Итальянский вестник

– ...Словно ребенок, который кричит, что ненавидит сладкое, потому что ему его не дают, – закончил Тимоти свой разбор. Арми Хаммер, чьи щеки и без того пылали, не выдержал. Его гордость взбунтовалась. – Вообще-то, автор этих «недалёких» записок – я, – выпалил он, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем он хотел. Тимоти замер. Его медовые глаза расширились от неподдельного ужаса. Он судорожно сглотнул, и следующее, что сорвалось с его губ, был сдавленный, совершенно неуместный смешок. Он тут же прикрыл рот ладонью, пытаясь сдержать нервную реакцию. – Простите, простите, я не хотел обидеть, – залепетал он, и на его щеках выступил яркий румянец. Арми фыркнул, стараясь вернуть себе маску холодного превосходства. – Успокойтесь. Ваша критика не способна меня обидеть. Вы еще дитя и совсем не смыслите ни в писательстве, ни в жизни. – Ну, отчего же, – возразил Тимоти, немного оправившись. Гордость заставила его выпрямить спину. – В писательстве я кое-что смыслю. Слог у вас, мистер Хаммер, превосходный. Даже истории во многом хороши. Но та призма, сквозь которую мы их воспринимаем... она чудовищно однобока. – Критиканством способен заниматься каждый дурак! – вспыхнул Арми. – А вот сесть и написать успешный рассказ, который будет интересен тысячам читателей, – это задачка со звездочкой. Тимоти внимательно посмотрел на него, и в уголках его губ заплясала беззлобная улыбка. – Я, кстати, пишу рассказы. Арми громко усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. – Вот и здорово! Отправьте свой опус в редакцию любого журнала. И я уверен, что после цензора он до читателя не дойдет. Если, конечно, его вообще станут читать дальше первого абзаца. – А я полагаю, дойдет, – спокойно парировал Тимоти. – Вряд ли. – Давайте поспорим. Арми смерил его насмешливым взглядом. – На что с вами спорить? Вы бедны как церковная мышь. – Отнюдь! – возмутился Тимоти, и его обида была настолько искренней, что это вышло забавно. – Я сегодня завтракал в кофейне. – Вот уж достижение, – флегматично протянул Арми. Но азарт уже зашевелился в нем. Он снова почувствовал себя тем самым альфой, который держит ситуацию под контролем. – А впрочем... – Он театральным жестом протянул руку через стол. – Я готов поспорить. Тимоти, не раздумывая, охотно вложил свои тонкие пальцы в его сильную ладонь. Рукопожатие было твердым. – Итак, условия, – Арми сузил свои ледяные глаза. – Если в течение трех месяцев ваш опус не будет опубликован ни в одной уважающей себя газете Милана, то вы... – Он замолчал, осматривая кабинет, пытаясь придумать что-то унизительно-смешное. Взгляд его упал на пустую чашку от кофе. – ...будете каждое утро в течение месяца приходить и приносить мне завтрак сюда, в кабинет! Будете забегать в редакцию с криком «дорогой, я всё утро готовил! А ты ушел и забыл свой завтрак!» Тимоти фыркнул, очевидно представив себе эту патриархальную картинку, но не отпустил его руку. – А вы, если проиграете, будете каждый день провожать меня до дома после моих вечерних уроков и... целовать мне руку на прощание. Арми фыркнул как конь уже по-настоящему, отдернув руку, как от огня. – Что за пошлость! Я не влюбленный кадет. – Будто ваше требование о завтраках – не верх пошлости, – парировал Тимоти. – Ну что, спорим? Усмешка тронула губы Арми. Эта наглость ему вдруг отчаянно понравилась. – Спорим. Они разорвали рукопожатие и Тимоти поднялся, чтобы уйти. На пороге он обернулся, и его лицо озарила хитрая улыбка, делающая его милую мордашку немного зловещей и чуть даже крысиной. – Мистер Хаммер! - М? - Я держу пари, что меня напечатают не в каком-то издании, а прямо в вашем «Итальянском вестнике». – В моем? – Арми громко рассмеялся. – Уж вряд ли! Я тут, знаете ли, главный цензор, сразу узнаю ваш каллиграфический почерк и даже читать не стану! Тимоти лишь усмехнулся в ответ и, уже выходя, бросил на чистейшем французском: – On verra. (Посмотрим) И, словно птичка, выпорхнул за дверь. Арми застыл, следя за ним взглядом. Он ловил себя на том, что провожает эту легкую, ускользающую фигуру дольше, чем надо. Он дернулся, словно от удара током, и с раздражением швырнул себя в кресло, уткнувшись в гранки. Но слова «On verra» продолжали кружиться в голове, смешиваясь со сладковатым запахом, все еще витавшим в кабинете.