Недопустимо близко

      Эндрю замечает Нила Джостена одним осенним утром, и с этого момента его безнадёжная жизнь вдруг приобретает смысл, которого он не ждал и не желал.              Косвенно они знакомы уже по меньшей мере полтора года, пусть и обменивались вскользь лишь парой фраз, но видит он Нила именно тогда, в первый день про́клятого октября, когда все вокруг принимаются отчаянно ловить меланхоличные настроения и спасаться в тех, кто всегда рядом. Эндрю возвращается в общежитие после занятий в тот день, заходит в тёмную комнату, которая не проветривалась уже по меньшей мере несколько месяцев, и думает, что ему нужно завести бумажный календарь.              Эндрю пометил бы этот день там чёрным цветом, чтобы никогда не забывать, в какой именно момент он почувствовал, что его жизнь вдруг стала иметь значение.              — Как ты себя чувствуешь?              Голос Бетси Добсон вырывает его из вязких воспоминаний о том, как Нил Джостен в чёрно-белой толпе вдруг начал казаться нереально реальным.              — Как обычно.              Бетси спокойно кивает, но по взгляду ясно, что уже давно ему не верит. Она могла бы стать отличным психотерапевтом, но Эндрю считает, что ей действительно повезло получить профессию преподавателя в отрыве от медицинской сферы. Мисс Добсон не нужен был столь безнадёжный пациент, за которого она несла бы ответственность. Она бы расстроилась, если бы не получала раз за разом нужный ей результат, а в роли её студента он, по крайней мере, был довольно способным.              Эндрю не чувствует себя как обычно. Обычно он чувствует пустоту, равнодушие, апатию — хоть он и избегает этого слова, — но в этот раз всё меняется. В этот раз он приходит в мастерскую и, занося кисть над пустым холстом, ощущает устойчивое раздражение. В его мыслях теперь не пустота, которую он может заученно наполнить образами для нового проекта.              В его мыслях насмешливые голубые глаза и рыжие волосы, подсвеченные мягким осенним солнцем.              Эндрю опускает кисть.              Он слышит своё дыхание, которое растекается по мастерской, пока он смотрит на холст, словно это именно полотно перед ним виновато в том, что образы в голове больше не подчиняются ему.              — Ты раньше никогда не сомневался, — произносит Бетси, и в её голосе слышится лёгкий интерес. Она знает, что ничего не способно выбить Эндрю из колеи, но вот он сидит перед белоснежной пустотой и не может оставить и мазка.              — Я и не сомневаюсь.              Он врёт.              — Что же не так? Возможно, неподходящий формат? — предполагает Бетси, помогая ему найти оправдание. Эта женщина мудра и эмпатична — она задаёт только те вопросы, которые могут навести его на правильные ответы.              — Материал, — отвечает Эндрю. Его голос звучит бесцветно, но чужой взгляд словно лезет ему под кожу, не обращая внимания на внешнюю обёртку. — Масло слишком тяжёлое для того, что я вижу.              Он видит то, что не должен увидеть.              — Что ты предлагаешь? — спрашивает Бетси, подходя ближе, чтобы тоже взглянуть на холст, словно уже прикидывая, что сможет написать новый Эндрю.              Перед глазами мелькают растрёпанные солнечные пряди и хрустальные полупрозрачные глаза, оттеняемые загорелой кожей.              — Акварель, — хрипло отвечает Эндрю и чувствует, что двигается в правильном направлении.              ***              Эндрю принимает то решение, которое является безопасным — обходить Нила Джостена стороной. Это довольно просто, потому что они всегда находились на разных факультетах, учились на разных курсах и даже виделись лишь пару раз, но Эндрю забывает, что закон подлости работает от обратного.              Он как раз выходит из кампуса после занятий, выждав около получаса, чтобы не толкаться в шумной толпе студентов, когда видит Нила Джостена. Тот впервые не со своими друзьями, а один — шагает, как назло, именно в его направлении, и листья, которые дворник ещё не успевает смести с парковки перед университетом, глухо шуршат под его ногами.              Эндрю рефлекторно замедляет шаг из-за того, что чувствует это непривычное волнение, щекочущее под рёбрами. Он теряется, потому что впервые за долгое время не хочет пересекаться с конкретным человеком настолько же сильно, как хочет поймать на себе его взгляд.              Его страх пересекается с желанием, и раньше, чем Эндрю успевает проанализировать спутанные мысли, Нил Джостен смотрит прямо на него, привлечённый единственным человеком, застывшим на выходе из кампуса. Это глупо до невозможности, но Эндрю не может сдвинуться с места — ему кажется, словно время замедляется, весь остальной мир остаётся где-то позади, а эта реальность сжимается до дюжины футов между ними.              Невозможно далеко.              Недопустимо близко.              Эндрю не знает, реально ли утонуть в чужих глазах, но ощущает, как воздух в лёгких заканчивается, словно он с каждым мгновением всё глубже и глубже опускается в бесконечность этой марианской впадины, давление которой вот-вот не оставит от него ни единого живого места.              Он никогда не умел плавать.              — Эй, Джостен! — раздаётся крик откуда-то с самого края парковки. — Ты идёшь?              Для Эндрю этот звук, словно удар о дно. Он бессознательно делает шаг назад и через силу разрывает взгляд. Его замедлившийся пульс ускоряется, уши откладывает, звуки возвращаются, наваливаясь на него душащей тяжестью — гул ветра, голос мисс Добсон, которая в кабинете за открытым окном отчитывает какого-то нерадивого студента, шум машин с дороги за территорией кампуса.              Беги.              Эндрю не оглядывается, когда разворачивается и стремительно направляется обратно в корпус, не замедляется, когда проходит через коридор и заворачивает на лестницу, ведущую наверх. Почти пробегает мимо сидящей на подоконнике между этажами смутно знакомой парочки ребят, определённо не собирающихся высовывать языки из глоток друг друга в ближайшие полчаса. Они не замечают его, а он не смотрит на них.              Как в фильме ужасов — беги только вперёд, не оборачивайся, не останавливайся, не закрывай глаза, не моргай, не дыши, не…              Дыши.              Эндрю хлопает дверью помещения при мастерской и резко опирается о неё спиной. Как будто её могут открыть, будто кто-то вот-вот ворвётся в его безопасное место. Его ледяные руки дрожат от подступающей паники, которая с каждой секундой становится всё ярче и ярче. Это не те цвета, которые он видит на картинах, даже не те цвета, в которых видел его — это удушающие гнилостные оттенки, которые грязью оседают на его коже, в его лёгких, в каждой молекуле его тела.              Эндрю рывком откидывает голову назад, отрезвляюще ударяясь затылком о дверь, и распахивает глаза, смотря на паутину где-то под потолком, чтобы зацепиться хотя бы за что-то. Считает секунды так медленно, как когда-то научился в детстве — давая себе шанс выровнять ускорившееся дыхание, из-за которого он захлёбывался воздухом. Тот должен был стать его спасением, но только забивался в дыхательные пути, словно плотная вата.              Вдох.              Выдох.              Вдох…              Эндрю сглатывает и проходится языком по пересохшим губам. Привычно притупленные ощущения начинают медленно возвращаться к нему, и первое, что он замечает — устойчивый запах терпентина, из-за которого немного кружится голова. Кажется, именно он возвращает Эндрю в реальность, заземляя в этой тесной каморке, заполненной разрисованными холстами, сломанными мольбертами и старыми кистями.              Наклонившись, Эндрю поднимает банку, опрокинувшуюся после его вторжения, и взглядом ищет хоть какую-то тряпку, чтобы устранить следы этого небольшого разгрома. Он не хотел бы, чтобы мисс Добсон решила, что кто-то из студентов сделал это для того, чтобы лишний раз расстроить её.              Голова постепенно пустеет, сознание привычно расслабляется. Пока Эндрю вытирает пошарпанный пол с треснувшим лаковым покрытием, он старается не думать о том, что произошло, потому что опасность территории, на которую он зашёл в своих размышлениях, не измерить ни одной из известных человечеству величин.              Эндрю дал бы своему положению десять панических атак из десяти.              ***              — Эндрю, хотя бы на пару часов, не больше. Я не прошу тебя торчать с нами весь вечер. Ты же знаешь, как…              Эндрю знает только одно: Рене невыносимо упёртая. По ней не скажешь так сразу, что она всегда добивается того, что хочет — невинный взгляд, мягкая линия улыбки и крестик на шее за воротом блузки чаще всего располагают к ней людей, готовых с радостью купиться на образ религиозной скромницы. Они не знают её с самого детства, не дрались с ней за лимитированный выпуск комиксов и не видели её жёсткий взгляд в те моменты, когда кто-то собирался навредить её близким.              Никто не знал Рене Уокер так, как знал её Эндрю, и поэтому уже в тот момент, когда она в первый раз открывает рот, чтобы попросить его прийти в христианский кружок (будет ли он гореть в аду, называя это место таким образом?), шансов на отказ уже не остаётся.              Он сдаётся, конечно. Планов на вечер никаких нет — если не считать планом идею после возвращения домой лечь спать, а потом полночи пялиться в потолок, — так что он решает не тратить силы на бесцельные споры, которые всё равно приведут к закономерному результату.              Кабинет внеклассных занятий начинающих сектантов выглядит почти так же, как и остальные классы. Администрация университета окрашивает стены светлой краской, чтобы нейтрализовать тень от раскинувшегося за окном дуба, но светло-жёлтый цвет вечерами из-за косых лучей начинает отливать насыщенной золотистой охрой с медным подтоном. Эндрю чуть щурится, когда переступает порог, потому что после полумрака коридора его почти ослепляет на какую-то долю секунды.              — Эндрю? Рада, что ты решил к нам присоединиться, — мягко улыбается Рене и показывает на один из стульев, сдвинутых вокруг большого стола. — Присаживайся.              Эндрю кидает на неё молчаливый взгляд, но у него нет никакого желания спорить с подругой или каким-либо другим образом проявлять возмущение. Он не пришёл бы сюда по своей воле, но Рене делает вид, будто бы это его инициатива. Абсолютно каждый из неудачников, которые находятся в этом кабинете, знает, что всё вовсе не так, но это не мешает им с любопытством коситься на него.              Пока они обсуждают что-то совершенно далёкое от религии — кажется, лекцию по вышмату, — Эндрю в этом посредственном общении не участвует и складывает руки на груди, чуть откидываясь на спинку стула. Он напряжён, пусть и отодвигается чуть в сторону сразу же, как рядом с ним садится на стул один из членов клуба, поэтому старается отвлечься, скользя взглядом по кабинету. О христианстве здесь напоминает лишь несколько икон в углу кабинета и библия на столе — потрёпанная, словно её по меньшей мере швыряли в стену.              Эндрю рассеянно смотрит на неё, позволяя медленному потоку мыслей течь в голове, складываться в размытые образы церкви, в которой он когда-то был с Рене — с высокими золотистыми сводами, кричащей роскошью и щекочущим запахом ладана. Казалось, это было когда-то в другой жизни.              Там, где мир ещё не успел потускнеть.              Там, где…              Дверь хлопает о стенку, и Эндрю едва заметно вздрагивает, переводя взгляд на неё. Сердце падает в первое мгновение из-за резкого звука, а следом пропускает удар, когда Эндрю осознаёт, кто́ заходит в кабинет.              — Ты опоздал, — строго произносит Рене, но её голос даже сейчас звучит доброжелательно. — Можешь не снимать куртку, мы как раз собираемся.              Эндрю наблюдает, как Нил Джостен отодвигает пальцы от молнии кожаной куртки и небрежно смотрит на Рене так, словно это она опоздала к назначенному времени. Его волосы, как и в прошлый раз, растрёпаны ветром — лезут в ясные глаза и заставляют чуть щуриться. Нил не откидывает их в сторону, потому что знает, что ему это идёт.              Эндрю тоже знает, что ему это идёт.              Пальцы неуловимо покалывает.              Что он тут забыл?              — Куда это мы собираемся? — спрашивает Нил и пробегается взглядом по всем присутствующим. Эндрю тоже рефлекторно окидывает взглядом кабинет и только сейчас замечает, что все уже одеваются. — Ваймак сказал мне, что нужно будет просто посидеть в вашем дурацком кружке.              — Ты действительно назвал сейчас студенческое христианское сообщество религии кружком? — чуть вздёргивает бровь Рене, и она всё ещё улыбается, но Эндрю чувствует в её словах раздражение. Ей не нравится Нил.              Эндрю везёт, что она не умеет читать мысли.              — Извините, — язвит Нил и складывает руки в молитвенном жесте, вскидывая взгляд к потолку. — Иисус, простишь ли ты меня за то, что я...              — Что он тут делает? — неодобрительно перебивает его один из старшекурсников. Кажется, он учится вместе с Рене и набожным выглядит не особо, но Эндрю замечал его рядом с ней и раньше. Сет, кажется?              Эндрю старается не привлекать внимание. Почти не шевелится, хотя ему хочется уйти, потому что Нил Джостен всё такой же слепящий, как и в прошлый раз, даже вопреки своему открыто дерзкому поведению. Спасает лишь то, что он не смотрит на Эндрю, и внутренний голос в голове несмело предполагает: может быть, если не шевелиться, на этом всё и закончится?              — Это наказание от тренера Ваймака, — терпеливо произносит Рене, пока копается в своей сумке — Эндрю надеется, что в поисках телефона, чтобы позвонить кому-нибудь способному вывести внезапного гостя отсюда. — Нил провинился, поэтому вынужден отрабатывать часы с нами.              Нил Джостен по-шутовски склоняется ближе к Сету.              — На самом деле я просто уверовал, — шепчет он, — но святая мать не хочет этого признавать.              Сет отмахивается от него — возможно, даже резче, чем было прописано в его любимой библии, потому что едва ли не впечатывает ребро ладони в чужой аккуратный нос. Рене делает вид, будто бы не заметила этого.              — Заканчивай с ёрничеством и возьми пакеты, — произносит она, кивая на последнюю парту в кабинете. Эндрю настороженно косится туда и уже думает, что его подобная бессовестная эксплуатация обойдёт стороной, но в следующую же секунду получается подтверждение, что ошибался. — Эндрю, ты тоже.              — Да, моя госпожа, — склоняется в издевательском поклоне Нил, а Эндрю лишь молча поднимается с места, чтобы взять пару массивных, но не слишком тяжёлых мешков.              Возможно, если он будет молчать, Нил Джостен не заметит его.              ***              Разумеется, Нил Джостен замечает его.              Эндрю не знает, откуда у школьного кружка столько денег, чтобы заказать автобус для своих нужд, но религия всегда имела большое влияние на общество, так что это принимается как данность.              Задние ряды завалены пакетами почти битком, и Эндрю без особого интереса заглядывает туда, чтобы обнаружить какие-то пледы, тряпки или что-то вроде этого. Он надеется, что их не везут на какой-то глупый пикник, поэтому забирается за баррикаду из мешков и садится у окна, планируя ни с кем не контактировать до момента прибытия в пункт назначения.              Его планы обламываются раньше, чем он может предположить.              Эндрю чувствует тупую тяжесть в груди, когда видит Нила, направляющегося прямо к нему, но Джостен даже не смотрит на него — молча садится на сиденье через проход и лезет в свой телефон. Он выглядит расслабленно, даже будто бы равнодушно, и это должно успокоить глухо бьющееся сердце, но этого не происходит — луч солнца высвечивает чужое лицо, когда автобус трогается с места.              Эндрю отводит взгляд в своё окно, но перед глазами отпечатывается яркий образ, который хочется забыть. Спокойный взгляд кристальных глаз, которые из-за прямого света на эти несколько секунд становятся ещё светлее, пятна рефлекса от волос на ровной коже, несколько аккуратных родинок — словно разбавленная водой умбра, брызгами распылённая на холст.              В Ниле Джостене слишком много цвета.              Это раздражает.              Это притягивает.              — Вот ты и попался.              Эндрю сначала даже не сразу понимает, что этот голос звучит не в его голове, а в реальности. Он жалеет, что не взял с собой наушники, потому что это смогло бы уберечь его и сохранить хоть какое-то подобие контроля над ситуацией.              Наушников нет, но зато есть Нил Джостен, который сидит всё на том же ряду через проход и одно сиденье, заваленное пакетами. Эндрю медленно поворачивает голову, словно надеясь, что за это время, потраченное на разворот, поможет ему слиться со спинкой жёсткого автобусного кресла.              — Я не понимаю, о чём ты.              Его голос звучит довольно достойно — в холодном ответе нет и намёка на тот ворох эмоций, которые накатывают на него.              — Ты не сможешь убежать, как в прошлый раз.              Волна жара от сказанной фразы обдаёт Эндрю. Он надеется, что его взгляд остаётся по-прежнему равнодушным, но не знает, как это выглядит со стороны, потому что лёгкая усмешка на чужих губах — финальный штрих, который меняет характер всей картины.              — Я не убегал, — произносит Эндрю. — Меня вообще там не было.              — Где? — хмыкает Нил.              — На парковке, — машинально отвечает Эндрю и по насмешливому взгляду запоздало соображает, что прокололся уже здесь. Чёрт. — Я оставил кое-что в мастерской, — добавляет глухо, понимая, что уже бесполезно впустую оправдываться.              Нил смотрит на него несколько снисходительно — так, будто бы это он старше. Он, к слову, ни разу не старше, он учится на курс младше и разница между ними даже больше года, но Эндрю не понимает, в какой именно момент тот раздражающий первокурсник, который с самого своего появления в университете начал привлекать слишком много внимания своим неумением держать язык за зубами, а руки в карманах, стал таким…              Цветным.              — Надеюсь, в этот раз ты ничего не забыл, — с мягкой усмешкой произносит Нил и на настороженный взгляд добавляет: — На ходу сбегать из автобуса неудобно. Я пробовал.              Эндрю в этом не сомневается ни секунды. Нил Джостен выглядит как человек, которому могут прийти в голову идеи и побезумнее какого-то непосредственного перелома половины костей, существующих в его организме.              Эндрю не продолжает разговор — отворачивается обратно к окну, потому что баррикада внезапно перестаёт казаться надёжной. Её будто бы не существует в момент их разговора, Нил будто бы сидит рядом — совсем близко, на соседнем сидении. Эндрю почти может почувствовать тепло его тела, потому что он почти уверен в том, что руки Нила Джостена горячие и, если бы он…              Эндрю закрывает глаза, прогоняя лезущие в сознание навязчивые мысли.              Он совершенно не контролирует всё, что касается этого человека — начиная от его присутствия и заканчивая его действиями в собственной голове.              Тяжёлое чувство подступающей паники подходит к горлу, и Эндрю открывает глаза и цепляется взглядом за красную вывеску закусочной.              За бордовый пикап.              Рубиновую занавеску.              Терракотовый пиджак на девушке с коляской.              — Что? — срывается с пересохших губ Эндрю, и он поджимает их, не поворачиваясь к Нилу. Он чувствует его взгляд, замечает периферическим зрением, как Джостен разворачивается ногами в проход и упирается локтями в коленки. Его фокус полностью смещается на Эндрю, и Эндрю это не нравится.              Он скользит глазами по пространству за окном, пытаясь выловить другие оттенки красного, чтобы заглушить образы в своей голове.              Не находит.              — Я тебя как-то обидел?              В голосе Нила Джостена нет насмешки — только лёгкое непонимание и что-то, что можно было бы обозначить как обиду, будь они хотя бы чуть более близки. Нил не переживает из-за дикости полузнакомого парня, но из-за своей глупой общительности у него как будто бы даже в голове не укладывается, что кому-то он может не нравиться беспричинно.              — Нет, — коротко и сухо отвечает Эндрю.              — Так почему ты от меня шарахаешься?              Потому что ты, Нил Джостен — опасная территория.              Эндрю кидает на него взгляд, думая о том, что идея выхода из автобуса начинает казаться не такой уж и неадекватной.              — Тебе показалось.              — Никогда бы не мог подумать, что у меня настолько плохое зрение.              Самоконтроль Эндрю даёт трещину.              — Попробуй провериться у офтальмолога.              Нил будто бы и не замечает резкости и отвечает с этой прозрачной непринуждённостью, которой мало кто может похвастаться:              — О, я проверялся во время прохождения последней медкомиссии. Только представь, мне сказали, что…              Эндрю уходит в глухую оборону на оставшуюся часть пути — не отвечает Нилу, не смотрит на него и упрямо считает цвета за окном. В упрямости Джостен, впрочем, ещё может дать ему фору, потому что вместо того, чтобы смириться с тем, что общаться с ним объект его навязчивого внимания не желает, он напирает только с удвоенной энергией.              Спасает, как обычно, Рене — едва ли не за шкирку оттаскивает Нила на передние сиденья, оставляя Эндрю на своём месте в долгожданном одиночестве.              Эндрю смотрит в окно, пока они стоят на светофоре, пытаясь найти карминное пятно, за которое он буквально только что зацепился взглядом, но почти физически ощущает, как мир медленно меркнет обратно в притуплённую насыщенность на минимуме.              Как же он, чёрт возьми, попал.              ***              Поездка выходит не слишком долгой — они даже не успевают выехать за пределы города, — но Эндрю кажется, будто бы этот путь длился не меньше нескольких часов. Автобус заворачивает на закрытую территорию, дожидается, пока охранник на посту проверит какие-то документы у водителя, а после проезжает к небольшой парковке, на которой уже стоят несколько машин.              Вне автобуса Эндрю чувствует себя легче — на это влияет то ли возможность сделать глоток свежего воздуха, то ли отсутствие нежелательных людей в критически тесном пространстве.              — Пожалуйста, не разбегайтесь, — просит Рене, ненароком хватая за локоть Сета, который тут же порывается куда-то улизнуть. — Тут нельзя курить.              — Это ещё почему? — хмуро спрашивает Сет, но не вырывается и не спорит. Для него слово Рене закон — Эндрю уже не в первый раз замечает, как смиренно он таскается за ней, будто верный пёс на поводке.              — Грешно́? — вставляет своё слово Нил, но его комментарий игнорируется. Эндрю молча принимает от водителя пакеты — тот явно спешит сбагрить весь груз на них и поскорее смыться отсюда. — Что это за место?              Это не похоже ни на зону для кемпинга, ни на церковь, а больше предположений у Эндрю нет. Он рассеянно оглядывается, стараясь не обращать внимание на то, что Джостен определённо решает выбрать его своей путеводной звездой и топчется рядом, не собираясь отходить к кому бы то ни было. Эндрю закусывает внутреннюю сторону щеки, потому что знает, что ему нужно лишь дождаться, когда Нилу надоест. Это в любом случае произойдёт рано или поздно — нужно лишь дождаться подходящего момента и постараться не привлекать лишнего внимания.              Например, дать своим попыткам бегства чуть менее демонстративный оттенок.              — Как ты думаешь, чем мы занимаемся в клубе? — спрашивает Рене. В её голосе ни обвинения, ни провокации, ни пренебрежения, но даже Эндрю чувствует неловкость, несмотря на то, что вопрос адресован не к нему.              — Читаете библию? — с сомнением тянет Нил с таким видом, словно озвучивает предположение о массовых оргиях.              — Дважды в неделю в течение пяти лет? — Рене чуть вздёргивает бровь.              Нил с лёгкой насмешкой щурится, явно довольный собой.              — Вы, должно быть, очень хотите запомнить её наизусть.              Рене вздыхает. У других людей столь тяжёлые вздохи означали бы, что их терпение подходит к концу, но Рене Уокер другая — она лишь собирается с силами, чтобы не дать подзатыльник своей обузе на этот день. Собирается она наставить Нила на путь истинный или нет, неизвестно, но пока что у неё определённо получается не очень.              — Мы занимаемся волонтёрством, — обманчиво спокойно произносит она. — Дома престарелых, интернаты, реабилитационные центры...              Рене не смотрит на Эндрю, но он почти физически ощущает взгляд-которого-нет — это призрачное ощущение, будто человек вот-вот повернёт голову в твою сторону из-за того, что он уже думает о тебе в этот момент.              Вздох встаёт в горле комком. Эндрю почти готов развернуться обратно к автобусу, но тот уже выезжает за пределы территории, а ворота за ним с тяжёлым скрипом закрываются.              — Вы читаете библию старикам? — с ещё бо́льшим скептицизмом спрашивает Нил, и Эндрю впервые смотрит на него намеренно. Октябрьский ветер дует в спину Нилу, раздувая его волосы небрежным ореолом и разгоняя собранную у забора листву по всей парковке. Непринуждённость Нила Джостена в этом моменте, непонимание происходящего и общая оторванность от всех ассоциаций, которые крутятся в голове Эндрю, кажутся настолько беззаботными, что напряжённые дыхательные пути будто бы расслабляются, поддаваясь этому влиянию.              Эндрю ненавидит это, но позволяет.              — Мы проводим с ними время, — поправляет Рене, хотя наверняка предположение Нила не слишком далеко от истины. — Но, — она разворачивается к центральному входу, кивком приглашая всех следовать за ней, — в этот раз обойдёмся без стариков.              — Слава богу, — хмыкает Нил, испытывая какое-то особенное удовольствие от использования околорелигизных фразочек, а после демонстративно спохватывается: — То есть я хотел сказать «какая жалость». Жаль, что я не смогу пообщаться с милыми бабулями.              Рене не смотрит на него, когда пересекает порог здания, поэтому Эндрю не видит её лица, но лёгкое напряжение в её спине ему не нравится.              — Думаю, что ты найдёшь, с кем поговорить.                     Эндрю в какой-то момент чувствует знакомый запах лекарств и невольно тормозит на месте ненадолго. Они идут по коридору — некоторые из ребят довольно уверенно держат направление вглубь здания, судя по всему, будучи здесь не впервые. Рене кидает на него осторожный взгляд, но ближе не подходит. Она знала, что не стоило его сюда приводить, но всё равно решила по-своему.              Рене считает, что нужно растормошить его, чтобы вывести из состояния апатии — её любимое слово, кстати, — но выбирает неверный путь.              — Какая-то странная больница, — произносит Нил, оглядываясь на Эндрю. Он тоже, должно быть, успевает почувствовать запах медикаментов, но обстановка совершенно не похожа на то, что они привыкли видеть в современных клиниках — на первый взгляд можно было бы сказать, что это отель или санаторий.              — Это не больница.              Эндрю заставляет себя сделать шаг вперёд, хотя ему кажется, что ноги вдруг становятся тяжелее в несколько раз. Его тянет вниз, держит на месте невидимая сила — груз собственных воспоминаний, которые должны были остаться где-то на дне, в самом тёмном углу собственной памяти.              — Тут несёт лекарствами от самого входа, — Нил ровняется с Эндрю, подстраиваясь под его шаг. — Чем это место по-твоему отличается от больницы кроме приличного интерьера?              Эндрю молчит, пока они идут по коридору, потолок которого вдруг начинает казаться слишком низким.              — В больнице лечат.              Нил не сразу понимает смысл слов — продолжает идти вперёд прежним шагом, но спустя несколько секунд на мгновение сбивается с ритма.              — Подожди, ты имеешь в виду... — он замолкает.              Эндрю чувствует как взгляд Нила Джостена жжёт лицо, но ничего не отвечает ему — лишь молча входит в зал, яркий свет в котором кажется бледно-розовым из-за ярких листьев красного клёна, раскинувшегося за окном.              На них пересекаются взгляды — здесь не меньше десятка детей, которые сидят перед большим экраном. Почти все из них в инвалидных колясках, одна из девочек полулежит на каталке, а бесконечная вереница проводов и трубок идёт от неё к массивному аппарату рядом.              Реанимационного писка приборов нет, но Эндрю слышит его в своей голове.              — Ох, Рене, дорогая моя, как вы сегодня быстро домчались, — поднимается с места женщина, которая сидит рядом с девочкой на каталке, и её улыбка мягкая и заботливая — в ней есть какое-то сходство с Рене, и, если бы Эндрю не был знаком с Уокер почти всю свою жизнь, решил бы, что они родственницы.              — У меня сегодня новые помощники, так что мы успели в срок. Привезли вам тёплые пледы, одеяла для малышей и кое-какую одежду из пожертвований нашего университета, — тепло поясняет Рене и оборачивается ко всем, раскрытой ладонью показывая на свою знакомую. — Ребята, познакомьтесь с Эбигейл Уинфилд.              Эндрю знает, что прозвучит дальше.              Ему хочется зажать уши.              Уйти отсюда.              Сбежать.              Он рефлекторно делает шаг назад, но задевает спиной Нила, который абсолютно бездумно придерживает его за предплечье, удерживая от случайного столкновения. Эндрю отдёргивает руку рывком, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не отшатнуться всем телом.              — Вы можете называть меня Эбби, — произносит тем временем Эбигейл Уинфилд негромко, не привлекая внимание детей, которые снова возвращаются к просмотру мультфильма на экране. — Я главный координатор детского хосписа имени святой Терезы, и я расскажу, как вы сможете сегодня нам помочь.              ***              Спустя несколько дней Эндрю смотрит на бумагу перед собой — солнечные всплески меркнут под удушающими грязно-синими пятнами. На табуретке рядом валяются вразброс тюбики с акварелью и несколько кистей, в воздухе нет привычного запаха прогрунтованного холста — перед ним закреплённый на деревянном планшете лист, — и весь материал готов к тому, чтобы срисовать образ из своего сознания, но…              Всё не так.              Словно в стакан с чистой водой обмакнули испачканную в чёрной краске кисть — это пятно разводами расходится вокруг, растекается, пачкает.              Перед глазами всё ещё Нил Джостен, который улыбается девочке, подключенной к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Они узнают её историю — врачи выделили ей совсем мало времени, а разрешение покинуть свою комнату, больше похожую на реанимационный блок, было выдано только ради этого киновечера, свидетелем которому они и стали. Девочку зовут Элизабет, ей четырнадцать — она самая старшая из всех, но на первый взгляд ей не дать и десяти — настолько ослабленной она выглядит.              Нил улыбается ей искренне, весь вечер рассказывает про какие-то глупости, бросает шутки и комплименты, заставляя её светиться изнутри, но когда прощается с ней и выходит из общего зала, на его лице оседает тяжёлая тень.              За всю обратную дорогу до университета Нил Джостен не произносит ни слова.              Эндрю чувствует не клейкий запах акварели, а перманентную вонь антисептика и медикаментов, которые пропитывают его настолько, что даже попытка содрать с себя кожу грубой мочалкой не позволяет избавиться от ощущения полной беспомощности.              Эндрю на выдохе отпинывает от себя мольберт со всей силы — тот не удерживается на треноге из-за сильного толчка и падает на пол. Планшет с прикреплённым листом скатывается на пол, а Эндрю в наступившей гробовой тишине тяжело дышит, стараясь контролировать своё дыхание в ровном ритме.              — Вот дерьмо, — хрипло бормочет он, понимая, что Рене всё испортила тем, что привела их в это место. Она знала — она единственный человек из университета, которому была известна вся его предыстория, — но всё равно решила стоять на своём.              Чтобы вытащить его из того состояния, в котором он находился последние пять лет?              Чтобы растормошить?              Чтобы напомнить о жизни запахом смерти?              Нил Джостен не должен был вызывать в его голове ассоциаций с болью. Он должен был оставаться чем-то светлым, далёким, недоступным, неприкосновенным, — но теперь его цветовая палитра с каждым днём приобретала всё новые и новые оттенки.              Эндрю сжимает кисть в руке так сильно, что она почти хрустит в его пальцах. Смотрит с немой беспомощностью на скомканные листы акварельной бумаги, вразброс раскиданные вокруг него по всей мастерской, в которой этим поздним вечером не осталось ни одного студента, кроме него.              Он абсолютно не представляет, что ему с этим всем делать.              ***              Они начинают сталкиваться в университете. Постоянно.              Нил учится на другом факультете и живёт совершенно в противоположной стороне кампуса, но они всё равно умудряются пересекаться почти каждый день. Эндрю видит его в столовой, видит в своём корпусе общежития, видит в коридорах и даже однажды встречает на своей паре — Нил приходит прямо во время лекции, потому что у него дополнительные занятия с этим преподавателем, и ему разрешают дождаться окончания пары на задних рядах.              Нила много, и Эндрю невольно цепляется за него взглядом каждый раз, когда тот появляется в его поле зрения. На парковке у главного корпуса он болтает со своими друзьями — Эндрю знает Дэн, потому что она учится на курс старше на его отделении, а вот её парня видит впервые, но случайно слышит и запоминает его имя. Мэтт тактильный — он то и дело хлопает Нила то по плечу, то по спине, а иногда ещё и тормошит по волосам. Насквозь мокрые от промозглого октябрьского дождя, они гоняются друг за другом по парковке, как дети, пока Дэн снимает их на камеру.              Эндрю не нужно помнить это, но он зачем-то помнит всё, что связано с Нилом Джостеном.              В один из дней он сидит в столовой, без особого энтузиазма рассматривая в собственной тарелке пережаренную картошку, когда чувствует на себе чужой взгляд. Эндрю растерянно поднимает глаза и видит Нила — тот разглядывает его через весь зал университетской столовой, не обращая внимания на щебечущих рядом друзей.              Иногда они здороваются, но в другие моменты сталкиваются взглядами на расстоянии — и в холле, когда Нил кивает ему в знак приветствия, Эндрю отворачивается, делая вид, что ничего не заметил.              Он думает, что Нил продолжит напирать, но тот даёт то пространство, которое так необходимо ему в этот момент.              И Эндрю даже не замечает, как начинает искать его взглядом в толпе уже по своей воле.                     Каждую осень к Эндрю возвращается бессонница. Он не связывал поначалу это с временем года, но позже стал замечать, что буквально каждый раз, стоило только листьям начать желтеть, бессонные ночи становились его верным спутником. Он не сидел в телефоне и не читал книги в такие моменты — просто лежал на кровати и пялился в потолок целыми часами с абсолютной пустотой в голове. Иногда ему помогал свежий воздух — тогда он насыщался кислородом и после проваливался хотя бы на несколько часов в какое-то жалкое подобие поверхностной дрёмы.              В этот раз пустоты не было.              Все мысли крутились лишь вокруг одного человека, который не давал ему покоя даже во сне.              Эндрю тратит не меньше получаса, чтобы найти старый рецепт на снотворное и проверить его срок годности. Он оказывается уже вышедшим, но Эндрю не зря столько рисовал — с лёгкостью подделывает год в подписи, заскабливая его аккуратно лезвием, как сотни раз затирал неверные контуры, выведенные на холсте в неправильном месте дрогнувшей рукой.              Ночью на улице становится значительно холоднее, чем днём, поэтому Эндрю жалеет, что не надел под куртку что-то потеплее домашней футболки. Круглосуточная аптека за территорией кампуса находится на центральной аллее, ведущей к парку, поэтому Эндрю ускоряет шаг, чтобы не успеть замёрзнуть.              Он почти не удивляется, когда замечает Нила, бредущего вперёд в том же направлении.              На Джостене мятая толстовка, капюшон которой накинут на голову — он не надевает куртку, когда выходит в холодную ночь. Эндрю не сразу понимает, что узнал его по одной лишь спине, но когда эта мысль доходит до измученного бессонной неделей сознания, он отгоняет её куда подальше.              Эндрю чуть замедляет шаг, решая, стоит ли из-за лишнего свидетеля забить на свою идею пойти в аптеку или нет, но в груди шевелится щекочущим теплом непривычный интерес.              Куда Нил собрался в три часа ночи?              Он идёт за ним медленно, вздрагивая периодически от пронизывающего ветра, но всё равно не ускоряясь. Нил чаще всего ходит быстро, стремительно, но сейчас темп его ходьбы напоминает почти прогулочный шаг. Эндрю смотрит на его спину, мысленно строя догадки, хотя ещё пару недель назад испытал бы приступ тошноты от одной только мысли о том, что его будет волновать времяпровождение другого человека.              Эндрю проваливается в эту бездну всё глубже и глубже и чувствует, что начинает смиряться с неизбежностью происходящего.              Он уже упустил свой шанс выбраться.              Нил замедляет шаг рядом с аптекой и, когда ступает на её крыльцо, рассеянно поворачивает голову в сторону Эндрю. На его лице отображается искреннее удивление, а в следующую секунду губ касается лёгкая беззлобная усмешка.              — Преследуешь меня?              Эндрю кидает на него хмурый взгляд и молча поднимается по ступеням следом, пока Нил притормаживает, чтобы зайти первым, но придержать дверь для ещё одного любителя ночных прогулок.              Они не разговаривают, пока ждут, когда ещё одна заблудшая душа купит себе спрей для носа, а Нил рассредоточенным взглядом смотрит на витрину, скорее не выбирая что-то, а больше залипая на стоящие ровными рядами коробки с лекарствами. Он выглядит действительно помятым — под глазам заседают непривычные тени, взгляд кажется тяжелее — почти тёмно-синим, каким бывает небо ясными летними ночами.              Нил покупает себе мазь с незнакомым названием и бинты, Эндрю следующим молча протягивает рецепт и после подозрительного взгляда всё же получает свою баночку с таблетками, которые должны помочь ему уснуть хотя бы этой ночью.              Они выходят на улицу в прежнем молчании, но Эндрю не чувствует дискомфорта от этой тишины — она гармонично сплетается с тихим шелестом листвы под ветром и далёким гулом проезжающих по дороге машин.              — Что с тобой?              Эндрю не верит, что этот вопрос действительно срывается с его собственных губ. Он не собирался его задавать, но Нил Джостен, которого он видит сейчас, настолько не похож на типичного дневного себя, что необходимость в получении ответов становится приоритетнее страха сближения.              Нил, кажется, вопроса тоже не ожидает, потому что вскидывает голову и смотрит на него с таким недоумением, будто до этого момента вообще не знал, что Эндрю умеет разговаривать.              — Я потянул ногу на тренировке, — он качает головой и тихо хмыкает, словно не веря, что он способен на такие глупые травмы. — Уже вторую ночь спать из-за этого не могу.              Вот почему он шёл так медленно — он не хромал, но старался ставить ногу так, чтобы не испытывать боль.              Эндрю едва заметно кивает, принимая ответ. Он знал не понаслышке о бессоннице, так что прекрасно понимал необходимость прекратить это любым из возможных способов. Шаг замедляет сам почти рефлекторно, понимая, что Нил сейчас через боль подстраивался под его темп, чтобы не отставать.              — Тебе стоит быть аккуратнее.              Эндрю надеется, что это звучит достаточно сухо и достаточно безэмоционально, но Нил смотрит на него долгим взглядом, пока они неторопливо шагают по аллее в направлении к кампусу. Листья тихо хрустят под ногами, потому что притихший ветер перестаёт гнать их по всему парку.              Становится теплее.              Тихий удивлённый смешок касается чуткого слуха Эндрю, и он хмуро косится на Нила, который тут же отрицательно качает головой. На его губах играет уже более искренняя улыбка, и кажется, что даже тени под глазами исчезают в этот момент.              — Извини. Просто не думал, что ты умеешь… — он чуть задумывается, подбирая подходящее слово, — проявлять заботу.              — Это не забота, а дежурная вежливость, — тихо фыркает Эндрю, и Нил смеётся чуть громче.              — Я верю.              ***              Хэллоуинская вечеринка — последняя вещь, в которой Эндрю хотелось бы участвовать, но Рене смотрит на него таким взглядом, что ей невозможно отказать. Он всё ещё немного раздражён её вечными попытками вытащить его из своей раковины, но не отказывает, потому что знает, что она желает ему только лучшего.              Эндрю не думает, что это сработает, но не хочет расстраивать Рене.              Он подносит к губам пластиковый стаканчик с алкогольным пуншем, который слишком сильно отдаёт сладостью. От приторного вкуса хочется прополоскать рот водой и найти себе чего-то вроде пива, поэтому он ждёт, когда шумная компания в нарядах охотников за привидениями уйдёт с кухни, чтобы тенью умыкнуть туда.              — Никогда не видела такого открытого восторга на твоём лице, — лукаво произносит Рене, которая находит его в самом тёмном углу дома. Эндрю кидает на неё не менее мрачный взгляд, чем минуту назад, но ничего не отвечает. — Посиди ещё хотя бы пару часов.              — Когда ты сказала так в прошлый раз, мы поехали болтать с умирающими детьми.              Рене определённо постаралась над своим костюмом — изумрудное платье в чуть деревенском стиле украшено кленовыми листьями и гроздьями рябины, а на волосах, в которых мерцают блестящие нити, лежит огромный венок. Она и не старается быть пугающей или жуткой, но сомнений в том, что она олицетворяет собой дух осени, этим вечером ни у кого не возникает.              В руках у неё плетёная корзинка с игрушечными тыквами, конфетами и печеньем, и Рене, словно самая настоящая хранительница очага, раздаёт их всем желающим с тёплой улыбкой.              Эндрю готов поспорить, что она нарядилась бы ангелом, будь чуть менее религиозна.              — Дай угадаю твой образ — ты Ворчун из «Белоснежки»? — с ласковой улыбкой спрашивает Рене, и, честное слово, она единственный человек в этом мире, которому может сойти с рук это сравнение.              — Я дух самоубийцы, — небрежно отвечает Эндрю в ответ и демонстративно приподнимает предплечье, обмотанное бинтами. Те измазаны в искусственной крови, и Рене чуть натянуто улыбается.              — Хорошо, признаю, это достаточно жутко.              Эндрю криво улыбается.              — Я старался.              Они тратят какое-то время на то, чтобы обсудить костюмы проходящих мимо студентов, но Эндрю замолкает на середине фразы, когда видит на другом конце зала его.              Кажется, будто дыхание перехватает от одного только появления Нила в одном помещении с ним. После их последней ночной встречи рядом с аптекой Эндрю казалось, будто бы он уже в какой-то мере привык к его присутствию, но сейчас он снова чувствует себя точно так же, как в первый раз, когда по-настоящему увидел его среди остальной чёрно-белой толпы.              Нил Джостен практически укутан гирляндами. На нём их не меньше десятка — разных размеров, разной яркости, разных оттенков тёплого, — но светится он так, что Эндрю хочется прищуриться. Из-за ярко-оранжевой толстовки почти кислотного цвета он кажется ещё ярче, и это насыщенное пятно в полутёмном помещении невозможно не заметить. На него обращают внимание все, Эндрю такой не один, но только у него в груди сердце замирает от чёткого ощущения, будто бы этот человек способен изменить его жизнь.              Уже меняет.              Эндрю смотрит на него, едва дыша, звуки меркнут на фоне, разговоры отодвигаются на задний план, и он не может оторвать взгляд, пока Нил безошибочно не находит его взглядом и не улыбается ему сквозь смазанную толпу студентов, которые по сравнению с ним кажутся абсолютно безликими.              Нил находит его так, словно Эндрю светится для него и без гирлянд.              — Ты другой рядом с ним, — произносит Рене негромко, и её голос прорывается сквозь глухую пелену на ушах.              — О чём ты? — хрипло переспрашивает Эндрю и тихо откашливается, стараясь восстановить голос. Приходится сделать глоток пунша — в горле пересыхает в считанные секунды.              — У Нила получается делать то, что не получалось сделать у меня в последние годы, — отвечает Рене неторопливо и, когда Эндрю неохотно кидает на неё вопросительный взгляд, добавляет: — Он заставляет тебя чувствовать.              Эндрю отрицательно качает головой.              — Бред. Он тебе даже не нравится.              — А мы и не про меня говорим, — едва заметно улыбается Рене.                     Эндрю сбегает на кухню сразу же, как только предоставляется возможность. Поиск чего-то менее сладкого, но более алкогольного теперь больше истина, нежели предлог, и он распахивает холодильник, разглядывая его содержимое. В доме Кевина Дэя, который устраивает эту тусовку как главный мажор со всего их потока, алкоголя хоть отбавляй, но Эндрю смотрит на битком забитые полки и старается угомонить глухо бьющееся сердце.              Безумие какое-то.              Откуда в нём взялось столько… эмоций? Эндрю ещё несколько месяцев назад и подумать не мог, что в недалёком будущем будет стоять на кухне и сдерживать дрожь в руках лишь из-за чьего-то прямого взгляда. Что не сможет контролировать своё дыхание.              Своё желание.              — И ты опять сбежал.              Эндрю беззвучно выдыхает и разворачивается с бутылкой пива в руках к Нилу. Тот стоит по другую сторону кухонного островка, небрежно опираясь руками о столешницу, и рассматривает Эндрю, будто стараясь запомнить его до того момента, как он снова исчезнет.              — Слишком ярко.              Эндрю даже не врёт. Он бьёт вскользь движением сверху-вниз по краю столешницы, рывком снимая крышку со стеклянной бутылки, и та катится по полу. Нил даже не обращает на неё внимание и делает медленный шаг в обход столешницы, чтобы подойти ближе.              Эндрю заставляет себя остаться на месте и не двинуться в противоположную сторону, чтобы оставаться на безопасном расстоянии от Джостена.              — Извини, я старался быть заметным, — кидает Нил мимолётную усмешку, и его глаза насмешливо искрят.              Ослепляет.              — Получилось, — глухо замечает Эндрю и делает глоток из бутылки. Пиво качественное, дорогое — приятно горчит на языке. — Только тебе для этого необязательно было так одеваться.              Он соображает, что ляпнул, слишком поздно и сдерживает навязчивое желание хлопнуть рукой по собственному лбу. Нил смотрит на него внимательно, с лёгкой усмешкой, и из-за этого взгляда хочется, чтобы в кухню кто-нибудь зашёл, чтобы они не оставались наедине.              Так же сильно, как хочется запереть дверь изнутри.              Эндрю отводит взгляд.              — Твои руки, — произносит Нил, опираясь рядом с Эндрю о столешницу. Они оба разглядывают какие-то дурацкие магниты на холодильнике — их не крадут, скорее всего, только из-за того, что Кевин настолько богат, что у него даже на кухне зачем-то под потолком стоит камера. Вероятно, чтобы привлекать к ответственности тех, кто решит во время очередной тусовки разбить одну из любимых ваз его матушки.              — Это мой костюм, прояви уважение.              Нил тихо хмыкает и чуть поворачивает голову к Эндрю, смотря на него.              — Тебе подошёл бы другой костюм.              Эндрю не согласен, но ему искренне интересно, поэтому он будто бы неохотно встречается взглядом с Нилом.              Они впервые за всё время оказываются действительно близко друг к другу, и это сокращённое пространство между ними кажется неожиданно острым. Время снова замедляется так знакомо, почти на грани того, чтобы вызвать очередной приступ, но ловко балансируя на самом краю.              — И какой же? — негромко спрашивает Эндрю, пока Нил разглядывает его предплечья в бинтах. Этот взгляд ощущается слишком пронзительным, из-за чего руки хочется рефлекторно спрятать за спину, но Эндрю не делает и этого.              — Любой, в котором ты был бы жив.              Нил поднимает взгляд, и Эндрю чувствует, как комок в горле становится ещё тяжелее. Напряжение между ними становится практически ощутимым, и на секунду кажется, будто бы Нил знает, и от этого и без того обнажённые нервы натягиваются до тревожного звона в ушах.              Нил, словно открытое солнце, в такой опасной близости высвечивает каждый дюйм лица Эндрю, каждый уголок его мыслей, будто бы на́чисто лишая его возможности скрыться в тени, а сам Эндрю чувствует себя мотылём, который вот-вот сгорит в этом свете.              Нил тянется к его руке, обмотанной бинтами в фальшивой крови, и застывший до этого Эндрю резко отшатывается, когда неожиданно прохладные пальцы едва-едва касаются его запястья.              Чёрт.              — Что у тебя за привычка? — срывается он на резкость, едва сдерживая грубое ругательство. — Научись спрашивать разрешение.              Жар опаляет шею, лицо, уши. Эндрю кажется, словно его кинули в кипящее масло, потому что внезапный адреналин вспыхивает так резко, словно он почувствовал физическую боль. Это недалеко от правды, потому что Нил Джостен каждым своим шагом ближе всё сильнее и сильнее вонзал тупые лезвия в его самые больные места, хотя сам об этом даже и не догадывался.              — Да что с тобой такое? — выдыхает Нил, и его светлые глаза, в которых отражаются сотни лампочек, смотрят на Эндрю так, словно он — самая сложная загадка, с которой он когда-либо сталкивался.              И Нил определённо собирается её разгадать.              ***              — Нынешнее поколение не отличается сообразительностью, — неприятным скрипящим голосом сипит мистер Эванс. Ему девяносто семь лет, и для своего возраста он выглядит удивительно подвижным и активным, так что Эндрю ненароком думает, что родственники сдали этого брюзгливого старика в дом престарелых исключительно ради того, чтобы он не мешал им жить. — Все такие беззаботные, глупые, наивные — вас конфеткой помани, вы уже и готовы бежать вприпрыжку в счастливое будущее. Вот в наше время…              Эндрю понятия не имеет, как снова попал в православный кружок и как снова оказался на волонтёрском выезде. Они даже не договаривались — он просто зашёл в один момент в кабинет внеурочной деятельности после занятий, чтобы занести Рене электронный планшет, который брал у неё на пару дней, а после вдруг почему-то согласился на предложение поехать вместе с ними.              И дело абсолютно точно было не в Ниле Джостене, который успешно отбывал последние дни своего наказания от тренера.              Клятвенное обещание Рене о том, что в этот раз никаких больниц, сбылось — в доме престарелых волонтёрам были рады всегда, так что толпу студентов координаторы тут же радостно распределили по своим подопечным. Эндрю не знал, как это работало, но так вышло, что Нил Джостен достался в пару именно ему, и они направились в неловком молчании в закрытую оранжерею — искать мистера Эванса, который, как их предупредила милая сиделка, имел крайне увлекательное хобби — сбегать от всех в самый неподходящий момент.              Эндрю не виделся с Нилом почти неделю с самого Хэллоуина, когда буквально вылетел с кухни, не прощаясь. Взрыв эмоций казался теперь почти глупым — он был уверен, что Нил понял бы его, объясни он своё неприятие прикосновений чуть мягче, но, конечно, мягче он это делать не собирался.              Эндрю с каждым днём всё чаще приходилось напоминать себе, что он вообще не планировал сближаться с Нилом.              — По крайней мере, у нас ещё нет старческого маразма, — обманчиво доброжелательно отвечает старику Нил и демонстративно указывает ему на инвалидное кресло, которое держит за ручки Эндрю.              — Это пока что нет, — ворчливо добавляет мистер Эванс, но в кресло садится с совсем уж демонстративным кряхтением, будто бы это не он сбежал через всю территорию дома престарелых в закрытую теплицу с растениями. — Давно мне начали присылать детей?              Эндрю щурится, подумывая, что его не смогут выгнать из волонтёрского клуба за применение насилия, учитывая то, что в этом клубе он не состоит.              — С тех пор, как у взрослых закончилось терпение, — невозмутимо отвечает Нил, и Эндрю едва заметно хмыкает, толкая инвалидное кресло по гравию. Не то чтобы он был образцом терпения, говоря начистоту.              Он поднимает взгляд и замечает, как Нил смотрит на него. Среди плотно засаженных в оранжерее зелёных растений его глаза кажутся ещё ярче, а грозди незнакомых соцветий за его спиной контрастируют с ним. Нил будто бы заражает всё вокруг цветом, и Эндрю начинает привыкать к тому, что рядом с ним мир вдруг невообразимым образом возвращает свои краски.              Это становится всё более привычным ощущением.              — Смешно вам, да? — фыркает мистер Эванс, замечая, как Нил улыбается, глядя на Эндрю. Второго своего волонтёра ему не видно — для того, чтобы обернуться и посмотреть, кто его везёт, гибкости старческого тела не хватает, — так что он логически предполагает, что смеются над ним.              Логика у мистера Эванса, как видно, хромает.              — Просто хороший день, мистер Эванс, — произносит Эндрю и в тот момент, когда старик почти смиряется с таким ответом, чуть тише добавляет: — Наслаждаемся беззаботной молодостью.              Нил давится смешком, явно не собираясь скрывать своё веселье.              Под возобновившееся возмущённое кряхтение они направляются обратно в сторону общего зала дома престарелых, предвкушая, как им придётся подбирать развлечение по вкусам самого вредного старика, которого Эндрю только приходилось встречать в своей жизни. Впрочем, он готов поспорить, что спустя много лет, если вдруг совершенно случайным образом доживёт до столь преклонного возраста, ещё сможет дать ему фору.              Эндрю не замечает, в какой момент вдруг начинает думать о своём будущем так, словно действительно хочет, чтобы оно наступило.                     В доме престарелых они проводят весь вечер после занятий и возвращаются в кампус тогда, когда уже становится совсем темно. Людей в студенческом городке совсем мало — этой ночью неожиданно холодает, поэтому все прячутся по своим комнатам в тёплых пледах, словно зима вот-вот уже готова вступить в полную силу. В гостиной своего корпуса общежития Эндрю ещё на днях замечал ребят, смотрящих какие-то рождественские фильмы, так что подобное отчаянное приближение зимы он осуждает и игнорирует.              В его сознании устойчивые краски осени — тёмно-оранжевые листья промёрзлой листвы и пасмурно-синее небо под пеленой туч.              — Эндрю, — окликает его Нил, вырывая из ленивого потока мыслей. Эндрю оглядывается на него, только сейчас замечая, что они уже остаются одни на пустой аллее, а все остальные ребята растекаются по своим корпусам. Он оборачивается к Нилу и вместо привычной улыбки на его лице видит непривычную тень сомнений. Они выражаются в едва заметной морщинке между бровей, в напряжённой линии губ и взгляде, за которым кроется что-то куда более глубокое, нежели привычное желание раскусить сложную загадку.              — Твой корпус находится в другой стороне, — произносит Эндрю, смотря на Нила с лёгкой тоской.              Словно на что-то недостижимое.              Нил сглатывает, явно собираясь с мыслями, и Эндрю качает головой.              — Я…              — Нет, Нил, — с нажимом произносит Эндрю.              Он вдруг как никогда чётко ощущает, что Нил действительно младше его — это читается в открытом взгляде, в котором эмоции также легко прочесть, как страницу открытой книги. Джостен не умеет их прятать, он искренней, он чистый — и вся та напускная дерзость, которую он показывает при других в желании выделиться, сейчас меркнет, когда они остаются наедине.              — Ты сказал спрашивать разрешение.              Брошеная фраза словно пронзает Эндрю насквозь, потому что в груди между ребёр тупой укол заставляет ощутимо вздрогнуть. Он помнит контекст этого разговора, но мысль о том, что Нил действительно хочет к нему прикоснуться, прошибает насквозь. Эндрю кажется, что земля кренится, но это собственное сознание чуть плывёт из-за того, что он слишком надолго задерживает дыхание.              Эндрю делает медленный вздох.              — Я не говорил, что соглашусь.              Нил делает шаг вперёд, а Эндрю почему-то остаётся на месте, смотря на него напряжённым тяжёлым взглядом. Он уверен, что теперь Нил не переступит границу, но это не мешает ему подойти к ней настолько близко, насколько это возможно между двумя совершенно чужими людьми.              Эндрю знает, что обманывает самого себя.              — Но ты и не говорил, что откажешься, — вкрадчиво добавляет Нил так, словно знает подоплеку каждой из мыслей, что крутятся в голове Эндрю. — Ты же понимаешь, что не сможешь бегать от меня вечно? Я довольно настойчив.              — Да? — Эндрю не может оторвать взгляда от глаз Нила. — А я и не заметил.              Это похоже на чёртов мазохизм, потому что, чем дольше он смотрит на Нила Джостена, тем более явной становится щемящая боль в груди, тем быстрее стучит сердце, тем более тяжёлым становится собственное дыхание. Ему известно, что Нил читает его в ответ ничуть не хуже, поэтому, оставаясь на месте и не сбегая, Эндрю всё глубже зарывает себя в яму, которую всегда обходил стороной.              Нил двигается чуть ближе, и Эндрю задерживает дыхание, когда чужие прохладные пальцы замирают едва ли не в миллиметре от прикосновения к его ладони. Он не двигается дальше, не переступает грань — лишь смотрит выжидающим взглядом, будто предлагая сделать следующий шаг.              Эндрю прикрывает глаза, не в силах выдерживать и дальше это напряжение между ними, из-за которого кажется, будто всё его тело превращается в единый раскалённый нерв.              Он чувствует дыхание Нила на своём лице, чувствует, как тот закрывает его от ветра. Эндрю знает — стоит ему податься вперёд на этот несчастный дюйм, и больше ничего не будет так, как раньше.              Раньше за подобные мысли собственное сознание сработало бы отдачей в виде панической атаки или чего похуже, но сейчас в голове ни удушающей темноты, ни серой пустоты — лишь Нил Джостен, который не оставляет его ни наяву, ни во сне.              — Какие секреты ты скрываешь, Эндрю Миньярд? — тихо спрашивает Нил почти в его губы, и это его ошибка.              Эндрю медленно отступает назад, разрывая это недоприкосновение. Нил отлично ходит по краю, но у него завязаны глаза, так что он не может знать, в какой именно момент оступится, и его нельзя за это винить.              Эндрю по старой привычке винит себя, но, переступая порог своей комнаты, думает, что в свой день рождения может позволить себе небольшую слабость.              «Я отвечу, когда придёт время» — отправляет он сообщение Нилу Джостену.              Этой ночью Эндрю впервые за долгое время не прикасается к таблеткам.              Ему всё равно снится он.              ***              Эндрю смотрит на наброски перед собой и хмурится, пытаясь понять, что именно в них не так. Всё идеально — цвета плавно ложатся на акварельную бумагу, слоятся, увеличивают насыщенность, в них нет грязных оттенков или чего-то другого, за что мог бы зацепиться его самокритичный взгляд, но Эндрю всё равно чувствует, что это не то, что ему нужно.              Он чувствует спокойствие, когда смотрит на набросок — то же самое спокойствие, которое кроется где-то под налётом тревоги, когда он сталкивается с Нилом взглядом.              Эндрю не игнорирует его больше в коридорах — сначала он бесцветно кивает ему в ответ через весь холл, когда Нил машет ему с другого конца коридора, позже — здоровается, когда они пересекаются в столовой. Они обмениваются короткими новостями, когда сталкиваются на парковке, спустя пару дней обсуждают какую-то дурацкую программу от религиозного кружка, на следующий день — спорят о предстоящем матче по лакроссу. Нил знакомит Эндрю со своими друзьями, и они оказываются действительно доброжелательными — Эндрю даже терпит непринуждённые короткие объятия от Дэн, которая не знает пока что о нём ничего, кроме имени, поэтому не может знать о тараканах в чужой голове.              Эндрю думал раньше, что Нила было много, но сейчас, когда его становится ещё больше, понимает, что теперь его мало. Он сам не понимает, как ищет его взглядом в толпе, как ждёт очередного дня ради встречи с ним, а утром просыпается с теперь уже привычными мыслями о Ниле Джостене, которого оказалось просто невозможно избегать.              — Мне нравится, но… — мисс Добсон останавливается у него за плечом, а Эндрю, который раньше вздрогнул бы из-за неожиданного появления преподавателя, которая ещё несколько минут назад уверенными чертами правила набросок другого студента, даже не дёргается. — Слишком абстрактно, не думаешь?              Эндрю смотрит на лист, закреплённый скотчем на планшете перед ним. Пытается разгадать его, но раз за разом терпит неудачу.              — Я всегда рисую в этом стиле, — отвечает он негромко. В этом смысл проекта — показать свой стиль, свои умения, свой опыт — всё то, чего он набрался за годы здесь.              Бетси касается рукой его плеча, и Эндрю не чувствует тяжести от чужой ладони.              — Ты способен на большее, Эндрю, — мягко, но уверенно произносит мисс Добсон. — Попробуй что-то новое — возможно, ты раскроешь в себе новые таланты, которые скрывал до этого.              Эндрю не отрывает взгляд от акварельных разводов. Цвета кажутся такими знакомыми, такими привычными — он точно в них не ошибся. Но попробовать что-то новое?..              — Я не знаю как, — тихо признаётся Эндрю.              Он не смотрит на Бетси, но знает, что она улыбается за его спиной.              — Возможно, тебе стоит найти свой референс?              ***              Эндрю приходит к Нилу сам.              В этом корпусе общежития он бывает впервые, но как-то в случайном разговоре Нил называет номер своей комнаты, и Эндрю зачем-то запоминает его. В тот момент он ещё даже не предполагает, что по своей воле пересечёт порог общежития и на вопрос охранника, к кому он направляется, скажет, что к другу.              Но вот он здесь — стоит перед чужой дверью, на внешней стороне которой наклеены какие-то глупые мультяшные наклейки, и собирается с силами, чтобы поднять руку и постучать.              Нил открывает спустя десяток секунд, но этого времени Эндрю хватает, чтобы едва не передумать. Он уже даже шаг назад делает, но Нил распахивает дверь и недоумённо замирает, смотря на него с очевидным изумлением.              — Эндрю?.. — растерянно спрашивает он и запоздало спохватывается, приглашая его пройти. Эндрю оглядывается почти воровато, словно его быть здесь не должно, и заходит в комнату.              Он чувствует волнение, которое не имеет совершенно ничего общего с прежней паникой, накатывавшей на него горячими волнами. Это не открытый ужас, а томительное беспокойство, которое становится чуть ярче под непонимающим взглядом Нила.              Комната Нила кажется чуть меньше, чем его собственная, но, возможно, это из-за количества вещей здесь. Их действительно много — коллаж из фотографий с друзьями на стене, полка, заставленная наградами за спортивные достижения, небрежно раскиданные по столу учебники. В сравнении с комнатой Эндрю, которая кажется почти пустой из-за отсутствия лишних вещей, по обстановке здесь действительно можно понять, что за человек здесь живёт.              — Я хотел попросить тебя о помощи, — негромко произносит Эндрю, словно боясь спугнуть Нила.              Предложение действительно безумное. Он не верит, что действительно собирается сделать это.              — Что-то случилось? — на лице Нила уже проскальзывает тень волнения, но Эндрю поспешно качает головой.              — Всё хорошо. Просто мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для моего проекта.              Нил смотрит вопросительно, но в его взгляде первичная растерянность начинает отступать, постепенно открывая место для любопытства и искреннего желания помочь. Эндрю знает, что Нил не откажет, но сердцу это не объяснишь — оно набатом бьётся в груди, пульсируя в висках и на кончиках пальцев.              — Без проблем. — Нил едва заметно улыбается. Эндрю только сейчас замечает, что на нём домашняя майка, открывающая обзор на подкаченные руки, и дышать становится совсем немного тяжелее. После того, как Эндрю его заметил, Джостен чаще всего носил уже тёплую одежду или что-то лёгкое, но более свободного кроя, так что то, как он выглядел сейчас, становится неожиданным сюрпризом. — И что же мне нужно сделать? — его голос искрится знакомым самодовольством, которое когда-то так раздражало Эндрю. Конечно, Нил замечает его взгляд. — Попозировать или что-то вроде этого?              Эндрю кидает на него осторожный взгляд.              — Именно.              Нилу требуется не меньше минуты, чтобы осознать происходящее.              — Подожди, ты серьёзно?              Эндрю ещё никогда не был так серьёзен, но вместо того, чтобы профессионально объяснить значение моделей в живописи, чувствует устойчивое желание оправдаться.              — Я так вижу.              Звучит не слишком убедительно.              Нил смотрит на него долгие несколько секунд, прикидывая, насколько реалистичным может быть это предложение, а после чуть закусывает губу, скрывая явную улыбку, которая лезет на его лицо.              Эндрю кажется, что он умрёт на месте от одного только хитрого выражения лица Джостена.              — Мои услуги обойдутся тебе дорого, — произносит Нил, и его глаза искрятся так, словно перед ним опять находится сотня светящихся лампочек.              Эндрю чувствует желание прокричаться куда-то в подушку, потому что Нил Джостен перед ним не потеряет своих ярких цветов теперь уже, кажется, никогда — и он это прекрасно понимает, чем бессовестно пользуется.              — Спасибо, обойдусь, — выдыхает Эндрю и уже разворачивается к двери, чтобы дать себе время на передышку и вернуться с новым предложением, потому что он без него не сможет закончить проект, но внезапная и недозволенная хватка на запястье заставляет его застыть на месте.              Нил, который, кажется, цепляется за его руку больше бессознательно, тоже застывает на месте, ожидая очередного взрыва за непрошенное прикосновение.              Взрыва, которого не происходит.              — Я соглашусь помочь тебе с проектом, если ты, — он едва ощутимо скользит пальцами выше по запястью, проскальзывая под рукав рубашки, — ответишь на мои вопросы.              Нил касается его настоящих шрамов — тех самых, которые разглядел тогда на Хэллоуине под сдвинувшимися от движения бинтами.              Эндрю чувствует, как его дыхание сковывает, но в этот раз уже не от панической атаки, а от щемящей тоски, которая накатывает на него волной. Он не готов разговаривать об этом, он не готов был говорить об этом даже с Рене, которой вынужденно приходилось наблюдать за тем, как её друг год за годом меркнет, осознанно лишая себя всех красок.              — Я согласен.              Ему давно пора признать, что Нил Джостен — исключение из всех правил.                     Они договариваются на вечерние встречи в мастерской — кабинете, который пустует вечерами из-за того, что никто не хочет торчать часами в пропахшем масляными красками помещениями. Эндрю готов был находиться здесь целыми днями, потому что это было его безопасным местом, в котором он прятался от самого себя, переживал свои эмоции и свою пустоту.              Он приводит сюда Нила Джостена — человека, который изменяет всё, и это кажется ещё более острым, чем негласное разрешение на прикосновение.              — Мне надо раздеваться? — спрашивает Нил с лёгкой иронией, за которой в действительности кроется готовность сделать всё что угодно ради выполнения этой сделки, и тихо смеётся, когда Эндрю одаривает его скептическим взглядом.              — Если я скажу да, ты разденешься? — спрашивает Эндрю больше в шутку, потому что планировал рисовать серию портретов, но едва не роняет кисти, когда Нил с тягучей ленцой отвечает:              — Конечно.              — Не нужно, — чуть напряжённо отзывается Эндрю и под прицелом улыбающегося взгляда Нила объясняет ему суть своего проекта, которым он занимается.              Это триптих — три разных картины, которые складываются в единый образ. Эндрю рассказывает о цветах, которые видит, о солнце, которым пронизаны акварельных разводы, о тепле, которое он чувствует, когда думает об этом. Показывает абстрактные наброски, которые были сделаны до этого — их не меньше десятка, и каждый из них не похож на другие.              Нил смотрит на него почти завороженно, пока Эндрю рассказывает о том, чем живёт в последние месяцы.              — Ты только что закрыл половину моих вопросов, — тихо произносит Нил и мягко улыбается Эндрю, который чувствует, как тепло в груди разгорается всё сильнее от этого понимающего взгляда.              Он прячется за мольбертом, чтобы не выдать себя поведением, хотя всё, что Нил хотел увидеть, он увидел уже раньше.              Эндрю практически растворяется в процессе, пока рисует Нила. Он знает, что линии ложатся теперь именно так, как нужно, цвета выбираются правильные и всё, что находилось всё это время в его голове, остаётся на бумаге отпечатком его воспоминаний.              Нил не отрывает от него взгляда всё это время, лишь изменяя положение головы в те моменты, когда Эндрю просит этого, но, когда яркий закат за окном уступает время тёмным сумеркам, негромко задаёт первый вопрос:              — Кого ты потерял?              Рука Эндрю замирает — он зависает на незаконченном мазке, но через силу заставляет себя продолжить линию. С акварелью шутки плохи: чуть задумался — и вот уже аккуратный полупрозрачный развод превращается в уродливое нелепое пятно.              — Брата.              Эндрю долго молчит после отчета, и Нил не давит на него, позволяя неторопливому потоку мыслей течь в тишине мастерской. Над дверью тихо тикают часы — это звук был вечным сопровождением Эндрю, который глушил свои воспоминания в масляном запахе красок год за годом.              — Сколько ему было бы?              Эндрю вспоминает свой недавний день рождения, о котором он не сообщал никому лишь из-за того, что этот день давно уже стал для него днём траура.              — Столько же, сколько и мне, — негромко отвечает он. — Аарон был моим близнецом.              Эндрю смотрит на Нила, чтобы сверить пропорции, и чувствует в его взгляде не жалость, к которой он уже так привык за те годы, что доучивался в школе без брата, а искреннюю тоску.              — Что произошло?              Эндрю опускает кисть, смотря на рисунок перед собой. Яркие краски, уверенные линии, насыщенные цвета — раньше он и представить не мог, что снова сможет видеть их. Не верил, что этот мир снова наполнится разными оттенками, которые потеряли для него значение уже давным давно.              — Агрессивная форма рака, — произносит Эндрю едва слышно. Он не произносил эти слова так давно, что чувствует страх, будто от одного только упоминания мир снова потеряет свои цвета, а Нил Джостен исчезнет.              Это не происходит.              — Моя мать умерла от рака, но, — Нил смотрит на него мягко, — я не терял близнеца.              Эндрю едва заметно улыбается.              — Честно говоря, Аарон был тем ещё засранцем. У него был резкий характер, но в тот момент, когда он заболел, мне казалось, будто бы из меня выдрали часть внутренностей и отправили куда-то далеко — туда, где пахло лекарствами и антисептиком. — Эндрю прикрывает глаза, восстанавливая в памяти по крупицам те забытые ощущения. — Я обещал себе никогда не сдаваться, поэтому день, когда мать сломалась и отправила Аарона в хоспис, стал для меня днём предательства. У меня будто украли возможность провести последние недели с ним, не дали попрощаться, не позволили даже поговорить с ним, накачав лекарствами так, что от него не осталось практически ничего. Мне было всего четырнадцать, — оправдывается тихо Эндрю, — так что…              Он открывает глаза и видит Нила, который смотрит на него с неприкрытой болью. В груди тянет от понимания, что рядом с ним находится человек, который действительно готов делить между ними личную боль и ничего не требовать взамен.              Кроме ответов на вопросы, конечно.              — Но почему ты избегал меня? — спрашивает Нил, стараясь понять мотивы Эндрю в самом начале — ещё до того момента, как он понял, что бесполезно сопротивляться собственным чувствам.              — Потому что в тебе было слишком много света, — отзывается Эндрю, не подбирая слова, чтобы его поняли — просто отвечая так, как он чувствовал.              — Чем ярче свет, тем чернее тень, — тихо отвечает Нил.              Он понимает.              Эндрю чувствует, как тепло, которое таится в груди потускневшим огоньком, затапливает его с макушки до кончиков пальцев.              Он не хотел терять человека, который снова заставит его чувствовать, который снова вернёт в его жизнь яркие цвета, который научит его отвечать на вопросы и не бояться собственных мыслей. Он надеялся, что сможет убежать от очередной потери, которая разрушит его окончательно, но не учёл лишь одного.              Страх перед далёким будущим может сыграть так, что оно и вовсе не наступит.              ***              Финальная игра осеннего сезона проходит на университетском стадионе, и здесь собирается, кажется, половина города. Эндрю сидит на трибуне совсем недалеко от спуска к раздевалкам для спортсменов, и не отрывает взгляда от Нила, который с клюшкой наперевес смотрится уже не так добродушно, как выглядит в повседневной жизни.              — Не думала, что увижу тебя таким, — улыбается сидящая рядом Рене, которую игра не слишком интересует — она приходит сюда лишь в качестве дополнительной поддержки.              — Каким? — Эндрю кидает на неё быстрый взгляд, который должен выражать недоумение, но слишком надолго его не хватает — его глаза буквально притягиваются обратно к Нилу Джостену, который в форме выглядит просто невыносимо горячо.              — Влюблённым.              Эндрю фыркает, но Рене лишь тихо смеётся, забавляясь над другом, которого она столько лет пыталась вытащить из депрессии, чтобы в какой-то момент появился Нил Джостен и перевернул его жизнь с ног на голову, не моргнув и глазом.              — Я просто болею за университетскую команду, — бросает он, хотя, если говорить начистоту, без взгляда на табло даже не может сказать, кто из участников матча сейчас выигрывает.              — И давно ты стал таким преданным фанатом? — с хитрой улыбкой толкает его плечом Рене, и Эндрю кидает на неё выразительный взгляд. — Молчу, молчу. Передавай привет Нилу и скажи, что мистер Эванс ждёт вас двоих на следующей неделе.              Остатки матча проходят, словно в тумане — Эндрю кажется, что он считает секунды до того, чтобы спуститься вниз в широкий тёмный тоннель, который ведёт к внутренней зоне стадиона и раздевалкам. Команда их университета, без сомнений, побеждает, Нил Джостен забивает финальные голы, и Эндрю в какой-то момент даже думает, не стоит ли ему, наконец, выучить правила, чтобы понимать, почему трибуны столь восторженно ревут каждый раз, когда Нил вылетает к воротам противников.              Эндрю их, впрочем, понимает и без этого.              Стадион вспыхивает яркими вспышками цветов — фанаты запускают конфетти, а где-то вдалеке на тёмном небе грохочет фейерверк от тех, кто ни разу не сомневался в том, кто из этой игры выйдет победителем.              Эндрю проходит в тёмный провал тоннеля и едва заметно улыбается, когда из темноты выходит человек, которого он теперь может узнать даже с закрытыми глазами.              Нил подходит к нему почти вплотную, от него пахнет терпким запахом пота после игры и разгорячённым телом. Эндрю чувствует жар, который исходит от него — кажется, ещё немного и от его кожи пойдёт пар.              Нил именно такой, каким он всегда его ощущал.              Эндрю молча сокращает расстояние — без лишних слов и просьб, потому что всё уже давно дозволено — и касается его горячих губ. Нил замирает, словно не веря в происходящее, но Эндрю не даёт ему времени на сомнения — притягивает за шею ближе прохладными пальцами, заставляя склониться чуть ближе к себе. Нил отвечает на поцелуй, разжигая в себе эту внутреннюю дрожь, которая теплится внутри, и скользит пальцами по его запястьям — бережно, осторожно, словно стирая старые шрамы от минувшего прошлого.              Эндрю отстраняется, заставляя себя вдохнуть воздух, потому что не дышать рядом с Нилом — его новая глупая привычка, которая рано или поздно может закончиться асфиксией, учитывая то, насколько много времени они теперь проводят вместе.              Он не отодвигается от него и касается лбом его лба, рассеянно и почти лениво скользя пальцами по горячей шее.              — Ты придёшь ко мне на защиту проекта? — слетает с губ Эндрю вместо того миллиона слов, которые он хочет сказать Нилу, чтобы выразить то, что он чувствует сейчас.              Нил смотрит на него чуть расфокусированным, но блестящим в темноте взглядом. Его почти не видно, но Эндрю и без того знает его наизусть.              — Это выставка?              — Да.              — Звучит скучно. — По голосу явно слышно, что Нил юлит — он любит торговаться, и Эндрю точно знает, к чему всё это приведёт. — Приду только в том случае, если ты поцелуешь меня ещё раз.              Эндрю прячет улыбку в уголках губ, надеясь, что в темноте та останется незамеченной. Он вспоминает свои же мысли о недопустимости сближения с Нилом Джостеном, вспоминает то, как сильно боялся его потерять ещё до того, как получил. Возможно, потому что догадывался уже тогда, что не сможет жить без новых красок, которые тот умудрился вернуть в его мир?              Возможно, потому что хотел обмануть самого себя?              — Какую же ерунду ты несёшь, — произносит Эндрю с тихим смешком и ловит ответную лукавую улыбку.              Он точно знает, что поцелует Нила Джостена ещё не раз.