***
27 сентября 2025 г., 18:22
***
За окном стоит глубокая, ясная ночь. В столь поздний час в огромном дворце царя Итаки совсем тихо. Гул шагов по каменному полу инородным звуком отражается от высоких сводчатых потолков. Высокий мужчина тенью скользит вдоль стены. Капюшон винно-красного гиматия, мягко шуршащего тяжелой тканью, скрывает его лицо. Он явно желает остаться незамеченным. Бросает короткий острый взгляд через плечо, высматривая возможных преследователей. По мере приближения к повороту, за которым, он точно знал, находилась высокая дверь, походка человека становилась твёрже и уверенней, однако не теряла все той же крадущейся осторожности. Большие дверные петли были тщательно смазаны, потому скрипа почти не издавали. Мужчина призраком скользнул в комнату, притворив за собой дверь. Сбросив капюшон с головы, он осмотрелся. Просторные покои принца Итаки поражали своим богатым убранством и вместе с этим какой-то непосредственностью и незамысловатостью. В комнате никого не было. Никого, кроме крепко спящего принца. Очертание его тела, – медленно вздымающаяся в такт ровному дыханию голая спина с острыми лопатками, – ясно вырисовывалось в полумраке. Единственным источником освещения служил яркий лунный свет, льющийся из-за не задернутых штор. Антиной еле заметно растянул губы в жёсткой улыбке. Его снедал преждевременный триумф. Сейчас он находится здесь, в покоях Телемаха, с твердым намерением, наконец, покончить со всей этой клоунадой и убить царевича. Неважно, что думают об этом остальные женишки-идиоты и великие боги Олимпийцы, которые якобы послали им пару тройку пренеприятных знамений... Антиной сделает то, что должен. Пусть и рискнёт навлечь этим гнев самого тучегонителя или Афины Паллады, по слухам, нянчившей всю Одиссееву семейку. Он сделает это, пока остальные трусы-женихи впустую тратят время и вьются вокруг шавки-Пенелопы, водящей их всех за нос. Он, Антиной, берет все в свои руки. Как и всегда. Он неслышным шагом подходит к спящему, склоняясь над ним и разглядывая, стремясь запечатлеть в памяти последние мгновения жизни ненавистного юнца. Кинжал, появившись в руке Антиноя, блеснул в лунном свете, готовясь оборвать чужую жизнь. Секунда промедления... И... Царевич во сне перевернулся на спину, закинув руку за голову. Темная челка разметалась по лицу, почти полностью закрывая глаза. Полоса лунного свечения скользит по его мягкой, почти совсем девичьей линии челюсти. Лишь еле уловимая угловатость и острота черт его лица выдавали в нем юношу. Телемах был красив. Подобен юному олимпийскому божеству. В дневное время, когда мальчишка назойливо путается под ногами, служит объектом для насмешек и обжигает всех женихов своей матери, а в первую очередь самого Антиноя, гневными взглядами, эта чарующая красота не так уж и бросается в глаза... Но сейчас... Она просто сражает. Выбивает почву из-под ног. Внутри мужчины, совершенно неожиданно для него самого, разверзается буря, подобная Харибде, полнящейся морскими бушующими водами. Вот же... Щенок. Кинжал так и замирает, занесенным над юношей. Антиной хмурится, не в силах отвести взгляда. Он мог бы убить его прямо сейчас и решить этим огромное множество проблем... Его ждёт трон. Его трон. Если он устранит этого надоедливого Одиссеевого отпрыска, последняя преграда перед властью, самой падающей в руки Антиноя, исчезнет... Так почему же он непростительно медлит?! Кинжал словно удерживало само божественное повеление – невидимая всесильная длань, опустившаяся на рукоять. Антиной буравит взглядом изящную юношескую шею. Он мог бы легко сдавить ее руками, по капле выжимая из чужих лёгких жизнь... Это было бы сладостным удовольствием. Это было бы легче лёгкого: смотреть за медленным угасанием жизни в этих темных щенячьих глазах... Или того быстрее: просто переломить эту тонкую шею пополам, упиваясь хрустом суставов и костей под ладонями... И больше ничего не будет создавать помех. И Антиной взойдет на трон. Он возьмёт силой эту горделивую тварь Пенелопу, сломит ее волю и надежду на возвращение мужа... А мальчишка... На что он сдался? Что он может..? Сейчас Телемах полностью беззащитен (справедливости ради, он и в дневное время не слишком-то защищен, захоти его кто убить). Антиной почти справился с внезапным смятением. Костяшки пальцев побелели на рукояти серебрянного кинжала. Одно движение. Ну же. И багряная горячая кровь окропит собой светлые шелковые покрывала, стены, его, Антиноя, руки и, может быть, даже лицо... Момент, другой... Стук сердца и крови в ушах. Мальчишка шумно вздыхает сквозь сон и морщится, словно от дурного сновидения. Антиной был готов поспорить, что ему снова снится отец. Отец, бросивший своего отпрыска, явно не имея особых сожалений и желания возвращаться. Темная челка невесомо соскальзывает по щеке юноши, открывая глаза с темными ресницами, отбрасывающими лёгкие тени на его кожу... Кинжал, словно отяжелев, опускается. Но не вонзается в грудь Телемаха и не оставляет темную влажную рытвину на его бледной шее, а медленно, словно нехотя, возвращается в ножны хозяину. Антиной не знает, какое божественное повеление или какое решение жестоких шутниц-мойр заставляет его сделать это. Но он не мог. Впервые не мог убить. Это не была внезапно проснувшаяся совесть, не дающая заколоть спящего мальчишку. Это политические игры. Никто не ведёт их честно. Это нечто иное. Расползающаяся по рукам дрожь. Жар. Лихорадка? Антиной уже собирался, коря себя и заодно всех богов Олимпа последними словами, покинуть покои царевича такой же незаметной тенью. Но внезапно инстинкты Телемаха, (которые, надо сказать, были тупее самого ржавого столового ножа), словно, наконец, опомнились и решили сообщить хозяину о чужом присутствии. Юноша промычал что-то в полудрёме и разлепил глаза, медленно просыпаясь. Слишком тяжел и ощутим был взгляд незваного гостя. Антиной замер на месте, ещё до конца не решив, что именно хочет делать, хотя действовать нужно было быстро. Снова промелькнула мысль: может все же убить..? Но что-то внутри снова заупрямилось, подобно строптивому мулу. Антиной в бессилии сжал зубы. До царевича, кажется, наконец дошло, что в своих покоях он отнюдь не один – остатки дремоты сняло как рукой. Секунда, и в глазах юноши мелькнул ужас. Он предпринял попытку сесть на постели. Покрывало скользнуло с груди, собравшись волнами у его пояса. Ещё секунда, и эти огромные напуганные глаза были в нескольких сантиметрах от лица Антиноя, когда он в мгновение ока вновь оказался у ложа царевича, опасно нависая над ним и крепко закрывая его рот ладонью, предотвращая крики и появление напуганных слуг на пороге. Вторая ладонь легла на его изящную теплую шею, предостерегающе вдавив пальцы в кожу. – Издашь звук и, клянусь, тебе не жить, Волчонок, – прорычал Антиной, не сводя глаз с царевича, упиваясь страхом в его взгляде, шумным дыханием, обжигающим ладонь, и громким стуком чужого сердца. О, он мог бы прервать этот стук, вонзив клинок поглубже в его плоть, и смотреть, смотреть, смотреть, как тускнеют глубокие темные глаза, чувствовать, как предсмертные судороги затихают, мальчишка перестает дёргаться, а его тело, – тёплое, податливое, пахнущее чем-то сладким и пряно-удушливым, – остывает, костенеет... Кадык юноши дернулся под пальцами Антиноя, когда Телемах тяжело сглотнул, словно прочитав в лихорадочно горящем взгляде мужчины над ним все кровавые картины собственной смерти. Зрачок глаз Телемаха почти поглотил собой радужку цвета темного шоколада с вкраплениями золота. Страх. Глаза его горели страхом и бессильной яростью. О, какой ненавистью они умели сверкать.... Антиной не раз ловил на себе этот взгляд, когда отвешивал в сторону принца острые, унизительные, полные превосходства и самодовольства фразы. Возможно, именно этот взгляд и был одной из причин, по которой он продолжал словесные поползновения на Телемаха. Секунды текли. Во вздымающейся груди разливалось и крепло вязкое, тяжелое желание. И именно сейчас, довольно неожиданно, это было нечто самую малость отдаленное от желания кровопролития... Что же. Антиной не привык отказывать себе в желаемом. Даже если до сего момента об этом самом желаемом он и не подозревал. Ладонь медленно соскользнула с губ юноши, опустившись на подушку у его головы. – Что тебе нужно от меня..? – в отчаянии прошипел Телемах, помня угрозу и не смея повысить голос. – Я ещё не вполне решил... – уловимо понизившимся голосом протянул Антиной, словно загипнотизированный, следя за движением губ юноши. По ним нервным жестом пробежался кончик его языка. – Ты пришел убить меня..? – выдохнул царевич, буравя взглядом лицо своего истязателя. На смуглой щеке Антиноя красовался белесый шрам, пересекая чудом уцелевший от ранения глаз. Его глаза, светло-зеленые, режущие подобно отполированным до блеска лезвиям, обжигающие холодом. В них плескался расчетливый ум. Взгляд, внимательный, словно снимающий кожу и мясо с костей. Взгляд акулы, методично кружащей вокруг добычи. Нападение и острые зубы, вонзающиеся в плоть, лишь вопрос времени. Правда, до определенного момента Телемах был уверен, что добычей была его несчастная мать. Однако сейчас, одновременно и сгорая дотла, и холодея от ужаса под жадным взглядом Антиноя, Телемах чувствовал себя самой что ни на есть желанной и сладкой добычей. И он не мог понять, откуда взялось острое чувство удовольствия от этого осознания..? Его здесь быть точно не должно. – Была такая мысль, – шепнул Антиной, склоняясь ближе к шее юноши и глубоко вдыхая его запах. Он ясно чувствовал себя богом, склонившимся над чашей с жертвенной кровью, чтобы утолить жажду... Телемах вздрогнул от прикосновения, его кожа покрылась мурашками. Он попытался отстраниться, но ладонь на горле сжалась сильнее, удержав на месте. – Была..? – только и смог прохрипеть он, чувствуя себя невозможно жалким и бессильным против тела, вжимавшего своей тяжестью в постель, притискивающегося все ближе, лишая возможности свободно вздохнуть, а вместе с тем и связно мыслить. – Именно, Волчонок, была, – подтвердил Антиной, издав что-то вроде короткого смешка. Телемаха слегка покоробило. Он редко слышал его смех. Иногда он был отрывистым, иногда – равнодушно брошенным, холодным, иногда – хрипловато-бархатистым, жестоким. Но никогда в нем не было счастья и веселья. Этот смех всегда словно бил короткой неприятной пощечиной. – Я могу поклясться, что в данный миг не замышляю твоей смерти. Впрочем, все зависит от тебя самого... – прибавил Антиной. В его руке из неоткуда возник кинжал, с тихим лязгом снова вынутый из ножен. Когда он успел его достать..? Телемах напряженно покосился на лезвие, мелькнувшее в опасной близости от его лица. Отодвинуть голову он никак не мог из-за крепко удерживающей его шею ладони. Антиной с секунду разглядывал кинжал, словно представляя, как мягко, точно масло, он мог бы располосовать чужую кожу... Но после, – Телемах удивлённо вздохнул, – мужчина молча отбросил оружие прочь. Кинжал клацнул по каменному полу в дальнем углу помещения. Мгновение, и Антиной снова возвратился к прерванному занятию. Ощутив обжигающие дыхание около уха и следующее за тем мимолетное касание губ, Телемах схватил ртом воздух, но кислород с трудом поступал в лёгкие, замутняя взгляд. Но в тот же миг рука Антиноя, наконец, милостиво оторвалась от шеи Телемаха, предоставив возможность полноценного хриплого вздоха. Но лишь для того, чтобы скользнуть по обнаженной груди юноши, затем ниже по рёбрам, отбросить в сторону покрывало, оставляя принца полностью обнаженным, обхватить бедро, сжав до боли, и притянуть его ближе к себе, выбивая шумный, не то удивленный, не то протестующий выдох из груди Телемаха. – Ты не посмеешь..! – зло выплюнул царевич, однако против воли хозяина тело отреагировало вполне однозначно, когда незваный гость настойчиво двинул бедрами и горячо выдохнул ему в шею. – Я уже посмел, – жёстко оборвал протест Антиной, повторив то же движение. Его уха коснулся еле слышный, изо всех сил сдерживаемый стон Телемаха. Губы тронула самодовольная ухмылка. – Ты отвратителен! Да покарают тебя Боги Олим..! – прошипеть свою гневную тираду до конца Телемаху было не суждено, потому что он был наглым образом прерван горячими губами на своих. Поцелуй. Жёсткий, болезненный, больше являющий собой укус, уверенное вторжение языка в глубь рта. Юноша ярко ощущал солоноватый металлический привкус собственной крови, смешавшиеся во влаге их ртов. Прокушенная губа пульсировала болью. Кажется, он пытался вырываться: ладони упёрлись в чужую крепкую грудь, силясь оттолкнуть мужчину; кажется, ему удалось что-то сдавленно промычать в поцелуй, но твердая хватка пальцев на его челюсти не позволяла отстраниться. То ли Антиной был слишком силен, продолжая настойчиво сминать его губы грубым поцелуем, все сильнее вжимая своим телом в кровать, то ли Телемах не слишком рьяно пытался... Он так и не понял, в какой именно момент его попытки вырваться и оттолкнуть от себя наглого домогателя переросли в лихорадочно сжавшиеся в чужих тёмных волосах пальцы и в ногти, впившиеся в кожу крепкого плеча, оставляя болезненные царапины..? Телемах не знал и не хотел знать, в какой момент его ноги обхватили чужие бедра, поощряя движения и стремясь усилить трение между их телами. Он не знал и не хотел знать, в какой момент начал с не меньшей животной яростью отвечать на этот безумный иступленный поцелуй. Он не знал и не хотел знать, в какой момент Антиной умудрился избавиться от одежды, теперь прижимаясь к нему обнаженной кожей. Телемах чувствовал, как сходит с ума, раз позволяет все это творить с собой Антиною. Антиною – ненавистному жениху его матери. Антиною – мерзкому низкому человеку, жадному до власти. Антиною – человеку, который пробрался в его покои с целью перерезать ему глотку! Антиною – человеку... который, тяжело дыша, выцеловывал кожу шеи Телемаха, покрывая ее ощутимыми болезненными укусами, с такой жадностью, словно тот был его кислородом... Его руки нагло гуляли по юношескому телу, касаясь везде, где могли дотянуться, гладя, сжимая, царапая... Всё, что делал Антиной приносило боль. Но эта боль была самой сладостной и желанной болью, которую Телемах мог когда-либо испытать. Он чувствовал себя помешанным, когда его тело чувственно, словно вибрирующая струна кифары, отзывалось на каждое грубое касание. Очередная острая вспышка боли последовала за внезапным и бесцеремонным проникновением мужчины в его тело. Воздух резко выбило из лёгких. Кажется, с губ юноши слетел сорванный вскрик, который заглушила вновь опустившаяся на его рот грубая ладонь. Отвратительно-отвратительно-отвратительно, но, Боги, как же невероятно потрясающе. Казалось, из крепко зажмуренных глаз Телемаха готовы посыпаться искры, но на них выступает лишь соленая влага. Брови изламываются в неясном выражении: смеси боли, мольбы и удовольствия. Антиной прошептал что-то неразборчивое, снова вгрызаясь зубами в мягкое место между плечом и шеей юноши и ускоряя ритмичные глубокие толчки. Его рука вторит этому ритму грубыми размашистыми движениями на члене парня, доводя того до иступленных всхлипов и выламывающей судороги во всем теле. Когда, наконец, подступает конец этого помешательства, и болезненное удовольствие скручивается в тугой узел в животе, Антиной вновь припадает жадным поцелуем к распухшим губам принца, словно желая испить его до самого дна. Их приоткрытые рты соприкасаются, обжигая друг друга тяжёлым дыханием. Когда же наступает тишина, а стук сердец медленно приходит в норму, сопровождаемый лишь глубоким дыханием, Антиной, наконец, ослабляет хватку, отпуская бедра юноши. На них уже расцветают яркие отметины – будущие гематомы. Скользнув рукой по груди Телемаха, тот с секунду держит ладонь напротив его сердца, еле заметно хмуря точеные брови, словно над чем-то размышляя. Юноша не может заставить себя пошевелиться, в каком-то опустошении молча наблюдая за своим невольным любовником. Не имея сил на протест, он позволяет продолжать касаться себя. К тому же тепло от его ладони ощущается довольно приятным. И, кроме того, самым мягким касанием из подаренных юноше в эту ночь, что весьма непривычно. Телемах догадывается о направлении мысли Антиноя: тот словно удивлен тому, что сердце юноши всё ещё продолжает биться и качать кровь по телу... Возможно, он даже ощущает это обстоятельством, зависящим от него самого. Милосердное сохранение жизни. Очаровательно. Принц чувствует вспышку жгучего раздражения. Наконец, словно придя в себя, Антиной морщится, убирая руку и запуская ее в спутанные темные космы, откидывая их с лица. – Неплохо, Волчонок... – наконец как-то напряженно фыркнул мужчина. Он поднялся на ноги и потянулся, разминая шею, словно не замечая своей наготы. Крепкие мышцы перекатывались под его кожей, в некоторых местах исполосованной рубцами шрамов, пока он наскоро одевался. Телемах молча наблюдал. На чужой широкой спине красовались яркие полосы от ногтей юноши. Подняв кинжал с пола, Антиной вновь бросил взгляд на принца. Тот совершенно спокойно глядел в ответ. Внутренне он все ещё был напряжен, как лань, готовая к побегу от дикого волка, но внешне не мог выразить ни единой эмоции. Лишь подсознательно чувствовал, знал, что сейчас смерть ему не грозит. Волк был сыт и не представлял опасности. Антиной растянул губы в усмешке, убирая оружие в ножны, словно в подтверждение мыслей Телемаха. – Обычно о таком я не предупреждаю, но... Возможно, я приду убить тебя позднее, царевич, – подчёркнуто ровно заявил мужчина. И Телемах не был вполне уверен, говорит он фигурально или что ни на есть прямо... В случае с Антиноем нельзя сказать наверняка. Хотя юноша больше склонялся к иносказательности.***
Примечания:
Будет приятно, если на этой вещи наберётся полтора лайка)
Спасибо за внимание
