Гроза

Босая, в одной только ночной рубашке на тонких бретельках, Фран стоит перед закрытой дверью комнаты Айзека. Ее трясет. Молния сверкает в окне в конце коридора, и очередной раскат грома раздается над крышей их дома. Едва не плача, Фран поднимает руку и стучит. — Айзек, — вполголоса приговаривает она, хотя шансы, что он услышит ее голос, малы. Никто не отвечает на ее призыв, и тогда Фран нажимает на дверную ручку и проскальзывает внутрь без спроса. Спальня брата тонет в тенях, окно распахнуто. Франсуаза подходит, чтобы закрыть створки. Шум дождя становится тише. В комнате холодно, и она берет брошенный на кресле плед, набрасывает его на плечи и снова зовет Айзека. — Фран?.. — ее имя звучит невнятно, приглушенно. Он поднимает голову от подушки. — Какого черта ты тут делаешь?.. Небрежность, даже грубость с которой он спрашивает ее об этом, делает Франсуазе больно. Айзек прекрасно знает, как она трусит во время грозы. Так было с самого раннего возраста. Раньше он всегда поддерживал ее, хотя сам ни капли не боялся. Когда им было по пять, они вместе прятались от молний и грома под родительской кроватью. Потом — сидели в одном кресле, спутавшись ногами и руками, и Айзек что-нибудь читал ей. Или пел. Но сейчас все иначе. Они уже не дети, былой близости и след простыл. — Мне страшно, — говорит она. — Можно… Можно я полежу рядом с тобой немного, а потом уйду? — Фран… — начинает было Айзек, потом трет лоб ладонью и бросает раздраженно, — Ладно, ложись. Кровать у него широкая, и Фран сворачивается калачиком на самом краю. Она лежит, отвернувшись от Айзека, лицом к стене, на которой играют отсветы молний. Против воли слезы сами катятся по ее щекам. Она не знает, в какой момент все пошло не так, и почему они с братом стали почти посторонними. Этим летом она почти его не видит. Айзек пропадает или в амбаре, который с позволения родителей переделал в подобие исследовательской лаборатории, или с Артуром Ренфилдом. С ним Айзек познакомился в больнице, где лежал в ожидании пересадки сердца. Они напивались, явно покуривали траву и черт знает куда катались на новенькой тачке Артура. Фран всхлипывает, надеясь, что ее тихий плач заглушит гром. Айзек ворочается на другой стороне кровати, матрас под ним прогибается. — Ну, перестань. Ты же уже не ребенок, — бормочет он. — Айзек, — она не оборачивается, когда спрашивает, — За что ты так? Ты ведь знаешь, это иррационально. Как страх высоты или пауков. Ты раньше всегда утешал меня, а сейчас ставишь это мне в укор. И она начинает плакать по-настоящему. Больше от обиды, чем от страха перед грозой. Они ведь всегда были не разлей вода, всегда вместе и в играх, и в исполнении домашних обязанностей, и просто так. Фран всерьез думала, что он ее родственная душа. Боже, да она в восьмилетнем возрасте на вопрос их тетки, кто ей нравится из мальчиков, ляпнула, что ей никто не нужен, кроме Айзека. — Эй, — она чувствует прикосновение к своему плечу. — Прости. Я просто… — Ты невыносим в последнее время, — наконец говорит она то, что давно вертелось у нее на языке. — Мы перебрасываемся от силы парой слов за день, ты пропадаешь с этим горгоном, приходишь поздно и начинаешь собачиться с отцом… — Знаешь, когда ты на весенних каникулах вместо того, чтобы проводить время с семьей, тусовалась с нормисами из старой школы, я тебе замечаний не делал, — в голосе Айзека звучит металл. Должно быть, сочится из его нового сердца. Фран взвивается на кровати, чтобы развернуться и взглянуть Айзеку в лицо. — Я сходила на одну-единственную вечеринку и два раза выпила кофе с подругами. Это не то же самое, что кататься по округе с парнем, который только чудом еще не попал в аварию, — шипит она ему в лицо. Их обнаженные плечи сталкиваются, Фран обжигает жар его тела. Айзек давно не стригся, и его отросший локон мягко касается ее лба, так близко они к друг другу. Она замечает, как перекатывается под кожей его адамово яблоко, когда он сглатывает. — Я беспокоюсь о тебе, Айк, — говорит Фран тихо. — Не понимаю, что с тобой происходит. — Со мной все хорошо, — он отодвигается на другой край кровати, устраивается на подушках. — Ложись. Я спою тебе. Хочешь? Как прежде. Это выглядит как взятка, как отвлекающий маневр, чтобы она не задавала вопросов, не воспитывала его. Фран соглашается, но у нее есть свои условия. Она ложится ближе к Айзеку, почти ему под руку. Он прочищает горло, задумывается на пару секунд, будто вспоминая нужные строчки, и поет ей. Поет балладу о гордом, строптивом рыцаре, чье неповиновение привело к падению его Дома. И теперь никто не слышит, как вода заливает пустые залы его замка. Этот печальный рефрен успокаивает Фран, и она почти забывает о грозе за окном, о своих обидах и о тягостном чувстве, что набухало и росло за ребрами, как дождевая туча, пока она по вечерам ждала возвращения Айзека. Фран двигается еще немного и прижимается щекой к его груди. С той стороны, где тикает сердце. Айзек сбивается, путается в словах, а потом и вовсе замолкает. Он нерешительно проводит ладонью по ее затылку, наматывает прядь волос на палец. Тактильный голод, мучивший Фран, разгорается с новой силой. Осмелев, она обнимает Айзека поперек талии. Тот замирает, буквально цепенеет под ее прикосновением. И вдруг резко выбирается из кровати, зацепив ногой простыню, которой был укрыт. Чертыхаясь, ударяясь в полутьме о мебель, он добирается до стула, на котором свалены в кучу его вещи, и начинает натягивать на себя футболку и джинсы. — Айзек, — ей приходится позвать его несколько раз, прежде чем он обернется. — Что происходит? Чем я стала так тебе противна? — Фран садится, обхватывает колени руками. Он опирается руками на спинку стула, опускает голову вниз и молчит. — Ты меня ненави… — Нет, Фран, конечно нет, — перебивает ее Айзек. Его силуэт освещается вспышкой молнии и снова тонет в темноте. Он ждет, пока отгремит гром, и говорит с горькой усмешкой, — Все гораздо хуже. — Я не понимаю, — она боится сдвинуться с места. Боится правды, которая может причинить боль. Он распрямляется, смотрит на нее. Разобрать выражение его лица невозможно. — Я не ненавижу тебя. Я в тебя влюблен, — его голос срывается на последнем слове. У Франсуазы уходит несколько секунд, чтобы осознать разницу между «люблю тебя», которое он говорил ей и раньше, и «влюблен в тебя». Она издает какой-то сдавленный, придушенный звук. — Поэтому избегаю тебя. И предпочитаю или до потери пульса работать над «реверс-машиной», или надираться и дурить с Артуром. Чтобы только забыться и не думать о том, какой я урод. Он стремительно выходит из комнаты, оставляя оглушенную Фран в одиночестве. Она встает, медленно подходит к окну, чтобы снова открыть его и вдохнуть свежего воздуха. Льет как из ведра. Тяжелые капли стучат по карнизу. Фран вытягивает руку, набирает дождевой воды в ладошку и растирает ее по лицу. Слова Айзека дают ей смелость признать, что все это время она не просто скучала по нему. Это была ревность. Это была — как она думала — безответная тоска. — Это безумие, — Фран прижимает холодную ладонь ко лбу. Только несмотря на сказанное вслух, безумием это все не кажется. Она повторяет путь Айзека и выходит из комнаты. Спускается на первый этаж, чтобы поискать его в гостиной или на кухне. И слышит, как хлопает дверь, ведущая во двор. Фран выходит на заднее крыльцо как раз тогда, когда еще одна молния бьет совсем рядом. Она отшатывается было, но вспышка показывает ей путь — Айзек бредет через широкий двор к своему амбару. Высокая фигура с поникшими плечами. Франсуаза выходит под дождь так, как будто ныряет с пирса в озеро, и бежит. Раскат грома нагоняет ее в пути, но Фран все равно. Вода смывает с нее и страх, и стыд. Когда она догоняет Айзека, то не думает дважды: поднимается на цыпочки, обхватывает руками за шею и целует. Где-то на границе сознания мелькает мысль, что если сейчас молния ударит в одного из них, то другой тоже погибнет. У природы есть шанс исправить свою ошибку. Но молния не бьет. Они целуются под дождем как одержимые, пока Фран не начинает дрожать, и Айзек тащит ее в амбар. Там он снимает с вешалки длинный лабораторный халат из плотного хлопка и укутывает ее в него. Они смотрят друг на друга. Лицо Айзека, такое серьезное в эту секунду, знакомо ей до каждой веснушки. Фран видит перед собой человека, которого любила всегда. Может быть, в глазах других это и уродство. Но Фран так не думает. Любовь не может быть чем-то неправильным и ужасным. Айзек наклоняется, прижимается своим лбом к ее. Вода с его волос течет по лицу и шее. И все становится неважным в этот момент. Есть он, есть она. И они пройдут сквозь любую бурю также, как Фран сегодня прошла через ливень, чтобы поцеловать его.