Мой идеальный пациент

      Комната душила меня. Стены давили и сжимали грудь в тисках. На потрескавшейся штукатурке потолка плясали тени, вытянувшиеся от узкого окна. Они казались изломанными, словно костлявые пальцы, и длиннее, чем положено. Насмехались надо мной и шептали: tu n'as pas d'issue (фр: у тебя нет выхода/ты в ловушке/спасения нет).        Воздух был сухим, пропитанным зябкостью ночи, но внутри меня бушевал жар, не знающий жалости. Казалось, огонь разлился по венам, обжигая каждую клетку, и никакая прохлада не могла его заглушить. Сумерки не приносили облегчения, а напротив, заковывали в цепи моих мыслей.       Я медленно закрыл глаза и выдохнул со свистом. Едва тьма накрыла пеленой, как Норма тут же пришла ко мне, явившись без стука. Словно она все это время ждала моей уязвимости в засаде. Словно готова была пожертвовать собой, лишь бы довести меня до безумия. Моя фантазия больше не просила позволения, она срывала все замки и бестактно проникала внутрь.        Первой, что я увидел, была ее спина: белее снегов и мягче шелка; гладкая, хрупкая, вызывающе беззащитная. Уже до боли знакомая, по крайней мере в моей голове. По плечам рассыпались крошечные веснушки, как едва заметные звезды, придавая коже живость и недостижимое очарование. Ее волосы были похожи на золотое пламя. То самое, от которого я всегда отшатывался, подходя слишком близко. Но стоило мне отступить, как я снова тянулся к огню, точно мотылек к свечке. Не мог иначе.        Я чувствовал себя куском кованого железа — безвольным и подчиненным невидимому магнетизму. Девичье присутствие ломало меня, и я ненавидел себя за эту слабость. Жалкие инстинкты, которых следовало бы лишиться, вросли в меня. Я был рабом собственного тела.       Ее сердце било громким набатом в моей голове. Я помнил, как отчетливо слышал его в комнате у Генри, когда Норма попросила проверить ее здоровье. Тогда я разрывался от удивления и почти детской радости, что оно могло звучать настолько громко и откровенно. С той минуты его ритм превратился в мой реквием. Сердце этой девушки неумолимо отзывалось в моем собственном каждый раз, когда ее силуэт проступал перед глазами, разрывая меня изнутри. Даже сейчас, в темноте, оно терзало меня сильнее любого молота, дробило и выбивало из меня каждое чувство.       Я врач. Я должен уметь держать себя в руках. Я должен быть холоден, рассудителен и недоступен столь отвратительным слабостям. Я должен, я должен… Я должен!       Но мои руки не слушались, дрожь пробегала по пальцам, и они бессмысленно искали невидимую кожу, которой не могло быть рядом со мной. Я презирал их… Презирал себя… За каждый стон желания и за каждую неприличную мысль в сторону Нормы. За помутнение рассудка, когда он должен оставаться кристально чистым.         Я не имел права хотеть ее. Не имел права мечтать о том, чтобы прижать ее к себе и почувствовать, как ее дыхание сплетается с моим.        Но я хотел. Я жаждал. Я тосковал по той, кого никогда в своей жизни не пробовал. Я стал тем, кем никогда себя не считал. Она покорила меня.       Я видел Норму прямо сейчас. Она сидела передо мной, и тепло ее тела казалось до невозможности близким. Таким настоящим, что моя кожа покрылась мурашками. Все было похоже на бред. Нет, это и была зыбкая лихорадка сознания.        Я обнимал ее со спины, прижимаясь лбом к хрупким лопаткам, и вдыхал аромат, который невозможно было спутать ни с чем. Запах в моем воображении был сильнее самой реальности: пьянящий, сладкий, он не просто окутывал, а проникал внутрь, размывая границы между мной и ею. Казалось, в один момент я окончательно потерял себя в этой девушке.       Мои пальцы непроизвольно впивались в ее бедро. Вероятно, если я скользну рукой выше, под легкую ткань юбки, то я отдам ей буквально все, что имею: душу, тело, память, остатки воли. Я предамся ей полностью, прежде чем пространство между нами разорвет мой разум, и я дотянусь до крохотного сердца, бьющегося где-то под выточенной маленькой грудью. Всего одно движение… а какой исход. Девичий орган будет биться в моей ладони — затравленно, отчаянно — а я буду сжимать его, находя в этом жесте собственное спасение.       Эта мысль мгновенно отрезвила меня. Холодная и острая, как нож, она рассекла на части мой жар. Я отшатнулся сам от себя, словно от чудовища в зеркале. Брезгливость и жалость к собственной природе ударили сильнее, чем тяга завладеть девушкой. Как можно одновременно желать и стремиться разрушить то, к чему тянется душа и молится тело? Я сравнивал себя с хирургом, который точит ножи не ради исцеления, а ради жертвенного ритуала. В воображении я ждал ее улыбки и уже слышал ее крик. Этот громкий звук превращался в симфонию блаженства и ужаса, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно.       Я тонул в этом противоречии. Все мои внутренности разрывались в клочья, сущность дробилась надвое, и эти противоположности сталкивались в смертельной схватке. Я знал, что одна из частей обязательно победит другую, неумолимо и жадно поглотит ее полностью, заполнив собой все пустоты. Это было неизбежно, и бороться мне не было смысла.        Норма была светом, единственным, который еще горел в моем сознании. Она была наркотиком сильнее героина и слаще зова крови. Моей последней реальностью, созданной собственным безумием. Но если я когда-либо коснусь ее по-настоящему, я потеряю все. И ее. И себя.       Я открыл глаза. Передо мной вновь предстала пустая комната, окутанная тенью. Тьма казалась плотной и вязкой, и я захлебывался ей, пока липкий холодный пот стекал по вискам, впитываясь в волосы. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и убежать от меня прямо к девушке. Я сжал ладони до боли, ногти кололи кожу, оставляя красные борозды, но даже эта боль не возвращала мне контроль.        Образ не уходил. Он впился в меня, как заноза, как кость, застрявшая в горле. Он зудел, ныл, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, и доставлял дискомфорт. Я мог бы сдирать с себя кожу до крови и все равно не избавиться от этого ощущения. Потому что девушка уже давно была частью меня.       Норма. Я всегда думал о ней. Каждую ночь. Я считал ее своей молитвой и проклятием одновременно. Норма. Нор-ма. Я произносил ее имя, будто пытался расколоть его на слоги, чтобы лишить силы. Но с каждым шепотом оно обжигало еще сильнее. Моя Норма. Моя? Светлый грех, который невозможно отпустить. Мой идеальный пациент, которого я никогда не излечу, потому что сам безнадежно болен.       Я пытался вытолкнуть девичий образ из груди, выжечь его каленым железом из подкорки, но он лишь возвращался — ярче и навязчивее, напитанный моей беспомощностью. Она вновь сидела ко мне спиной, прямо на моих коленях, взывая к тем грехам, от которых я столько лет пытался отречься. Но жар ее кожи и воображаемый шелк под моими пальцами заставляли забыть о правильности бытия. О морали, о мире за пределами этой комнаты… Все это было неважно. Я обнимал ее и чувствовал, как под тонкой тканью бьется ее сердце. Я слышал его так отчетливо, будто оно переселилось в мои ладони.       Я должен отпустить. Должен. Обязан. В этом и есть настоящий я. Но мои пальцы скользили по воображаемому телу вопреки моим приказам. Они предавали меня, словно сами были одержимы ее силуэтом. Я задыхался от этих фантомных ощущений, от жара, который разливался по коже, от стонов, которых еще не было, но которые я уже слышал в голове. Само нутро требовало прижать ее к себе так сильно, чтобы она растворилась во мне от удовольствия и утонула в моем безумии. Подарить ей град обжигающих ласк. Обвести ее язык своим. Сделать все, как хотела именно она.       Я представлял ее запах и варился в беспамятстве. Он был легкий, пряный, похожий на ночь после дождя с оттенком влажной травы и пролитого вина. Все, как я любил. Он заполнял мои легкие до предела, разрывая их, пока я терял связь с реальностью. Я видел изгиб ее шеи, эту маленькую родинку, от которой у меня чесался язык, лишь бы быстрее очертить ее контур. Я практически зарылся носом в огненные волосы, прежде чем мое дыхание сбилось с ритма. Я был так близко к ней, можно было коснуться губами и ощутить соль ее кожи, которая обожгла бы язык. Я мог укусить, вонзиться в нее, оставить след своего нетерпения.        Хотел бы я это? Определенно да.       Желание скручивало меня. Оно не было абстракцией. Это было чудовище из плоти и клыков, что дышало в мои ребра и сдавливало грудь так, что каждый вдох превращался в мучение. Я чувствовал, что оно способно переломать меня изнутри, так, что кости крошились бы в пыль.       Повторюсь, я был врачом. Я слишком хорошо знал, как устроено сердце. Понимал, как его можно замедлить, ускорить и даже остановить. И именно это знание толкало меня к безумию. Сам разум требовал услышать биение органа Нормы, жаждал, чтобы я прислонился ухом к девичьей груди и утонул в этом ритме, как в собственной литургии. Я хотел украсть этот стук и чтобы он звучал только для меня.       Моя фантазия становилась слишком явной. Под моей ладонью теплилось воображаемое бедро, покрытое мурашками от моего внимания, и от этой иллюзии тело обжигало напряжением, будто в жилах текла расплавленная медь. Болезненная сладость, когда желание не находит выхода, цвела под кожей и разрасталась, как ядовитый цветок, рвущий плоть изнутри. Я понимал: стоит мне позволить себе хоть шаг безрассудства, и я не остановлюсь. Разорву клятвы, перечеркну все, что созидал в себе годами, сотру последние остатки человечности.       И все же я продолжал. Шел наперекор сомнениям и наперекор себе. В мыслях мое тело двигалось без запинки: пальцы двигались жаднее, дыхание становилось глубже, губы уже целовали ее кожу. Я поджигал себя, самовольно швыряя спичку в бензин, и костер во мне разгорался до необъяснимых размеров. Ее образ был огнем, а я — дровами, добровольно нашедшими спасение в кусачем пламени.       Когда я вновь распахнул веки, реальность встретила меня пустотой. Ничего не изменилось, смело намекая, что я уже был не в себе. Все та же темнота, потрескавшиеся стены, тиканье часов, отсчитывающее последние секунды моей вменяемости. Нормы не было. Никогда и не было в моей комнате. Одна только моя жажда, которая заняла ее место.       Я прижал пальцы к вискам, а потом накрыл голову ладонями, сжимая череп. Пришло время выдавить из него ее лицо, ее запах, ее сердце. Нужно было вытеснить видение, перестать играть с судьбой в кости и выйти из игры достойно, пока не стало поздно. Но это было напрасно. Девушка уже была во мне. В каждой клетке. В каждом вздохе. Чтобы вытравить ее, нужно было в первую очередь вырвать из себя жизнь.       Я не знал, что страшнее: то, что я желал ее до безобразия, или то, что однажды перестану сдерживаться. Проверять не хотелось. Узнавать, если честно, тоже.       Я лег на постель, решив наконец взять себя в руки. Матрас встретил ледяной пустотой, простыни липли к коже и напоминали саван. Я старался не думать о том, что стоит закрыть глаза, и в них снова оживет девичье тепло. Боялся, что мои опасения оправдаются. Но, признаться честно, я уже пустил все на самотек. Устал бороться. Устал от собственного бессилия. Знал, что даже если попробую, ничего не изменится.        И я оказался прав. Норма была здесь, как и раньше. Сидела передо мной: золотая, сияющая; статуя, созданная для поклонения. Теперь я чувствовал ее дыхание на своих волосах, а сам прижимался лбом к ее коже, ныряя в ложбинку груди. В этот самый миг я перестал быть врачом, перестал быть даже мужчиной. От меня осталось лишь голодное существо, которое влечет к своей жертве. Я достиг катарсиса через адские муки и теперь хотел награды.       В моих фантазиях вспыхнул нож. Тонкая грань между лаской и разрезом казалась невыносимо зыбкой. Я представлял, как лезвие скользит по вздымающейся груди вместо руки и как раскрывает мне сокровище, спрятанное за костяной клеткой. И эта картина доставляла какое-то неописуемое наслаждение. Нужно было лишь признаться самому себе, чтобы полностью познать это чувство.        Должен ли я был оттолкнуть этот образ? Возможно. Но он возвращался бы снова и снова, не давая мне спокойной жизни. Проще было принять собственную суть и позволить течению унести меня вперед.       Мое тело больше не слушало рассудок. Внизу живота копилась пульсирующая боль, и горячее напряжение сжимало меня в мертвой хватке. Веки склеились, руки сводило судорогой в кулаки. Я задыхался. Было стойкое ощущение, что если я не коснусь Нормы прямо сейчас, то я умру. Или уже умер. Но этого я никогда не узнаю. Все, на что я был способен — понять. Осознать, что одиночество обволакивает меня — измученного, горящего, униженного собственным влечением.