Лучше тебя убить

Дождь хлестал по крыше спортзала «Олимп», как барабанная дробь перед казнью. Юра Исаковский прислонился к прохладной кафельной стене раздевалки, пытаясь вдохнуть. Каждый вдох обжигал горло, а в глазах плясали лихорадочные искры. До дома... – единственная связная мысль пробивалась сквозь жар. Добраться, рухнуть на кровать и выключиться... — Исаковский! Тихонов! Ко мне! Сию секунду! – Голос тренера Геннадия Петровича пробил туман в голове Юры, как нож сквозь марлю. Холодный, рубленый, не терпящий возражений. Капитан команды, Илья Тихонов, уже стоял перед тренером, спина напряжена в струну, подбородок дерзко поднят, но в карих глазах – вспышка тревоги. Он знал, что этот вызов не сулит ничего хорошего. Юра, спотыкаясь, двинулся следом, его мир сузился до необходимости не рухнуть здесь же, на скользкий пол. Кабинет встретил запахом старой кожи, ламината и чего-то едкого – то ли дезинфекции, то ли пота. Геннадий Петрович не предложил сесть. Он стоял, как монумент, его взгляд, тяжелый и непреклонный, скользнул от Ильи к Юре, который еле держался на ногах, опираясь о косяк двери. Капитан инстинктивно отодвинулся на полшага – подальше от источника заразы и проблем. — Исаковский, – тренер констатировал без тени сочувствия, – ты выглядишь как выжатый лимон, по которому проехал асфальтоукладчик. Тихонов, это твой новый блокирующий. Через три дня – «Спартак». Без его блока на передней линии мы – фарш. Он ткнул пальцем в сторону Юры. – Его съемная конура – час езды в пробках. Хозяйка бьет тревогу – боится, что он свалится там один, и ей разгребать последствия. Скорая, больница, бюрократия – нам это не нужно. Вылет из турнира обеспечен. Илья почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Желудок сжался. Нет. Только не это. Не он. Не у меня... Он попытался протестовать, голос звучал хрипло: — Геннадий Петрович, я не сиделка! Он же меня ненавидит! И я его! И он... он же москвич! – Последнее прозвучало почти по-детски обидно. Тренер отрезал, как скальпелем: — Рома Субботин живет с младшей сестрой и бабушкой – рисковать нельзя. Костя в общаге – там ад кромешный и микробов в сто раз больше. Остальные – либо с семьями, либо слишком далеко. Ты живешь один. В десяти минутах от зала. Безупречный порядок. Его взгляд скользнул по безукоризненной форме Ильи. – Идеальные условия для восстановления ценного актива команды. Илья открыл рот, но тренер был неумолим. Он сделал шаг вперед, нависая над столом, его голос упал до опасного шепота: — Капитан отвечает за команду везде, Тихонов. Не только на паркете. Кризис? Прекрасно. Докажи, что можешь вывести из него команду. Любыми средствами. Пауза повисла, звенящая и тяжелая. – Или мне напомнить о твоих ошибках на последнем сборе? О том, как ты проиграл ключевую подачу из-за своей горячности? Капитанская повязка – не пожизненный титул. Ее носят те, кто может принимать любые решения ради победы. Даже неприятные. Не заставь меня усомниться в твоей способности это делать. Угроза повисла в воздухе густым, удушливым смогом. Капитанская повязка. Все, ради чего Илья пахал, терпел, глотал унижения от отца. Его статус. Его щит. Его всё. Без нее он был бы никем – слабаком, позорищем, как твердил отец. Лицо Ильи побелело, скулы резко выступили. Он кивнул, коротко, резко, не в силах вымолвить слово. — Приказ, Тихонов, – Геннадий Петрович отчеканил. – Не подведи команду. Не подведи меня. Поставь его на ноги к четвергу. Он махнул рукой в сторону Юры. — Исаковский, ты едешь к Тихонову. Считай это... экзаменом на лояльность команде. Дверь кабинета захлопнулась. В раздевалке повисла тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Юры и сдавленным, яростным стуком сердца Ильи. Капитан медленно повернулся. Его лицо было искажено гримасой бешенства и глубочайшего унижения. Он шагнул к Юре, сжимая кулаки до хруста костяшек. — Слышал, Исаковский? – Голос Ильи был низким, шипящим, как воздух из проколотой шины. – Ты теперь мой «экзамен на лояльность». Мой крест. – Он остановился в полушаге, его дыхание горячим паром касалось лица Юры. – Знаешь, о чем я думаю? Что лучше бы тебя пристрелил тут же и нашел нового блокирующего. Сибирского. Морозоустойчивого. Который не чихает на стратегию и не разваливается как тряпка! Было бы дешевле, быстрее и... в миллион раз приятнее. Юра приоткрыл глаза. Лихорадочный блеск смешивался с тенью ехидства. Он слабо кашлянул, согнувшись, но угол бледных губ дрогнул, вытягиваясь в слабый, вампирский оскал. — Опоздал... капитан... – прохрипел он, выпрямляясь с усилием. Капли пота стекали по вискам. – Теперь вари... бульон. И с гренками... пожалуйста. Последнее слово было вызовом. Поездка в такси прошла в гнетущем молчании. Илья сидел, вжавшись в свой угол, будто стараясь минимизировать контакт с заразой и с самим существованием Юры. В голове лихорадочно перебирались планы: «случайно» забыть его в подъезде? Вызвать ему отдельное такси до инфекционки? Но призрак капитанской повязки, которую так легко мог отдать тренер кому-то другому, удерживал его на месте. Квартира Ильи встретила их стерильным холодом музея и безупречным порядком самурая перед битвой. Каждая вещь – на своем месте, поверхности блестели, воздух казался отфильтрованным от пыли и самой возможности хаоса. Контраст с лихорадочным жаром, мокрым от пота свитером и беспомощностью, которую Юра принес с собой, был разительным. — Не смей трогать ничего, – процедил Илья, вешая куртку на вешалку с математической точностью. – Твои микробы – только здесь. Он указал на строгий диван в гостиной, застеленный серо-голубым покрывалом. Рядом – безупречно чистая стеклянная тумбочка. Юра закатил глаза, простонал и повалился на диван, как подкошенный. Холодная ткань не приносила утешения. Он съежился, мелкая дрожь бежала по телу. Илья исчез в спальне и вернулся с чем-то в руках. Это был не плед – это было преступление против вкуса: огненно-оранжевое, с вкраплениями кислотно-зеленых квадратов размером с ладонь. Он швырнул эту атаку на зрение на Юру. — На. Бабушкин «шедевр». Только не помри в нем, а то отстирывать придется. – Он бросил на тумбочку электронный термометр с таким звонком, что Юра вздрогнул. — Держи под мышкой. Выпадет – засуну тебе куда подальше. Сам догадаешься, куда. На секунду ему даже показалось что он слишком груб, но помотав головой быстро отьросил такие мысли Юра с трудом развернул плед. Цвета резали глаза даже сквозь жар. Но ткань была толстой, теплой, пахла... нафталином и чем-то давно забытым, домашним. Он натянул его до подбородка, прячась от мира и от Ильина взгляда, словно улитка в кислотной раковине. Илья замер. Его лицо начало медленно, но верно наливаться багрянцем, начиная со щек, поднимаясь ко лбу. Дышал он так, словно только что отбил пять атак подряд. Казалось, еще мгновение – и он исполнит свою угрозу буквально. Он резко схватил стакан, швырнул его содержимое в раковину на крошечной кухне-нише, вода брызнула на идеально чистую поверхность, заставив Илью вздрогнуть, и налил новую – теплую, почти горячую. Поставил на тумбочку с грохотом. Потом схватил таблетку, сунул ее между своими зубами, с хрустом раздавил на несколько неровных частей, аЮра с отвращением наблюдал за этим и швырнул крошки на блюдце. Илья стоял, скрестив руки, наблюдая. Внезапно, почти против воли, его рука потянулась вперед – не для удара, а тыльной стороной ладони. Он резко, будто проверяя степень нагрева утюга, прикоснулся ко лбу Юры. Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Спасибо... садист. ...Илья, наконец, рухнул на жесткое кресло в углу зала, закрыв глаза. Казалось, ад закончился. Юра, накормленный крошками таблетки и напоенный теплой водой, затих под оранжево-зеленым пледом, лишь изредка всхлипывая во сне. Тишина. Благословенная тишина, нарушаемая только мерным стуком дождя по стеклу. Илья уже начал проваливаться в пучину тяжелого, безрадостного сна, когда... Голос был слабым, хриплым, как скрип несмазанной двери, но он пробил тишину, как шило. Илья вздрогнул, не открывая глаз. "Показалось. Должно быть показалось..." — Тихонооов... – повторил голос, уже настойчивее, с какой-то жалобной ноткой, которая сразу насторожила Илью. Он знал Юру – жалобные нотки у него были притворными. — Что еще? – процедил Илья, голос хриплый от усталости и злости. — Надеюсь хочешь мне сказать что вылечился? Было бы очень кстати. — Морс... – прошептал он драматично, будто произнося последнюю волю. — Клюквенный... Юра покачал головой, гримасничая. — Вода... не то. Нужен... морс. Витамины... – Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, и добавил, выстреливая финальным патроном: — И... гренки. Белые. С чесноком. — Гренки? – наконец произнес Илья. Его голос был тихим, ровным, и от этого в десять раз страшнее. — Белые? С чесноком? В три часа ночи? Последние слова он выкрикнул, и эхо от них покатилось по стерильной квартире. — Исаковский... Ты... ты издеваешься? Ты специально? Ты решил меня добить? У тебя там, в московской башке, все винтики от температуры повылетали?! — Возможно... – прошептал он с преувеличенной слабостью. — Но гренки... помогут. Обещаю. И морс... клюквенный. Не пакет. Натурпродукт... Юра открыл один глаз, смотря на Илью снизу вверх. — Опоздал... капитан... – хрипло прошипел он. — Теперь... вари. Или тренеру... пожалуюсь. Что капитан... морит голодом ценный актив... перед игрой со «Спартаком»... Упоминание тренера и «Спартака» подействовало как ледяной душ. Илья замер. Его ярость не угасла, но в глазах промелькнуло холодное осознание. Капитанская повязка. Она висела на волоске. Этот московский выродок знал его слабое место и бил точно в него. — Ты... – Илья сглотнул ком ярости. — Ты чертов... манипулятор. Ты... тварь. Юра слабо кивнул, принимая «комплимент». — Спасибо... А гренки... с хрустящей корочкой... пожалуйста... капитан... Илья издал звук, средний между рычанием и стоном. Он резко развернулся и зашагал на кухню, хлопая дверцами шкафчиков так, что стеклянная тумбочка рядом с диваном задрожала. Юра прислушался к симфонии ярости: грохот сковороды, шипение масла, яростное крошение хлеба, бормотание, доносившееся обрывками: — ...убью... придушу подушкой... и найду нового. немого. который спит ночью. как нормальные люди... — ...клюквенный... натурпродукт... щас я тебе натурпродукт... в глотку волью... — ...тренер... садист... подослал его... специально... чтоб я с ума сошел... Через двадцать минут Илья появился в дверном проеме кухни. Он был грозен. В одной руке он сжимал стакан с темно-красной жидкостью, в другой – тарелку с золотистыми, поджаристыми кусочками хлеба, от которых действительно ощутимо пахло чесноком. Он шагнул к дивану и с силой поставил стакан и тарелку на тумбочку. Морс расплескался. — вот! – прошипел он, сверкая глазами. — Натуральный клюквенный концентрат ! И гренки с чесночным поцелуем! Травись! Наслаждайся! А потом – сдохни и избавь меня от мучений! Идеально! Юра медленно приподнялся, игнорируя ярость. Он взял стакан, с видимым удовольствием сделал глоток кисло-сладкого морса. Потом взял гренку, хрустнул ей с преувеличенным наслаждением. Он смотрел на Илью, который стоял над ним, тяжело дыша, с лицом, налитым кровью, в футболке, запачканной чем-то красным. — Идеально... – тихо сказал Юра, хрустя еще одним гренком. Его голос был хриплым, но в нем звучало... удовлетворение? Насмешка? — Морс... огонь. Гренки... хрустят как надо. Спасибо... убийца. Илья замер. Слово "спасибо", даже в таком издевательском обрамлении, прозвучало неожиданно. Оно не вписывалось в сценарий его ярости. Он открыл рот, чтобы выдать новую порцию угроз, но ничего не вышло. Только пронзительный взгляд. Юра, не отводя глаз, доел гренок и потянулся за стаканом. — Можешь идти... – добавил Юра, делая еще один глоток. — Спокойной ночи, капитан. Если. уснешь. Илья стоял еще секунду, словно парализованный этим абсурдом. Потом резко развернулся и зашагал прочь, в темноту зала, к своему креслу-пытке. Он рухнул в него, закрыл лицо руками. С кухни доносился запах чеснока и подгоревшего масла. На диване снова раздалось хриплое, но уже довольное покашливание. Мысль о новом сибирском связующем, немом и морозоустойчивом, казалась теперь не злобной фантазией, а несбыточной мечтой. Он был прикован к этому дивану, к этому пледу, к этому... Исаковскому. Ради капитанской повязки. Только ради нее. "Лучше б я его убил..." – слабо мелькнуло в голове, но уже без прежней силы. Усталость и запах чеснока победили. Он провалился в тяжелый, беспокойный сон. Следующее утро встретило Илью ощущением, будто он провел ночь под прессом. Он открыл глаза, и первое, что ударило по сознанию – стойкий запах чеснока, пропитавший квартиру. Потом – воспоминание. Плед. Термометр. Таблетка. Гренки. Он застонал. С дивана донесся глухой, раздирающий кашель. — Жив? – хрипло бросил Илья в сторону дивана, даже не поворачиваясь, уткнувшись лицом в подушку кресла. Ответом был новый, еще более сильный приступ кашля. Илья застонал громче. Капитанская повязка. Четверг. "Спартак". Тренер. Он заставил себя подняться, чувствуя каждую мышцу. Его шея болела от неудобной позы. На кухне царил хаос – следы ночной битвы: лужица засохшего морса на столе, крошки хлеба, чесночная шелуха, сковорода с пригоревшими остатками масла. Для Ильи, привыкшего к идеальному порядку, это зрелище было как нож в сердце. Он начал убирать с яростью, пытаясь восстановить контроль над хоть чем-то, смахивая крошки, с остервенением оттирая пятно от морса. Звонок телефона заставил его вздрогнуть. На экране – Костя. — Иль, привет! Как дела? Геннадий Петрович сказал... – начал было Костя бодро, но Илья перебил, голос сиплый от усталости и чесночных испарений: — Дела? Отлично. У меня тут московский биологический террорист на диване умирает. А я – его персональный раб. Весело. И пахнет чесноком. Как в столовой общаге. — Оу... – Костя помолчал, явно обрабатывая информацию. — Ну, тренер сказал, что ты герой. Что на тебя можно положиться в кризис. Так и сказал: «Тихонов справится, он капитан». – В голосе Кости звучала искренняя вера, что почему-то бесило Илью еще больше. — Чем помочь? Может, чего принести? Лекарства? Супчику? Илья?.. — Помочь? – Илья горько усмехнулся, глядя на запертую дверь спальни, где был его желанный душ и чистая одежда. — Пристрели его. И найди нового блокирующего. Быстро. Пока я не сошел с ума окончательно. — Э-э-э... – Костя замялся. — Не думаю, что это в моих силах. А если серьезно? Он совсем плох? Ты как? — Температура под сорок, кашель как у чахоточного, воды теплой требует и таблетки крошить! – Илья почти выкрикнул, сжимая телефон. — А я? Я не спал, пахну чесноком, и у меня на кухне хаос! Как ты думаешь?! Он услышал, как с дивана донесся слабый, хриплый смешок. Исаковский слышал и наслаждался. — Кофе? – Илья сжал переносицу. Мысль о горячем, крепком кофе была бальзамом. — Да. Большой. Очень крепкий. Без молока. И... – он колебался секунду, ненавидя себя за слабость, – если увидишь апельсиновый сок... свежий. Да. Для террориста. Он сказал это быстро, будто стыдясь. Илья опустил телефон. Он стоял посреди своей опоганенной кухни, слушая хриплое дыхание с дивана и ощущая всепроникающий запах чеснока. Он был капитан. Он должен был вести команду к победе. А вместо этого он готовился варить чай с лимоном для московского вампира в бабушкином кошмарном пледе. Мысль о капитанской повязке, которую могли снять, снова пронзила его холодом. Он взял чайник, налил воду, поставил на огонь. "Лучше тебя убить..." – мысль пронеслась автоматически. "...и найти нового связующего". Но руки его доставали лимон и нож. Для Исаковского. Ради повязки. Только ради нее. Ровно через полчаса в дверь квартиры Ильи постучали – настойчиво, но жизнерадостно. Илья, только что закончивший яростно скрести пригоревшую сковороду, вздрогнул. Он бросил губку, оглядел кухню – хаос был чуть прибран, но стойкий запах чеснока и подгоревшего масла висел в воздухе плотной завесой. Он с отвращением понюхал рукав своей футболки и поморщился. Проклятый Исаковский. Открыв дверь, Илья увидел сияющего Костю. Тот держал в одной руке огромный термос, в другой – бумажный пакет, из которого торчали пакетик сока и что-то, пахнувшее свежей выпечкой. Юра слабо приподнял руку в знак приветствия, но не открыл глаз. Его лицо было бледным, почти серым, с резкими темными тенями под глазами. Он попытался улыбнуться, но губы лишь дрогнули. — Пристрелил и нашел нового? – донесся с дивана хриплый голос. Юра приоткрыл один глаз. Следы кашля еще дрожали в углах его губ. Илья замер с кружкой у рта. Костя фыркнул. — Иль, не вздумай. Тренер тебя самого прикончит. – Он взял сок и пирожок. — Отнести ему? Вид... не фонтан. — Вид – как у зомби, – буркнул Илья, но кивнул. — Давай. Не задерживайся. Костя подошел к дивану, присев на корточки. Юра с усилием приподнялся. Каждое движение давалось ему с трудом, но он держал спину прямо. Костя протянул сок и пирожок. — Держи. Сок и пирожок. Мамины. Юра взял пакет сока. Его пальцы заметно дрожали, когда он брал трубочку. Он воткнул ее, сделал маленький глоток. — Спасибо... – голос его был тише обычного. — Хороший... Юра отвел взгляд. — Ничего... Просто вымотался, – признался он просто, без привычной стальной нотки. Он отпил еще, и Костя заметил, как его рука трясется, когда он ставит пакет. — Горло... голова... Но гренки... – в его глазах мелькнул слабый огонек, – те еще... помогли. Илья отличился. — Браво, – Костя усмехнулся, вставая. — До такого не додумался бы. Отдыхай, ок? Не зли Илью зря. Он бросил взгляд на Илью, который мрачно смотрел на них из кухни. — Не перегори сам, капитан. — Не до того, – мрачно ответил Илья. — Актив к четвергу в строй. Он сделал глоток кофе. Мысль о капитанской повязке тупо заныла в висках. "Лучше тебя..." – пронеслось автоматически, но без огня. Он был слишком уставшим. Он наблюдал, как Юра отпивает сок, его пальцы все так же дрожали. Илья поймал себя на мысли, что эта дрожь раздражает его иначе. Не так, как провокации, а глубже. Как навязчивый сбой в привычном порядке вещей.