хихиканье, но он не оборачивался.              За единственным во всей школе окном с уцелевшим стеклом клубился туман. Остальной кабинет ни капли не изменился с тех пор, как Кёя его покинул, словно время не властно было над этим уголком вселенной. Границы серого царства пыли кончались на пороге, и начинался свой, местный беспорядок. На конкурсе отелей их «особенное место», наверное, не смогло бы набрать и одной звезды из пяти. Ворованная вредная еда, сваленная в кучу на столе у стены. Пустые сплющенные банки газировки, обёртки сладостей и пакетики из-под чипсов под ногами. Голубые облезлые обои, исцарапанный пол, напоминавшие о битве с Савадой Цунаёши. Синий диван-книжка у дальней стены с разбросанными подушками и простынями.       Не хватало в этом месте лишь одного — брошенного на диване тела.       Тело стояло у окна, вглядываясь в туман, и притворялось, что совсем не замечает гостя. Волосы, собранные в «ананас» на затылке, тонкие школьные брюки и пиджак в облипочку, небрежная осанка — всё выглядело до того настоящим, реальным, что у Кёи защипало в глазах. Он не смел подойти — просто стоял и смотрел, а в душе бушевал ураган.       Спустя целую вечность в молчании человек у окна всё же сжалился и обернулся. Разноцветные глаза Рокудо Мукуро блестели, а на губах играла мягкая улыбка, опасная и до невозможности притягательная.        — Здравствуй, Кёя, — сказал он тихо и немного торжественно, будто важному судьбоносному гостю.       К нему влекло, неудержимо, отчаянно. Коснуться, ощутить теплоту кожи, сцеловать улыбку с губ — обмануться снова, хоть на мгновение. Кёя стиснул кулаки, подавляя дрожь во всём теле. Если бы он сделал хоть шаг, то наверное, рухнул бы на колени, а это последнее, что ему хотелось бы делать перед Рокудо Мукуро.        — Тебя нет. Ты просто иллюзия, — выдавил он.       Мукуро издал тихий беззлобный смешок.        — Ну конечно же меня нет.       Стало так тихо, что можно было услышать звон разбившейся последней надежды.        — Потому что ты убил меня, Кёя.              «Ты такой красивый, Кёя, — шептал Мукуро. — Иди ко мне».       Они переспали прямо на этом диване. Смазки не было, тормозов и сомнений — тоже. Даже если бы на них упал метеорит или сошла лавина, едва ли бы это их остановило. С каждым толчком, с каждым скрипом старых пружин, с каждым стоном на губах Кёя проникал в Мукуро всё глубже, брал жадно, целовал везде, докуда дотягивался. А Мукуро проникал в него — окружая прикосновениями, заполняя собой все чувства и мысли, пропитывая собой.       Глядя на расслабленное тело, которое исступлённо ласкал каких-то несколько минут назад, и ловя на себе взгляд томно прикрытых глаз, Кёя не мог поверить, как дошёл до такого. Как он, глава дисциплинарного комитета, докатился до того, что лёг в постель с преступником и психопатом, врагом своей школы и города. Как вообще позволил им настолько сблизиться… Он должен был защищать Намимори от таких, как Мукуро, а не вступать в отношения! До чего же глупо всё получилось… Словно медленный яд, Рокудо Мукуро давным-давно проник в его тело и разум, как впитывается в бумагу чёрная тушь, а Кёя и не заметил. Слишком был окрылён новыми чувствами и сиюминутными слабостями. В голове уже крутились мысли о завтрашнем спарринге, а внизу живота теплело от предвкушения вероятного продолжения.       Чтобы исцелиться от яда, нужно в первую очередь избавиться от источника его поступления в организм. И Кёя избавился.        — Убил, — кивнул он. — И сделал бы это снова.        — Да вижу, — вздохнул Мукуро. — Ты был жесток с моими ребятами, знаешь ли.        — Где вообще ты достал этих прихвостней? Из преисподней призвал?       Мукуро покачал головой:        — Долго объяснять.        — А ты попытайся.        — Тогда… может, присядем?       Сидеть рядом с ним на том самом диване, вот так просто, оказалось почти невыносимо, как на физическом, так и на эмоциональном уровне. В груди Кёи что-то непрерывно кричало от боли, но усилием воли он заставил себя слушать другой голос.        — Ты знал, что на месте Кокуё-лэнда когда-то было заброшенное древнее кладбище?       Кёя покачал головой. Кого волнует, что одно заброшенное место стало другим заброшенным местом. Удивительно, что Мукуро вообще подобным интересовался.        — Лет двести назад здесь жила целая община сектантов. Они верили в какого-то демона и пытались призвать его воплощение с помощью жертвоприношений и кровавых ритуалов. Местному сёгуну это не понравилось, и всех сектантов, включая детей, — Мукуро провёл ладонью по шее, — перерезали. И закопали на этом самом месте.       Он определённо делал это специально, наблюдая за реакцией. О нет, Кёя прекрасно помнил свои пальцы на этой тонкой шее, дёргающийся кадык и удивлённые глаза. И полное отсутствие сопротивления. Мукуро даже не попытался его остановить, и это до сих пор не поддавалось никакому пониманию.        — Видимо, какие-то из ритуалов всё же работали, потому что с тех пор это место считалось в народе проклятым. В девяностых один амбициозный мэр решил избавиться от суеверий, разровнял кладбище и построил на его месте школу и парк. Школа не проработала и десяти лет. После череды загадочных смертей и пропаж учеников её закрыли, а следом разорился и парк. Я просто не смог пройти мимо такого сокровища. Это место буквально пропитано потусторонней энергией.        — Собирался присвоить его силу?        — Изучить, а после использовать в своих целях или поглотить. А вместо этого оно поглотило меня, — усмехнулся Мукуро. Как он мог так легко шутить о своей смерти? — И не только меня.       Взгляд Кёи метнулся в угол, откуда донеслись тихие шаги. Чтобы войти, Хром не потребовалось даже открывать дверь. Её школьная форма из зелёной стала тёмно-коричневой, целиком пропитавшись кровью.        — Хибари-сан, — В её единственном глазу было столько немого укора, что можно было захлебнуться. — Вы нашли то, что искали?       «Прости», — пульсировало в голове Кёи.        — Как давно она мертва? — спросил он вместо этого Мукуро.       Хром отшатнулась. Контуры её тела едва заметно замерцали, словно помехи на экране.       — Так нечестно, Кёя. Ты всё спрашиваешь и спрашиваешь, а ведь мне тоже очень любопытно. Скажу, если ответишь на мой вопрос, — на лицо Мукуро вернулась кокетливая улыбка, но глаза совсем не смеялись.       Он закинул ногу на ногу, нарочито небрежно и расслабленно, и, склонив голову набок, спросил:        — Почему ты убил меня, Кёя?       Издав полузадушенный писк, Хром закрыла лицо руками и застыла от ужаса. Только обезумевший взгляд её метался меж растопыренных пальцев.        — Потому что ты был угрозой для Намимори и её жителей, — ровно и без заминки ответил Кёя. — До сих пор не понимаю, почему Савада Цунаёши решил не сдавать тебя Вендиче и оставил на свободе. Если бы ты решил нас предать и сумел повторно захватить тело Савады, тебя остановила бы только сброшенная ядерная бомба.        — Прикрываешься заботой о своих любимых травоядных, — хмыкнул Мукуро. — Ты ни капельки не изменился, знаешь? Что ж, вот мой ответ: полгода назад эту девочку сбил и переехал автомобиль, и она умерла в госпитале в паре кварталов отсюда. Среди живых её удерживает только уверенность в собственном существовании и воля этого места.        — Учитель? — голос девчонки дрожал от слёз, а по телу пробегали помехи.       Мукуро покачал головой.        — Прости, моя милая Хром. Я тебя не спасал. Лишь сделал так, чтобы ты могла пожить подольше и быть мне полезна.       Заломив руки, тонкая маленькая фигурка дрожала и распадалась на пиксели и кусочки кадров. На бледном личике расцветали язвы и тёмные пятна.        — Это неправда. Даже в последнюю минуту вы говорите неправду… Вы заботились обо мне, потому что были очень одиноки, Мукуро-сама.       Её тело таяло в воздухе, словно кисть невидимого художника стирала её со слоя в графическом редакторе.        — Я прощаю вас, — прошептали губы Хром, пока в них ещё оставались пиксели.              Некоторое время Мукуро просто смотрел в пустоту. В тишине было слышно, как шелестит на ветру листва и далеко-далеко гудят автомобили. За пределами мёртвой школы с её мёртвыми обитателями жизнь била ключом.        — Зря ты так с ней, — наконец произнёс Мукуро с укором. — Это место забирает себе души, страдающие от несправедливости судьбы. Мы похожи с этой девочкой. Её предали родители, а меня...        — Почему ты не сопротивлялся? — перебил его Кёя. Судьба девчонки интересовала его намного меньше собственных вопросов без ответа, скопившихся за год разлуки. — Ты же мог меня остановить!       Мукуро соскользнул с дивана и прошёлся взад-вперёд по кабинету, сцепив пальцы на затылке, с крайне задумчивым лицом.        — Ты, наверное, не поверишь мне, Кёя, — произнёс он и замялся, — но попробуй, пожалуйста, допустить хоть на мгновение, что я… влюбился. Влюбился так сильно, что потерял голову и забыл обо всём на свете, в том числе об осторожности. Мне даже казалось, что ты отвечал мне взаимностью, и поэтому я доверился тебе. Скажи, ты любил меня, Кёя?       Можно ли считать необходимость видеть кого-то каждый день любовью? А наполняющий сердце восторженный трепет, полный предвкушения, при встрече? А желание прикасаться, чтобы причинить хоть боль, хоть ласку, лишь бы коснуться? Кёя не знал верного ответа, но знал единственный правильный:        — Нет, — покачал он головой.        — Правда? — переспросил Мукуро. Его глаза померкли.        — Моя очередь спрашивать. Зачем ты позвал меня сюда?        — Разве это не очевидно? Потому что очень сильно хотел тебя увидеть. Если ты не понял, я, вообще-то, тебе только что в любви признался.       К своему стыду, Кёя почувствовал, как начинают полыхать кончики ушей.        — Ты хотел меня увидеть даже после того, как…       Мукуро отвёл глаза.        — В тот день ты сказал, что из-за траура завтра не будет занятий и ты придёшь опять. Но ты не пришёл. Я надеялся, что ты захочешь хотя бы похоронить моё тело, но не получил даже этого. Ты решил, что ничего не должен, раз меня больше нет. Почему ты убил меня, Кёя?        — Я ведь уже ответил, — не сдержал Кёя удивлённого изгиба бровей.        — Это был неполный ответ, — Голос Мукуро вдруг стал вкрадчивым, пробирающим до мурашек. — Почему? Только из-за своих травоядных? Я имею право знать.       Кёя задумался, собирая мысли в слова. Первой названной причины было недостаточно? Что ещё хотел услышать от него Мукуро? И что он чувствовал сам?        — Потому что травоядным нужен пастух, чтобы оберегать их от хищников вроде тебя. Я… — сглотнул Кёя; слова приходилось выдавливать из глотки силой, — позволил себе слишком сильно сблизиться с хищником.        — И решил, что так ты больше не сможешь их защитить?        — Что если буду проникаться хищником и дальше, то и сам из пастуха стану хищником. И тогда травоядные обречены.        — А ты уже пробовал оставить их, Кёя?       Он отчаянно пытался увидеть привычную иронию в уголках губ или в смеющемся взгляде из-под ресниц. Но Мукуро был абсолютно серьёзен, и в глазах его впервые теплилось нечто похожее на сочувствие. Его сочувствие, его жалость резали больнее металла.        — Так ли уж сильно твои травоядные нуждаются в защите? Что, если они способны постоять за себя самостоятельно? Нет ничего плохого в том, чтобы хоть раз в жизни сделать то, чего хочешь ты, а не то, что диктуют дурацкие правила, которые ты сам себе придумал.       Мукуро шагнул ближе, оказавшись между коленей Кёи, и осторожно провёл костяшкой указательного пальца по его щеке. Рука была тёплой, совсем как живая, из плоти и крови, а Кёя — слишком потрясён, чтобы отстраниться. Каким-то чудовищным усилием воли он смог подавить порыв потянуться за рукой и коснуться губами. Внутренний крик истерзанной души стал таким громким, что заглушал почти всё, даже грохот сердца в ушах.        — Ты должен был хотеть мести, разве нет? — пробормотал Кёя, едва слыша себя.        — Мести? — Мукуро на секунду задумался, приложив палец к губам. — Ну… вообще-то, в первое время после того, как это место воплотило меня в этой форме, я и правда этого хотел. Я был очень обижен и зол на тебя, знаешь ли. За то, что убил меня, и за то, что бросил, и что так ни разу и не пришёл. Я набирался сил, придумывал, как бы мне покинуть Кокуё-лэнд или наоборот, заманить тебя сюда. Но спустя время у меня появилась Хром, и пообщавшись с ней, я кое-что понял. Даже если у меня получится отомстить, это ничего не изменит, не вернёт меня к жизни и не обратит время вспять.       В уголках глаз защипало, и Кёя опустил голову. Но Мукуро не позволил — взял лицо в свои ладони и приподнял за подбородок, не давая отвернуться и спрятаться.        — Я же вижу, что ты несчастен. И отчасти меня это радует — задыхаться очень страшно и неприятно, если ты не знал. Ты заслужил. Я ведь прав?        — Заслужил, — прошептал Кёя.       Пальцы Мукуро перебирали волосы у него на висках с невыносимой нежностью.        — Но видеть тебя таким почти так же неприятно, как смерть. Я не знаю, что делать. Я не хотел, чтобы всё закончилось вот так.        — Мне… жаль.       Непривычное слово обожгло губы Кёи. Он не помнил, говорил ли вообще это слово хоть раз в жизни.        — Почему ты убил меня, Кёя?       Его лицо отражалось в глубоких глазах Мукуро, разбиваясь на кусочки светлыми пятнышками бликов в точности так же, как разлетался осколками он сам.        — Потому что всё, во что я верил половину сознательной жизни и к чему стремился, стало значить меньше, чем один-единственный человек. Связать себя с тобой значило предать всё, что казалось нерушимым и правильным. И я… не смог. Я испугался, что если выберу тебя, моей репутации придёт конец, и ни одно травоядное больше не увидит во мне пастуха, только хищника. Я не поверил в нас. Мне казалось, что есть лишь один рациональный выход — избавиться от ненужных чувств. Но раз за разом ноги несли меня в Кокуё-лэнд, к тебе. В тот день мне было хорошо как никогда, но потом меня накрыло отчаяние. Я почувствовал, что если не покончу со всем сейчас, не смогу выбраться из твоих рук никогда. И тогда я вырвал свои проблемы с корнем, а долг защитника Намимори послужил мне удобным прикрытием и оправданием, чтобы заткнуть совесть. Если бы я раньше понял, что корень проблемы лежал не в тебе, а во мне, если бы знал, что станет в тысячу раз больнее, этого бы ни за что не случилось. Я… просто трус, не заслуживающий твоей жалости.       Мукуро моргнул, и влажных бликов в его глазах стало так много, что все отражения исчезли.        — Ты ещё любишь меня, Кёя?        — Я не знаю… — прошептал он и крепко зажмурился.       Но выступившей на глаза влаги было так много, что она прорвалась сквозь сжатые веки и побежала по щекам. Обвив руками талию Мукуро, Кёя притянул его к себе и зарылся лицом в живот, лишь бы спрятаться от всего мира, любой ценой. Мукуро охнул, будто получил удар под дых, но не отстранился. Его пальцы продолжали осторожно перебирать волосы Кёи и гладить по голове. Руки были тёплыми, он весь был тёплым, и уже совсем неважно было, жив он или мёртв, существует ли на самом деле или только в воображении. Тело Кёи больше не подчинялось разуму: трясущиеся пальцы расстёгивали пиджак Мукуро, а губы целовали плоский живот через ткань футболки. По полу, по ножкам дивана змеились вьющиеся стебли и пытались карабкаться по стенам. Набухшие бутоны немедленно распускались, становясь розовыми, лиловыми, белыми и жёлтыми цветками лотосов. Иллюзорные лепестки кружились в воздухе, словно в дни любования сакурой, опадая на сброшенную одежду.       Кёя опустился на диван, увлекая Мукуро за собой. Даже если бы в него сейчас ударили все карающие небесные громы одновременно, он бы не остановился. Наконец-то всё снова было правильно, всё было так.              Когда Кёя открыл глаза, в постели он остался один. Мукуро не было ни на диване, ни в кабинете, одежда исчезла, и даже простыни успели забыть тепло его тела.       За окном сияло яркое солнце и пели птицы, любимые Кёины канарейки. Загадочный белый туман рассеялся без следа, будто его и не было.       Будто ничего не было.       Пустота в груди Кёи, с которой он провёл последний год, тревожно заныла снова. Нет, нет, нет… Это проклятое место не могло с ним так поступить! Дать надежду — и снова так жестоко её отобрать!       Могло, мрачно ответил сам себе Кёя. Как уже сделало это дважды, когда убивало у него на глазах Хром.       Он панически заметался по кабинету, попутно натягивая брюки с рубашкой, в поисках хоть малейшей зацепки, и очень скоро её нашёл. На подоконнике лежал листок бумаги, придавленный камушком, чтобы не сдуло. Свежевырванная из блокнота страница с принтом из лотосов содержала всего два слова:       «Живи счастливо».        — Идиот… — шептал Кёя, пока пальцы нервно комкали листок, и думал, чего он больше хочет: выкинуть записку из окна или порвать на мельчайшие клочки и сжечь. Больше всего хотелось швырнуть её в лицо Мукуро и прокричать, что никакие слова не способны его заменить.       Снизу с улицы донёсся тихий скрип, и Кёя выглянул в окно. Его словно окатило тёплой водой, и воздушный шарик тревоги в груди сдулся обратно. Скрип доносился со школьной площадки. Прямо под окном Рокудо Мукуро медленно покачивался на качелях, поникший и погружённый в свои мысли.       «Живи счастливо», — написал он, будто прощался навсегда.       Но разве может быть счастье там, где не будет его?       Точно идиот…       Оконные рамы ссохлись и не поддавались, и Кёя едва не выдавил стекло, пытаясь их сдвинуть. Наконец окно распахнулось, впуская свежий ветер. На громкие звуки Мукуро никак не отреагировал, не обернулся, чтобы увидеть фигуру на подоконнике, даже не шевельнулся.       Кёя шагнул вперёд.              *****       В коридоре раздавались голоса. Если бы школа Кокуё была одушевлённой, она бы очень удивилась тому, что какие-то мальчишки опять пришли будить её от вечного сна.        — Смотрите, нам сюда! — громко воскликнул Ямамото Такеши.        — Кошмар, сколько же тут пыли и грязи. Когда вернёмся, я сутки из душа не вылезу, — проворчал Гокудера Хаято и громко чихнул.       Дверь кабинета распахнулась.        — Хибари-сан! Хибари-сан, вы здесь? — позвал Савада Цунаёши.       Кабинет, к которому привела их дорожка из отпечатков среди моря пыли, встретил их следами пребывания человека. Только судя по виду, всем этим старым бумажкам и фантикам было по меньшей мере несколько лет. На полу виднелось множество относительно свежих отпечатков, а сквозь распахнутое настежь окно гулял ветер. После прогулки под ярким летним солнцем воздух в кабинете был на удивление прохладным.        — Ох, твою же мать… — пробормотал Гокудера.        — Э-э-это что, труп?! — пискнул Цуна и попятился от дивана. — Кажется, меня сейчас стошнит…       Гокудера подошёл поближе, брезгливо морщась. Ямамото отвернулся — зрелище и правда было не из приятных, и его обед попросился наружу. И тогда он кое-что заметил.        — Труп довольно старый, не меньше года, — доложил Гокудера. — Вон как его обглодали кошки с птицами.        — Пожалуйста, давай только без подробностей, — булькнул Цуна.       Ямамото шагнул к окну, заслоняя от друзей спиной свою находку. На подоконнике и раме виднелись пыльные отпечатки ботинок.        — И каким лядом сюда понесло этого грёбаного Хибари, — продолжал ворчать Гокудера. — Мне хватило одного раза, когда мы пришли сюда разобраться с тем психопатом Мукуро. Ненавижу это место, до сих пор передёргивает.       Убедившись, что всё внимание друзей обращено к трупу, Ямамото украдкой выглянул из окна. Он не выдал себя ни вздохом, ни дрожью, лишь глаза расширились и потемнели.        — Помнишь, какой позавчера был день? — тихо спросил Цуна.        — Девятое июня. Вторник, — Гокудера неопределённо пожал плечами. — Извините, Десятый, я ещё не все японские праздники выучил наизусть.        — Позавчера был год, как Рокудо Мукуро пропал без вести.        — Думаете, исчезновение Хибари с этим как-то связано?        — Не знаю, — помотал Цуна головой. — Просто почему-то в голову пришло.        — Значит, связано, — нахмурился Гокудера.       Не дожидаясь, пока интуиция Вонголы подскажет Цуне что-то ещё, Ямамото быстро вытер подоконник краем футболки.        — Может, поищем Хибари в других местах? — предложил он. — А сюда вызовем полицию. Пусть она разбирается с трупом.        — Да, давайте, — с облегчением закивал Цуна и почти выбежал в коридор. Им с Гокудерой явно не терпелось оказаться как можно дальше от бывшего логова Рокудо Мукуро под любым предлогом.       Но прежде, чем покинуть кабинет, Ямамото вернулся и закрыл за собой окно.        — Чтобы животные не растащили то, что ещё осталось от бедняги, — выдал он в ответ на вопросительный взгляд Гокудеры.              *****       Туман вокруг стал таким плотным, что казалось, поставь на него ногу — не провалишься. Видимость сократилась до нескольких метров. Впрочем, далеко смотреть и не требовалось: всё, что нужно Кёе, было уже перед ним.       Столбики качелей утопали в молочном тумане, клубившемся, словно пар над горячими источниками. Выглядело почти романтично: качели вместе с Рокудо Мукуро будто парили в облаках. Только вот у самого Мукуро вид был неважный: сгорбленная спина, острые лопатки, опущенные плечи. Даже вечный «ананас» на затылке наполовину рассыпался и поник.       Кёя старался ступать как можно тише, и его шаги потерялись за скрипом качелей. Только когда между ними оставалось меньше метра, Мукуро почувствовал чужое присутствие. Плечи вздрогнули, позвоночник напрягся, ладони с силой оттолкнулись от сиденья. Он вскочил и развернулся так быстро, будто во время спарринга. В его глазах плескалось такое сине-красное безумие, что на мгновение Кёе показалось, что он вот-вот выхватит трезубец. Но Мукуро стоял и смотрел на него, смотрел не отводя взгляда и почти не моргая. Этим взглядом можно было растопить все льды Антарктиды и испепелить моря.        — Почему, — наконец сорвалось с губ Мукуро, когда дыхание вновь стало ровным и глубоким. Его голос сломался, как ломается последний рубеж обороны и надежды.       Болезненная нежность затопила Кёю изнутри, в горле пересохло, а глотку сдавило, не давая выдавить ни слова. Ему потребовалось несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы не сойти с ума. Хотя, наверное, он уже сошёл, но это больше не имело значения.        — Потому что без тебя мне нет жизни.