Симптом срыва №51

— Вставай, поехали. Вставай? Поехали? Я с трудом приподнимаю трепетающие веки. В глазах плывет, тело кажется бесполезным куском свинца. Титанические усилия приложив, поднимаю руку, сквозь пальцы смотрю на потолок — солнце, пробивающееся через шторы, исполосовало его лучами; все кажется каким-то нереальным, даже моя собственная конечность, на которую я пялюсь, как дура, ещё несколько секунд перед тем, как потянуть её к телефону. Вчера я в истерике разбила его вдребезги; швырнула о кафель в ванной со всей дури. Теперь маленькие осколки стекла отвратительно колят пальцы, когда я касаюсь экрана. Морщусь; тянусь за вторым — в нем нет симки, но зато он целый. Почти. В тот день вообще было весело. Я приехала на детоксикацию — пьяная в щи, наевшись каких-то неясных таблеток в надежде, что они спасут меня от бремени трезвости; приехала, и, уснув под капельницей, проснулась лишь вечером. А ведь именно в тот день я должна была идти с Сашкой за закладкой — ох, как я ждала этого момента! Мы бы нанюхались вдребезги, и можно было бы вообще не идти домой. Отличная же идея? Да, отличная, а у меня это забрали. Да ещё как нагло! Не успев и опомниться, подбегаю к санитару, кричу буквально: чего вы меня не разбудили?! Что вообще происходит?! Какого хрена я здесь, если давно должна быть дома?! Ох, я ещё и не подозреваю, насколько долгим будет это путешествие. Выслушав поток пустых вопросов и обвинений, он отвечает, пока ещё спокойно. — Ты сегодня переночуешь тут. Или это мне сказала медсестра, подошедшая сзади? Я не особо разбираюсь, я тут же срываюсь на крик. Вы что, говорю, ахренели?! У меня, говорю, есть дела! Какие? Не важно, они есть! Выпустите меня сейчас же! — Нет, — вторят они в унисон. Нет? Да быть такого не может. Нет, нет, просто не может быть. Игнорируя их дальнейшие слова, забегаю в ванную; запираюсь. От резких движений рук катетер в кисти пронзает боль. Шиплю себе под нос все самые богомерзкие ругательства, какие только знаю, набирая номер матери. Гудок. Второй. Да бери же ты трубку, тупая сука! — Алло? Ты уже проснулась, солнце? Вы что, кричу, ебанутые?! Заберите меня отсюда сейчас же! У меня есть дела! Я не могу остаться тут, я не могу, не хочу! — Переночуй пока там, а утром мы тебя заберём, — перебивает меня отец. Опять они болтают со мной по громкой связи. Я ещё долго ругаюсь с ними: нет, заберите сейчас, я хочу домой, я хочу гулять, мне не упёрлась эта больница для душевнобольных, заберите меня сейчас же! — Нет, не заберём, — повторяет отец раз за разом терпеливо. — Поедешь домой утром, и это не обсуждается. И именно в тот момент, когда я поняла безысходность своего положения, телефон и полетел в стену. Трясущимися руками введя пароль, я первым же делом открываю мессенджер; там куча сообщений. Вчера, узнав веселые новости, обернувшиеся мне разъебанным экраном, я в панике настрочила Сашке такого... А Андрею, боже, Андрей это вообще отдельная история. Но я ведь и правда испугалась; хотя нет, точнее будет сказать, что я была невероятно зла. Я приезжала просто прокапаться, какие ночёвки? Просматриваю ответы — они оба убеждают меня, что все будет хорошо. Лжецы, что хорошего? Я валяюсь в этой шарашкиной конторе уже сутки, и за эти сутки я не сделала ничего полезного. Не то что бы я делала что-то полезное вне этих стен, но... Но тем не менее, даже несмотря на такие заезженные и искренне надоевшие слова о том, что все образуется, они едва ли не единственные, кого я хотела бы видеть сейчас. Лениво листаю чаты дальше — буквы расплываются и прыгают туда-сюда. Я списываю это на похмелье и отхода, я ещё не знаю о том, что меня обкололи барбитуратами, или седативными, или хрен его вообще знает чем. Потому-то я и напоминаю себе тряпичную куклу — вроде и душа (скудная такая душонка) есть, и оболочка — а двинуться не могу; телефон — и тот едва удерживаю. О, диалог с Марс. Насколько позволяет слабость во всем теле, кривлюсь — нет, с ней я сейчас говорить точно не хочу. Она не хочет принимать меня такой, какая я есть, она оказалась такой же, как остальные. И зачем только был весь этот фарс? Люблю, люблю... Да не любит, раз не может понять. Тяну дудку, выдыхаю в одеяло — тут нельзя курить; на глаза попадается чат, которого раньше не было. Точнее нет, он-то был, но был так давно, что я почти успела забыть о нем. Рина. А вот это уже интересно. Или не очень; открываю диалог, беглым взглядом по тексту прохожу. Всё-таки не очень. Все как и всегда. Я не могу без тебя, я погорячилась, давай начнем все сначала... Сколько раз я это слышала? Кажется, больше сотни. Тем не менее губы трогает слабая улыбка — очередная победа за мной. Она всегда уходила сама, но всегда сама возвращалась. Самостоятельная. Характер наших взаимоотношений передать сложно. Нечто вроде Тихого океана — на вид спокойное и теплое, но стоит хоть одному смелому кораблику двинуться в рейс, как начинается самый жестокий шторм в истории. Впрочем, за каждой грозой все-равно идёт радуга. А за радугой — гроза. И так по кругу. Но я все-равно каждый раз ведусь. Хотя, казалось бы — довольно; хватит впускать её обратно в свою жизнь. Да, пора завязывать. Но не сегодня. Сегодня я ещё побалуюсь. Несмотря на твердо принятое решение, ответ печатать не спешу — тупо пялюсь в экран невидящим взглядом. Мысли в голове не крутятся, не вертятся — они лениво, покачиваясь, плетутся в одному Богу известном направлении. Как кочевые племена — идут, а куда? И тут — словно пулей навылет; мозг пронзает одна-единственная конструктивная: я забыла о чем-то очень-очень важном. Вставай. Поехали. Сильные руки едва ли не рывком поднимают меня с постели. — Мы опаздываем, — это голос отца; я его едва слышу сквозь барбитуратную пелену, застлавшую все вокруг. — Собирайся, быстрее! Собирайся? А что собирать-то? У меня с собой одна длинная футболка, нижнее белье да парадно-выходное, если штаны с камуфляжным принтом и белую майку можно так назвать. Я кое-как поднимаюсь; ноги не держат, едва не упав, подхватываю по пути пакет с вещами и на полнейшем автопилоте плетусь в ванную. Зеркало встречает меня весьма печальной картиной: мертвенно-бледное лицо со выпавшими щеками, контрастно-темные синяки под глазами, потрескавшиеся, пересохшие губы; волосы, коротко стриженные и крашеные в ярко-малиновый, торчат в разные стороны; вчерашний макияж потек, тушь осыпалась. Вздыхаю и медленно, неуклюже стягиваю футболку. Торчащие ребра, скрывавшиеся под тканью, намекают на то, что пора бы завязывать с таким образом жизни; я их не слушаю, впрочем. Ещё пару секунд пялюсь на собственное, почти полностью голое отражение в зеркале; оно пялится на меня в ответ. Усталые, безжизненные глаза так глубоки в своей ненависти ко всему живому, что в них можно захлебнуться. Вновь вздыхаю; в чем есть сажусь на пол. Продолжая бездумно листать чаты, тяну электронку; выдыхаю сладкий пар из легких в потолок. Мне от чего-то не по себе, но я давлю это чувство, как привыкла давить и все другие. Не привыкать, до наркотиков я вообще ничего не испытывала. Что же ответить Рине? Уже понятно, что я приму её обратно — я в этом не сомневалась с самого начала. Как бы я ни злилась, она была моей маленькой слабостью, и я дам себе насладиться этими качелями ещё раз. Стук в дверь прерывает размышления. — Ты скоро? Нам пора ехать! — голос матери. Кривлюсь; встаю, натягиваю штаны, кои мешком повисают на бедрах; майка идёт следом, черный кружевной лиф просвечивается сквозь тонкую ткань, но я не обращаю на это внимания. Скоро, скоро. Выхожу. Меня встречают две пары глаз, смотрящих с отвратительно-жалостливым выражением. Мать и отец. Мать и отец, коими я их никогда не считала. А ещё какой-то странный парень — он стоит позади всех, и его взгляд мне очень и очень не нравятся. Он вообще больше напоминает оживший вариант солевой шизы — мимика неестественная, резкая и до жути противная; осанка вопросительного знака, глазки маленькие, водянистые и напоминают крысиные; нос с горбинкой, огромные очки на переносице — в общем, невероятно отталкивающий тип. Поехали домой, говорю, старательно его игнорируя. Хватит с меня этих печальных лиц. — Тебе сейчас нужно по говорить с психологом, — неуверенно начинает мать. — Ты ведь и сама понимаешь... Нам так будет спокойней... Да похер мне, отвечаю. Поговорю. Только давайте сначала домой заедем. Мне нужно в душ. — Нет, солнце, сначала психолог, — вмешивается отец. — А потом домой, хорошо? Я чувствую, как внутри закипает злость. Она, клокоча, подступает к горлу болезненным комом, бурлит в груди раскаленной лавой. Вы что, говорю, не слышите меня? Мне нужно в душ. — Поговоришь с психологом и пойдешь в душ, — вновь включается мать. Нет, отрезаю твердо, несмотря на то, что меня по-прежнему качает из стороны в сторону, а ноги подкашиваются под тяжестью барбитуратов. Нет, я никуда не поеду! Голос срывается на крик, мать вздрагивает, а отец печально опускает голову. А в следующую секунду меня хватают за предплечья и тащат в сторону двери на улицу. Колени, не выдержав, подгибаются, и я безвольно повисаю на руках у варвара, посмевшего так поступить. Я пытаюсь отбиваться, но тело по-прежнему напоминает плюшевую игрушку, не имеющую собственной воли. Остановись, идиот, из последних сил кричу на отца — он виновник. Дай мне хотя бы обуться. Я ведь без обуви. Дай мне обуться, мудачье, я не поеду никуда босиком. Он послушно отпускает меня. Едва не падая, все же сохраняю равновесие; бегом кидаюсь в палату, где оставила старые, рваные кеды. Сажусь на кровать; с трудом, трясущимися руками натягиваю обувь. Шнурки путаются в пальцах, и завязать их удается далеко не с первой попытки. Выхожу из комнаты. От взглядов, обращённых на меня, становится тошно; так смотрят на душевнобольных, на тех, кому уже не помочь, как ни старайся. Я никуда не поеду, повторяю. Только домой. Сначала в душ, а потом уже к психологу. Звук собственного голоса заставляет содрогнуться; до этого я не обращала на это внимания, но он звучит невероятно слабым и даже жалким. Они по-прежнему смотрят с этой бесконечно глубокой печалью в глазах, и меня едва не передёргивает от отвращения. — Нет, солнышко, сначала к психологу, — повторяет мать. — Это будет быстро. А потом мы поедем домой, хорошо? "Подозрительный мудак", как я прозвала его просебя, молча пялится. Нет, говорю, не хорошо. Ничего хорошего. Я поеду только домой. И тут меня снова подхватывают под руки и голова идёт кругом. В этот раз я отбиваюсь активнее, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но кто есть полторашка весом сорок килограмм против взрослого, стакилограмового мужика? Утреннее солнце ослепляет внезапной вспышкой, волной нахлынувшая жара лишь усугубляет ситуацию; я чувствую, что меня сейчас стошнит, движения рук становятся все слабее, пока не тихнут вовсе. В голове пульсирует одна мысль: им удалось вытащить меня на улицу, но в машину я не сяду. Впрочем, кто меня спрашивает? Стащив меня вниз по лестнице, отец буквально заталкивает меня в душный, пропахший бензином салон; я чувствую, как рвота подступает к горлу и зажимаю рот обеими руками. — Сейчас побеседуешь и поедешь домой, — отрезает. — Сеанс уже назначен. Я молчу; в желудке что-то бурлит, я чувствую себя так, словно сейчас заблюю желчью весь салон. Желчью, потому что не ела я, кажется, дня три. Отец садится рядом, проталкивая меня вглубь этой парилки; подозрительный мудак залазит с другой стороны, и меня зажимает между двух потных тел. Я уже совершенно не соображаю, я в бреду кричу о помощи, доме и том, что меня сейчас стошнит. Дорога кажется невероятно долгой, и все это время я не замолкаю. Мне тошно; мне больно, злобно и просто до ужаса отвратительно. Все молчат. Что, говорю, траур? Чего все такие тихие? Ответьте мне, ну же! — Успокойся, — отвечает наконец отец. — Все будет хорошо. Поговоришь и мы поедем домой. Я не перестаю кричать, но я верю ему. А зря. И осознаю я весь ужас ситуации лишь тогда, когда дверь "дома психолога" захлопывается за мной и я остаюсь наедине с тем подозрительным мудаком. — Меня зовут Егор, — говорит он. А мне плевать. Мои глаза медленно распахиваются шире в понимании.