Высокомерие взбирается на такую высоту и имеет такое непрочное основание, что весьма легко его ниспровергнуть.
***
Судя по всему, быть альфой это легче лёгкого, как сложить два плюс два, да и тем более, учитывая низкое положение тех же омег, что подавляют течку, наглотавшись дорогими таблетками, омег, которым ежедневно приходится прятаться даже от обыкновенных и нейтральных бет, которые если и не сильнее альф-высшей-расы, но над омегами какую никакую власть вполне имеют, если в голову что-то аморальное взбредёт. Сиху знал это лучше всех и всегда гордился своим положением доминантного альфы. Его жизнь как и жизнь других альф, была сравнительно легка, по сравнению с жизнью омег, или же бет и гамм, так как альфы были выше всех и навсегда будут. Да и, если честно, омеги всегда было слабы и скучны, как думалось Сиху. Покорны и учтивы, скажешь им, дескать, сахар чёрный, они согласятся, значит он чёрный, а не белый вовсе. В общем, для такого горделивого ублюдка как Сиху, которого на важную кандидатуру командира поставили не из-за красивых синих глазок, это вполне было бы ахуенной причиной для поддержания своего, кхм, хрупкого эго.
Да, так оно и было.
Сиху был настоящим мудаком, и очень гордился этим. Он получал огромный и неописуемый кайф от осознания своей власти, и не гнушался ей пользоваться постоянно. Но даже среди альф он был слишком жестоким. Беты избегали его, даже несмотря на то, что они обязаны были следовать приказам доминанта-командира. Сиху любил унижать и доминировать. Любимее всего — над омегами.
Омеги были созданы, чтобы повиноваться, это очевидно.
Покорные-мягкотелые-безукоризненные. Идеальная добыча для доминантных альф вроде Сиху.
Хотя, быть честным, грубые и жестокие стычки с другими альфами, которые всегда заканчивались пролитой горячей кровью, не выводили Сиху из себя, вовсе нет, он наслаждался тем, что побеждал всегда-везде, а эти бравые герои, о-даа, которые были готовы глотки дико грызть и трахею с хрустом рвать, всегда позорно ползали в ногах командира.
Противники всегда оставались позорно разбитыми, и всегда были готовы сжиматься и прижиматься об его ноги, стыдливо опуская кошачьи ушки и умоляя о милосердной пощаде. Ведь Сиху не знал поражения. У него всегда получалось быть на голову сильнее, быть выше. Идеально обученная военная машина для убийств. Хотя, его называли и другими именами, менее приличными.
Сиху ненавидел проигрывать — будь то схватка с другими альфами или же что-то другое, не столь важное. Кот сиамской породы, ровня своему происхождению, любил быть сильнейшим, доминировать, лучше других. И его нередко восхищало то, как другие альфы, которые, по идее, были сильны, боязливо поджимали хвост, стоило Сиху появиться рядом. Послушные котята.
И он совершенно не собирался сдавать позиции. Уж точно. Оно ему не надо. Он на такой вершине мира, что нельзя давать какой-либо слабины.
Сиху был уверен, что его жизнь была совсем уж идеальной, пока в один не самый счастливый денёк в ней не появился этот проклятый Лихо. Как же Сиху ненавидел его. Лихо был совершенно другим. Сиху не знал, каких усилий стоило лаборатории поймать этого трёхцветного кота, но он знал, что этот мохнатый ублюдок, которого ему ещё предстоит поймать и сдать обратно в руки ебучего белоснежного кота по имени Псика, со словами «Следи за своим отродьем получше, снежок» изрядно успел его замучить, утомить и попросту довести до белого каления.
Лихо, к огромному сожалению, был доминантным альфой. С которым, в общем-то, как раз таки по этой причине, у него и возникли проблемы.
Ужасные проблемы.
Лихо… этот трёхцветный ублюдок, будто вырвался прямо из чьего-то кошмара и въехал ногами в стабильный мир Сиху.
Не просто омега. Не жалкий, дрожащий подчинённый с опущенным хвостом.
Альфа. Доминантная альфа, с запахом, который заставляет терять здравый рассудок.
Лихо был не только доминантным альфой, он ещё, по иронии судьбы, имел не самый приятный характер.
С таким же правом на власть, на вызов, на клыки в горле, но без той мерзкой покорности, что кипела во всех остальных с самого их появления на белый свет. Лихо не полз. Он шёл, легко, насмешливо, янтарные глаза горели не страхом и повиновением… а вызовом. И это, конечно, сводило Сиху с ума. В первый раз после десятков битв он почувствовал, кто-то стоит перед ним не как побеждённый — а как равный. Равный?! Да пошло оно всё! Мнит о себе невесть знает что! Лихо не кланялся правилам «стаи» так слепо, как другие. Он их ломал взглядом одного только своего присутствия. Он был ошибкой в системе, невозможное сочетание: редкий окрас (чёрное? белое? палевое? да хрен его знает!), который бывает только у кошек, а не у котов, дикая энергетика и эта наглая мурлыкающая самоуверенность… И хуже всего? Он пах свободой.
Ебучей свободой.
Такой свободой, от которой шерсть сводило судорогой ярости. Сиху зарычал впервые за долгие годы не от победы, а от страха того самого проклятого слова…-
Он проигрывает.
И что было самым ужасным — он понимал сразу. Он понимал это с первого взгляда, когда впервые увидел этого хитрого, дерзкого кота. Лихо не был обычным. Совсем не был.
Сиху впервые проиграл сражению до того, как хоть только подошёл к нему. Сиамский кот больше всего хотел сломить мерзкую дерзость в этом «трёхцветном ублюдке», сжечь его упрямство, растоптать свободолюбие. Он не знал страха перед авторитетом, он вообще не знал
страха, животного страха, судя по тому, что Сиху успел узнать о нем за эти чёртовы дни. Он не подчинялся никакому доминантному альфе, как другие омеги, оно и естественно, он же сам альфа.
Сиху понимал, что Лихо — исключение. Опасное. Живое нарушение порядка, которое его эго не могло принять.
Как столкновение двух огней. Синий и Красный.
Каждый шаг того трёхцветного
пса-кота был словно убивающая всю сущность пощёчина. Он не кланялся при встрече, не отводил взгляда, напротив, смотрел прямо в кошачьи зрачки, как будто выворачивал душу наизнанку. И запах… блять, его запах! Не подчинённый шлейф страха и покорности, а густой, дерзкий мускус доминанта с чем-то синим.
Неизвестным.
Сиху ненавидел это.
Сиху ненавидел других доминантных Альф.
Сиху ненавидел Лихо.
Но хуже всего было то… что он начал замечать себя за мыслью, «А если?»
Если это он ошибался? Если иерархия не должна быть основана только на бесконечном зверском страхе и унижении? Если власть это не только разлапистые когти у горла?
Лихо смеялся над этим миром.
И вот тогда Сиху понял, настоящая угроза ведь даже не в силе Лихо…
А в том, как легко тот заставляет его сомневаться в своей разумности и опытности.
А ещё он, мать его, хорошо знал, как использовать язык
своего тела. Каждый жест Лихо бил по Сиху. То, с каким наплевательством он отвечал, то, как он дерзко махал хвостом, как он небрежно сидел на месте (не подползал играючи, нет, сидел на месте), как он вскидывал голову, как он сверкал янтарными, почти солнечного оттенка глазами. Он всё понимал и делал это прилюдно и назло. Больше всего сиамского кота раздражало то, что Лихо как псина с цепи рвался на каждого, кто смел смотреть на эту шлюшью омежку Мино — рыжего кота, который, походу, был обожаемым и излюбленным любовником Лихо.
Сиху кипел. Каждый раз, когда видел эту парочку, Лихо и этого, блядь, рыжего слабака Мино, его клыки сами всплывали из пасти. Не из-за ревности. Нет. Ни за что в жизни он не признавал бы такое.
Но Мино… этот омега был другим.
Не прятался... Да и...не дрожал перед альфами как положено. Ходил рядом с Лихо так, будто им принадлежит весь мир, улыбается так ярко, мурлычет под солнцем, обнимает своего доминантного-альфу… И при этом никакого страха! Ни тени подчинения перед настоящим порядком!
А ведь самое возмутительное?
Он позволял себе быть счастливым.
Прилюдно. Ну, это ни в какие ворота.
Любовник или нет, честно, уже неважно, совершенно не важно. Сиху видел вызов даже в их простых жестах, как Лихо оборачивается к нему после разговора с другими альфами и сразу ищет глазами Мино, как тот мягко касается его лапой у входа в здание, как они вместе едят на крыше закуску, без спроса! Без церемоний! Без почтительного расстояния!
Откуда Сиху это знает? Да потому что он следит за главным соперником, которого должен сломить и сломать со сладостным хрустом, а потом кинуть обратно в лабораторию и смеяться прямо в лицо, показывая, кто
доминантнее.
Природные и инстинктивные потребности, не более.
Так ведь?
Вот где опасность была по-настоящему. Не просто доминант против доминанта, а идея против системы, свобода вместо страха, в конце концов, любовь вместо подчинения.
И этот трёхцветный пидор со своим рыженьким…подминал командира под себя.
Это было слишком чертовски сложно для Сиху, чтобы принять. Это било в самое сердце его авторитарных идей.
Идея о свободе… о личном выборе, о чувствах над законом. Как можно было позволить подобное? Лихо бросал вызов всему, что всегда казалось Сиху нормой. А Мино… этот омежка был сердцем, двигателем всего того, что творил Лихо.
Сиху хотелось схватить его за шкирку, швырнуть прямо в лицо своим подчинённым, чтобы все увидели, что происходит с теми, кто не склоняет голову, не покорно ползёт перед альфами.
Но Лихо… этот Лихо не давал никому и близко приблизиться к Мино. Он постоянно топал рядом.
И каждый раз, когда Сиху видел, как Лихо обнимает Мино за плечи или смеётся, то ощущение, будто втыкают кинжал в самую сердцевину его идеологии.
Слабаки не должны улыбаться.
Омеги не должны быть любимы.
Подчинённые не должны чувствовать себя равными.
А эти двое? Они жили так, будто правила, которые, вообще-то, выстроил лично для себя Сиху, просто пыль под лапами.
Такое уж противное…что они выглядели идеально. Как будто созданы друг для друга. Рыжий омега с мягким взглядом зелёных глаз и смехом, что звенел как колокольчик на ветру… и этот трёхцветный «страж» порядка рядом, гордый, дерзкий, но невероятно нежный с ним. Только с ним.
Сиху никогда такого не видел.
И он ненавидел это ещё больше.
Потому что где-то глубоко внутри… он понял, завидует. Ох как завидует, однако.
Сиху, будто бы, тоже надумывал всякий бред, только не про счастливую омегу рядом с собой, а про…
Альфу.
Сиху сам себя ненавидел за те мысли, что мелькали у него в голове время от времени, он, конечно же, пытался подавить их, отвлечься, но это было достаточно сложно. Он ненавидел себя за то, что слишком часто думал об этом трёхцветном коте. Он не понимал, как так выходило, что он больше всего на свете хотел сломить Лихо, но при этом и чувствовал себя почти… заворожённым, что ли. Да, это, пожалуй, единственное слово, которым можно описать
состояние сиама. Сиху не хотел этого признавать, но каждую ночь, засыпая один, он всё сильнее и сильнее думал о парочке Лихо с Мино. И чем больше он пытался отбросить их образ в своей нерадивой голове, тем сильнее они проникали в его подсознание.
Это была пытка. Ебаная пытка.
Словно он сам не знал и понятия не имел, чего ему на самом деле хотелось.
Сиху даже снился этот трёхцветный выродок Псики. Необычно яркие, запоминающиеся сны, от которых он просыпался весь в поту, горячий, тяжело дышащий и старающийся не думать о том, какие сладострастные и вкусные подробности происходили в его подсознании.
По утрам он, естественно, просыпался злым и подавленным, с чувством неудобства между ног, что приходилось бросаться в ванную комнату. Сиху не хотел признавать этого, но это была суровая правда. Он возбуждался на мысль о трёхцветном отпрыске Псики и Гёра.
Встал на Лихо! Блядь! Тьфу, какая мерзость.
На Лихо, которого он ненавидел.
На Лихо, которого он хотел сломить.
На Лихо, которого он хотел себе.
Не хотел.
Сиху злился на себя за то, что позволял этим мыслям проскальзывать сквозь его голову. Он ругал себя за то, что позволял представлять Лихо себе в своих снах. Даже в своих грязных мыслях он хотел быть над ним, своеобразно хотел сломить и подчинить. Ох, блять, он бы трахался с Лихо прямо на глазах Мино, чтобы сделать больно не только отпрыску лаборатории, но и его близким. И при этом хотел больше всех на свете, чтобы Лихо позволил ему это. Хотя, это было такое грёбаное противоречие, что ему хотелось кричать.
И хуже всего? В своих снах Лихо… действительно позволял. Он не сопротивлялся нисколько, разрешал ему командовать, разрешал быть над ним, позволял делать с собой всё, что угодно. Ебанутый и больной трёхцветный кот, мать его.
Хотя сиамский от него ничем не отличается.
И это всё было, да уж, сложно принять Сиху. С одной стороны, он продолжал ненавидеть Лихо всей душенькой, но с другой, хотел его себе. Его дерзость, свободу, смех, дерзкий взгляд, поступь...и сломить его, подчинить, показать его законное место, доказать свою власть, доказать ему, какой он на самом то деле — слабак, нуждающийся в альфе, который…
Сиху запнулся.
Зачем Альфе нужен Альфа?
Вот в чём был весь кошмар.
Ну не хочет сиамский просто подчинить Лихо. Он хочет, чтобы тот сам признал его. Было хуже любого поражения, мысль, что он желает не раба, а равного, который всё равно склонится к нему добровольно. Но Лихо не склоняется перед другими альфами, его привлекают только омеги, наподобие Мино, хотя, честно, он уже другого омегу и не выберет никогда. Мино занял это место навеки вечные.
И тогда Сиху остаётся один, с непоколебимой яростью в сердце, с запахом трёхцветного на грани воспоминания и с вопросом, который в клочья рвёт ему затуманенный разум.
Зачем доминанту доминант?
Зачем?
Сиху сам себе задавался этим вопросом уже больше сотни раз. Не раз и не два, он просыпался среди ночи от мучительных вопросов в своей пустой комнате, с мокрыми от пота простынями. Может, чтобы доказать себе что-то столь сокровенное, а может просто потому что.
Ненормальный вопрос и абсолютно ненормальная ситуация.
В конце концов, альфам не положено такого хотеть. Они сильнее всех, их власть неоспорима, только омеги им подчиняются, а не другие альфы.
Но, черт возьми, Сиху так хотелось быть нужным не только для себя, но быть нужным кому-то ещё.
Быть нужным, блять. По котячьи нуждающемуся и в то же время дерзкому трёхцветному.
Но не просто нужным, а выбранным.
Вот в чём пиздец!
Сиху не хочет, чтобы Лихо подчинился из страха или силы, он хочет, чтобы тот сам пожелал быть рядом. Чтобы выбрал его среди всех. Чтобы, глядя на него, гордого, высокомерного сиамца с короной командира на голове, сказал...
— Ты. Только ты.
И какая ирония… Он ненавидит Лихо за то, чем он является, эдаким свободным альфой, что живёт вне правил. А сам хочет стать тем самым правилом для него? Ха! Даже мысленно это звучит как абсурд.
— Сука! Херов выродок! — шипит он по кошачьи вслух, вскакивая с теплой постели и бьёт лапой по стене так, что трескается отбеленная штукатурка. Но боль душевная не проходит.
От мыслей тоже нет побега. Потому что теперь ясно, что, мол, настоящая угроза уже давно внутри него самого.
А ведь ему не помогало даже то, что он пытался заполнить свои дни делами. Пиздец! Даже если он полностью погряз в своих срочных заданиях и делах, он все равно не мог перестать думать о том, чего он так сильно желал, но в то же время так же сильно ненавидел.
Лихо никогда такого не поймёт. С его свободолюбивыми взглядами, он вообще не способен понять подобных мыслей и желаний! Он альфа! Такой же альфа!
Сиху ненавидел Лихо до мучительных судорог, до болезненных воплей, до разодранных в клочья костяшек пальцев… И в то же время, сиам хотел его так сильно, что это сводило с ума.
Давно свело. Сиху знал, что это ненормально, конечно. Сиху не должен был такого чувствовать. Он альфа, сильный и могучий, один из лучших. Он не должен был позволять какой-то там бессовестной трёхцветной кошачьей жопе управлять его чувствами так же легко, как своими собственными феромонами.
Каждый день, когда он видел Лихо, чувствовал это, ненависть к его свободе, зависть к его смеху… и жар в груди, тот самый, что не загасить ни ревностью к Мино, ни упражнениями до кровавой пены на губах
Он бил стену.
Бил снова.
И снова.
Пока шерсть в окраске сил-пойнт на лапах не окрасилась в красную.
Но самое ужасное?
Когда боль приходит, она не вытесняет мысли о нём, она только безвозвратно усиливает их.
Потому что эта же кровь напоминает ему о Лихо, как бы они сцепились в битве в попытках доказать хрен ли знает что… как бы их тела столкнулись лбами во мраке… как бы дыхание слилось между рыками и стонами.
Сиху скрипит кошачьими клыками в который раз.
— Я уничтожу тебя, сукин сын, — шепчет он, вновь беря Лихо за воротник его чёрного плаща, — Я сломаю тебя так сильно, что ты забудешь своё имя, уродец.
Но пауза затягивается слишком долго для обещанной мести.
— Чтобы потом научиться произносить моё.
Глаза закрываются.
И вот он снова там, во сне, где Лихо смотрит на него сверху донизу… но вместо насмешки, слабо опускает голову и роняет одно единственное слово. Такое отвратное и ломающее все надежды.
«Ты знаешь ответ, Си»
Сиху просыпается с мучительным стоном.
Не от ярости нерадивой, беспросветной и приевшейся.
А от болезненной тоски по невозможному.
