Две половинки одного целого

Альв уже давно позабыл, как сильны могут быть люди. Как сильны могут быть чувства.

      Он замер под взглядом мужчины, ловя едва заметный, поощрительный кивок. Но за этим жестом не было тепла — лишь стерильное, абсолютное безучастие, свойственное тем, кто привык смотреть на мир как на совокупность формул и векторов. В груди Флинса запульсировало неуместное тепло, но маска не дрогнула. Он стоял в тени, подавляя собственное присутствие, словно проклятую энергию самого низкого ранга, стараясь не оставить и следа для чуткого восприятия мага. Но иллюзия безопасности трещала по швам. Ему казалось, что Годжо через свою повязку видел не просто плоть и кости, а саму структуру его души — те изломанные, темные углы, которые Флинс десятилетиями вычищал из памяти. Флинс слишком остро ощущал свою неправильность. Он был инородным кодом в этой реальности, сотканной из черной крови и вечного цикла проклятий. Не человек и не дух — аномалия с кипящей кровью и рассудком, вымороженным до абсолютного нуля. Сердце Флинса сбилось с ритма, когда Сатору ленивым, отточенным движением потянулся к лицу. Ткань повязки соскользнула, и в этот миг реальность вокруг словно схлопнулась. Шесть глаз. Бескрайний, пугающе чистый ультрамарин пригвоздил его к месту, парализуя нервную систему эффективнее любого физического захвата. Флинс замер, ощущая, как его собственное дыхание застревает в легких под весом этого взгляда. Годжо слегка прищурился от слепящего солнца, изучая его — редкий, необъяснимый артефакт, который по какому-то недоразумению обрел волю и посмел заговорить. Беловолосый маг приоткрыл рот, но слова застряли у него в горле. Внешний вид существа перед ним вызывал когнитивный диссонанс: его шесть глаз считывали информацию, которая не вписывалась ни в один из законов проклятой энергии. Сатору замялся — редчайшее, почти невозможное для него состояние, словно в безупречно настроенном механизме бесконечности возникла крошечная, но необъяснимая помеха. Он словно впервые не знал, какую технику применить к этой партии. — Я пришёл помочь. Говорят, проклятая энергия подпитывается бездной, — Флинс подчеркнуто спокойно поднял свой фонарь. Синее пламя послушно охватило стекло, выбрасывая языки холодного огня. Это не было похоже на обычный выброс энергии — скорее на целенаправленное искажение пространства, неопровержимое доказательство силы, которая не подчинялась правилам этого мира. — Флинс. Альв опустил фонарь и прикрыл веки, прижимая ладонь к груди. Он склонился в учтивом, почти церемониальном поклоне, который выглядел пугающе контрастно на фоне заброшенных бетонных стен Токио. Здесь, в Японии, он решил оставить лишь имя, отсекая прошлое, как лишние ветви, и избавляясь от громоздких отчеств, которые местный слух всё равно бы не пощадил. Годжо сдавленно фыркнул и отвел взгляд, лихорадочно прокручивая в голове отчет директора Яги. Тогда он решил, что старик приукрашивает, описывая «заморского гостя», но реальность оказалась куда забавнее. Флинс выглядел как эксцентричный чудак, но в самом интригующем смысле. Сатору ловил себя на мысли, что вся эта напускная высокопарность ему даже нравится. От мужчины пахло дорогим одеколоном, старой кожей и едва уловимым духом «джентльменского занудства», от которого хотелось либо закатить глаза, либо рассмеяться в голос. Годжо вновь сжал зубы, подавляя смешок — не хотелось разрушать момент и выставлять себя дураком перед кем-то настолько... безупречным. В голове мага промелькнул вопрос: «человек ли это вообще?», но ответа шесть глаз пока не давали, классифицируя его как аномалию класса S. — Сатору Годжо, — отозвался он. Маг не стал кланяться в ответ и тем более не выдал один из своих шутовских реверансов, хотя это было бы вполне в его духе. Он лишь широко, по-детски дружелюбно улыбнулся. — Сильнейший из всех, кого ты тут встретишь.       Флинс хранил молчание, позволяя Годжо бегло, но методично сканировать себя. Он привык, что людям нужно время, чтобы осознать его природу, переварить сам факт существования альва. Его инаковость, столь очевидная на фоне токийской суеты, была для него лишь статистической погрешностью — она вовсе его не заботила. Взгляд Сатору был обманчиво мягким, но за этой легкостью скрывалось внимание хищного исследователя, нашедшего бесценный артефакт, не поддающийся анализу бесконечности. В его глазах читался почти детский, искренний восторг перед чем-то непостижимым. Флинс внутренне усмехнулся этому сравнению. Ему было непривычно: обычно он смотрел на людей сверху вниз, оценивая их как экспонаты, но Годжо стоял вровень с ним. Два высоких силуэта застыли друг напротив друга, неподвижные и чужеродные в этом грязном переулке. Флинсу, сохранявшему безупречную осанку, не нужно было склонять голову, чтобы встретиться с магом взглядом. — Говорят, ты видишь мертвых? — в голосе Сатору не было праздного любопытства. Это была проверка, попытка сопоставить данные, которые выдавали шесть глаз, с тем, что шептали слухи. — Души, — мягко поправил альв. Тень улыбки, почти неуловимая для обычного зрения, коснулась его губ. — Остатки воспоминаний, не успевшие обратиться в проклятия. Флинс не стал пускаться в объяснения. Он не хотел обременять мага подробностями о том, насколько тяжелыми или опасными могут быть эти «воспоминания», когда они принимают форму проклятий. Для людей этой профессии мир и так был слишком перегружен концентрированным негативом, пульсирующим в каждом углу этого города. Сатору понимающе кивнул, хотя в его голове уже роились десятки новых вопросов, которые шесть глаз пытались разложить на составляющие. Ответ Флинса был слишком изящным и обтекаемым — в духе самого альва, который, казалось, пропускал реальность через какой-то внутренний фильтр. Годжо небрежно кивнул в сторону черного седана, припаркованного неподалеку, чье лакированное покрытие казалось инородным пятном в этой подворотне. Это был немой призыв закончить аудиенцию в грязи и отправиться в колледж, прямо к Яге. Смартфон в кармане Сатору завибрировал от очередной серии гневных сообщений: директор явно терял терпение, пытаясь дистанционно контролировать своего нелюдимого гостя и самого непредсказуемого мага современности.       Сатору был полной его противоположностью. Наверняка Яга всерьез опасался, что маг в привычной своей манере начнет бесцеремонно вскрывать личные границы, теша любопытство потоком глупых вопросов и совершенно наплевав на молчаливую отстраненность альва. Годжо и сам был слегка озадачен тем, почему эти самые неудобные вопросы до сих пор не вылетели из его головы наружу. «Это и есть то самое хорошее влияние?» — Сатору улыбнулся собственной догадке и запрыгнул на заднее сиденье. Мужчина за рулем нервно кашлянул, стоило ему увидеть в зеркале заднего вида две непомерно высокие фигуры. Бедолага еще не успел привыкнуть к тяжелому присутствию шестиглазого, а тут в салоне нарисовалась еще одна шпала, от которой веяло неестественным холодом. Альв нахмурил брови, глядя на мелькающий за окном город. Большой, перенаселенный, он буквально задыхался от избытка человеческих эмоций, которые здесь, в Японии, имели привычку обретать плоть. С трудом Флинс заставил себя перестать думать о кладбище, неосознанно сжимая цепи своего плаща. Там наверняка скопились целые пласты воспоминаний, и ему не терпелось выслушать историю каждого. Но это позже — сначала нужно помочь магам уладить проблемы, что склизкой, тяжелой угрозой нависли над Токио, отравляя сами потоки энергии в воздухе. Он кидает неоднозначный взгляд на мага. Тот лениво копошился у себя в телефоне, изредка поднимая один уголок губ в полуулыбке, и отчего-то сам альв попытался повторить за ним, также поднимая уголок своих губ, словно пытаясь скопировать незнакомую социальную функцию. Годжо, чувствуя на себе взгляд — не физический, а будто касание чужого потока энергии, — решил повернуться к мужчине именно в этот момент, застав альва врасплох. Флинс сжимает губы в бескровную полоску и как-то глупо усмехается, отводя пустой взгляд жёлтых глаз обратно в тонированное окно. Сатору не сводил с него глаз, и в салоне машины стало ощутимо тесно — не от физических габаритов двух мужчин, а от того насмешливого, всепоглощающего внимания, которое Годжо излучал каждой клеточкой своего существа. — Знаешь, — нарушил тишину маг, не убирая телефон, но полностью сосредоточившись на спутнике, — тебе идет. Только не делай так при директоре Яге, а то он решит, что ты планируешь его съесть. У тебя слишком… хищный оскал для такого джентльмена. Флинс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он надеялся, что его минутная слабость осталась незамеченной, но шесть глаз, казалось, не знали пощады и видели каждый микроспазм мышц на его лице. — Я лишь пытался… соотнестись с обстановкой, — сухо ответил альв, продолжая сверлить взглядом серый бетон токийских эстакад, сквозь которые сочилась проклятая энергия низшего порядка. Его пальцы на цепях плаща чуть расслабились, но напряжение, казалось, ушло в воздух и сгустилось в салоне. Годжо тихо рассмеялся — этот звук был легким и коротким, как щелчок пальцев перед активацией техники.       В кабинете Масамити Годжо привычным жестом вернул повязку на лицо. Облокотившись о колонну, он замер в ожидании, пока старик разъяснит Флинсу детали их сотрудничества. Сатору стоял неподвижно, пропуская мимо ушей официальные формулировки, но каждый раз, когда альв подавал голос — бархатный, глубокий, почти властный, — по телу мага проходила едва заметная волна. Даже через плотную ткань повязки Сатору продолжал изучать его, но Шесть Глаз фиксировали странную пустоту: в теле Флинса не было и капли проклятой энергии. Яга предупреждал об этом — он не был магом и не мог сражаться с проклятиями привычными методами, так же как и люди были бессильны перед Бездной. Годжо шумно выдохнул, выталкивая из легких весь воздух вместе с навалившейся тяжестью. Проблемы множились. Противники становились изощреннее, сильнее; мир стоял на пороге момента, когда проклятия сделают свой решающий шаг за пределы человеческого понимания. Сатору сглотнул неприятный ком, вставший в горле. Он не боялся катастрофы — он сам был силой, способной ее остановить, — но где-то под кожей свербило дурное предчувствие. Его чувства, обычно кристально ясные, сейчас подавали сигналы о неминуемой беде. Как и просил директор, Сатору повел альва к общежитию. Он шел молча, погруженный в свои мысли, совершенно не замечая восторженных вздохов учениц, которые обычно предназначались лишь ему одному. Сегодня пьедестал «главного красавчика колледжа» пришлось делить с загадочным гостем. Флинс притягивал взгляды, как магнит, и Годжо, почувствовав этот непривычный раздел внимания, на секунду обернулся. Он приподнял край повязки, обнажая один глаз, и вновь — на этот раз осознанно и жадно — просканировал идущего следом мужчину. Кончик языка медленно прошелся по ряду идеально белых зубов. «А ведь он и впрямь чертовски хорош», — признал Годжо. Внешность альва не просто выбивалась из канонов красоты — она была экзотичной, почти вызывающей. Сатору поймал себя на мысли, что эта новая «переменная» в уравнении магического мира нравится ему всё больше. Если красота Годжо была ослепляющей и явной, как вспышка сверхновой, то Флинс обладал иной, тягучей и загадочной притягательностью. Когда его глаза, лишенные зрачков, столкнулись с открытым небесно-голубым взором мага, Сатору невольно сглотнул. Во взгляде альва читалось странное сочетание холодного превосходства и едва уловимого, почти человеческого смущения от избыточного внимания учениц. Сатору резко отвернулся, стягивая повязку. Сегодня она раздражала его, казалась лишней, почти удушающей. Возможно, виной тому была «пустота» Флинса — отсутствие проклятой энергии делало его присутствие рядом необъяснимым, пугающим и манящим одновременно. Альв следовал за ним бесшумно, подобно собственной тени мага, и это безмолвное преследование заставляло Сатору нервничать. — Вы ведь тоже видите то, чего не дано увидеть остальным? — бархатистый голос Флинса коснулся загривка, вызвав у мага невольную дрожь. Годжо помедлил, запихивая черную ткань в карман. Он коротким жестом взъерошил волосы, позволяя белым прядям хаотично рассыпаться по лицу, и поморщился от того, как они щекотали виски. Едва заметно кивнув самому себе, он наконец заговорил: — Мои глаза работают иначе. Представь, что в глазницах стоят камеры запредельного разрешения, которые нельзя выключить. Сатору не знал, стоит ли пускаться в объяснения, но, открыв дверь общежития, он резко развернулся к альву. Он замер в опасной близости, почти касаясь Флинса, и указал пальцем на свои светящиеся лазурью глаза. — Я привык к повязке. С ней мир становится… тише. Так легче контролировать силу, которая вечно рвется наружу. Синеволосый медленно кивнул. Он не стал задавать новых вопросов, считав ответ в самой ауре мага. Флинсу и самому было не по себе: казалось, задавая такие вопросы, он невольно пытается оставить свой отпечаток в чужой, слишком сложной душе.       Вопросы закончились. Годжо оставил его у порога комнаты и ушёл — стремительно, почти бегом, словно пытаясь скрыться от тяжести собственных мыслей. Флинс провожал его взглядом, физически ощущая этот невидимый груз; в груди альва что-то болезненно сжалось от понимания тех терзаний, которые маг так тщательно прятал за своей вечной полуулыбкой. Дверь захлопнулась, отсекая шум внешнего мира. Флинс окинул комнату беглым взглядом — не из любопытства, а подчиняясь древнему инстинкту. Внутри царил сумрак: единственное окно было затянуто плотной тканью, не позволяя солнечному свету изгнать благодатную тьму. Флинс оценил этот жест — Яга проявил чуткость, выделив ему самую дальнюю комнату, куда не долетали звонкие голоса студентов и суета колледжа. Здесь, в тишине, было спокойнее. Флинс закрыл глаза, позволяя человеческому облику соскользнуть, как старой одежде. Секунда — и он обратился в фонарь, зависнув в воздухе прямо посреди пустой комнаты. Реальность Токио начала таять, уступая место ледяному шепоту иного мира. Только в этом состоянии он мог слышать голоса, недосягаемые для теплых человеческих душ — голоса, что растворялись в воздухе, едва коснувшись лиц живых. Над альвом тяготело осознание неминуемого долга. Он чувствовал его вес, но теперь, в тишине своего убежища, под ребрами начало разливаться нечто иное — горячее и уверенное. Это было обещание: защитить, обезопасить, удержать этот хрупкий мир от падения в бездну. Чувство долга обволакивало его, словно кокон, усыпляя тревоги и даруя долгожданный покой перед грядущей бурей.       Флинс покинул свою комнату лишь поздним вечером. Солнце давно скрылось за горизонтом, унося с собой остатки дневного тепла. Прогретый Токио погружался во мрак, и фонари магической школы еще не успели осветить широкую каменную дорожку, по которой беззвучно ступал альв. Он осматривался с нескрываемым интересом, подмечая, как архитектура Колледжа контрастирует с пыльным и шумным городом за стенами. Здесь воздух был другим. Он был пропитан проклятой энергией — тяжелый, плотный, но отчего-то такой свежий, что мужчина невольно вдохнул полной грудью. Колющее ощущение пробежало по коже. Флинс не видел саму энергию, но ощущал ее внутри себя, он дышал ею, пробовал на вкус. В конце он недовольно поморщился, проведя языком по щеке и зубам, пытаясь избавиться от этого навязчивого привкуса. Вкус чужой силы казался ему ядовитым, резким. В глазах альва вспыхнуло синее пламя, отголосок его собственной природы, жаждущей очистить пространство от этого чуждого влияния, но тут же погасло, словно наваждение в жаркую летнюю ночь. Флинс заметил мага. Годжо стоял неподалеку, повернувшись к нему боком. Он с противным, громким хрустом разворачивал шоколадные конфеты, одну за другой отправляя их в рот и тут же быстро пережевывая сладости, бездумно сминая фантики в кулаке. «Сладкоежка», — пронеслось в голове у Флинса прежде, чем он бесшумно, словно сотканный из ночного тумана, скользнул к магу. Но он не успел произнести ни слова: его грудь уткнулась в раскрытую ладонь Годжо, на которой лежала конфета. Сатору даже не обернулся, но точно знал, где окажется лицо альва в следующую секунду. Флинс запоздало пожалел, что не уточнил специфику своего питания раньше — теперь ему пришлось проглотить шоколадный шарик целиком, с трудом сдерживая кашель от неожиданности. — Яга говорил, что ты не ешь. Неужели старик ошибся? — Сатору произнес это задумчиво, но в его интонациях отчетливо сквозила игривость. Флинс понял: его провели, как ребенка. На губах альва расцвело подобие первой искренней улыбки — он не умел обижаться на такую обезоруживающую непосредственность. Годжо обернулся и широко, не скрывая торжества, рассмеялся собственной выходке. В этот момент он напоминал дитя, на которое невозможно злиться, как бы сильно оно ни проказничало. Отправив в рот очередную сладость, Сатору чуть ссутулился, рассматривая гостя. Его внимание привлекли волосы Флинса: они напоминали застывшее пламя фонаря — глубокий синий цвет у корней плавно перетекал в небесно-голубой, исчезая в ослепительно белых кончиках. Длинная челка небрежно рассыпалась по бледному лицу, задевая длинные синие ресницы. На мгновение у Годжо возникло странное, почти непреодолимое желание смахнуть эти непослушные пряди, но он резко оборвал этот порыв. — Говори, если тебе что-то не нравится. Это не дурной тон, совсем наоборот, — неожиданно серьезно произнес маг. От внезапной смены его тона по спине Флинса пробежал холодок. Сатору редко терял контроль над собственным голосом, и сейчас он сам почувствовал, как нечаянно переступил черту установленных им же границ. Сатору просто хотелось, чтобы альв наконец расслабился. Ему казалось, что вечное потакание чужим настроениям — это непомерная, неестественная ноша. Так быть не должно. Нужно уметь чертить линии и выстраивать барьеры. «Черт». Сатору запустил пальцы в белоснежные волосы, до боли сжимая их у корней. Он ошибся в суждениях. Флинс не потакал — он просто был таким. Глупо было мерить его человеческими мерками или сравнивать с магами. Флинс был константой, личностью, чей характер закрепился задолго до того, как Сатору вообще научился ходить. — Хотя нет, забудь. Просто расскажи о себе сейчас, — маг повернулся к нему, и в его взгляде мелькнул стальной блеск. — Чтобы я больше не оступался. Терпеть не могу совершать ошибки. Флинс опустился рядом, аккуратно расправляя тяжелые складки плаща. В его глазах вновь вспыхнул синий отблеск — чарующий, пугающе неизведанный для обычного человека. Но Годжо не был обычным. Он смотрел прямо в это пламя, впитывая каждое слово альва, подобно губке. Рядом с Сатору было удивительно спокойно. Его звонкий, временами чересчур громкий смех, вопреки ожиданиям, не раздражал привыкший к тишине слух альва. Флинсу нравилось, с каким жадным вниманием маг вслушивается в его долгий рассказ. Сатору даже терпеливо замирал, когда очередной фантик в его руках начинал слишком громко шуршать, боясь перебить нить повествования. На секунду Флинс поймал себя на нелепой мысли: где этот человек прячет столько конфет? Карманов на форменном пиджаке явно не хватило бы для того шоколадного пиршества, которое Сатору устроил в преддверии ночи. Язык невольно прижался к нёбу, воскрешая в памяти недавний вкус. Магу это явно приносило удовольствие, но для Флинса угощение осталось лишь безвкусным, холодным комком.

***

      Вокруг было много скверны. Воздух, напитанный отравой, пах смертью и горечью. Где-то вдалеке мигал свет единственного уличного фонаря; Бездна рвалась к источнику энергии, но пламя альва не позволяло ей прорваться, поглощая туман, очищая очередной проулок, ведущий на главную дорогу. Сзади послышалось знакомое шуршание фантика — Флинс даже не обернулся. Он вышел из тени и встал под мигающим фонарем, осматриваясь. За ним, жуя очередную сладость, шел Сатору. Людей катастрофически не хватало, и Годжо был одним из немногих магов, кто не только не опасался альва, но и видел в нем ценного союзника. Яга не зря поставил их в пару. Работать с Сатору было легко — маг разбирался с противником молниеносно, его сила была зрелищем, от которого захватывало дух. Сам альв был незаменим. Он выходил на патруль каждую ночь и почти не спал днем. Под его глазами пролегли темные, глубокие полосы, но во взгляде до сих пор не читалось усталости. Эта безжизненность глаз Флинса не нравилась магу, идущему сзади. — Уже светает, — тихо произнес беловолосый, равняясь с альвом. Он долго смотрел на светлеющее небо. Рассвет означал конец работы. Маг с наслаждением представил, как завалится в свою комнату и уснет мертвым, сладким сном. Эти ночные патрули выматывали его до предела. Чудовища, казалось, и впрямь приобрели некий зловещий разум, и бои становились тяжелее. — Устал? — неожиданно для себя спросил Годжо, внимательно глядя на черные круги под глазами альва. — Хочешь, я отнесу тебя в комнату? Беловолосый легко посмеивался, но смех сменился искренним удивлением, когда Флинс — без лишних слов, в один миг — обратился в свой фонарь, безмолвно соглашаясь с его дурацкой просьбой. Видимо, альв и правда устал. Годжо перехватил фонарь поудобнее и поплелся в сторону парковки, дожидаясь служебную машину. Он чувствовал ладонью ровное тепло, исходящее от фонаря, и это странным образом успокаивало его взвинченные нервы.       Дверь комнаты в общежитии тихо захлопнулась. Голубое пламя фонаря в руках Сатору дрогнуло и вытянулось, обретая очертания альва. Маг видел этот трюк не в первый раз, но неизменно находил его забавным — в глубине души он и сам не отказался бы от способности просто исчезать, превращаясь в чистый свет. Лицо Флинса выглядело непривычно растерянным. Заметив это, Сатору мгновенно выпрямился, все его мышцы напряглись, как перед прыжком. Эмоции на лице альва были редким даром; Годжо только начал привыкать к его искренним улыбкам, от которых под кожей самого мага разливалось тягучее, живое тепло. Озадаченность в глазах Сатору была слишком явной, чтобы Флинс мог её проигнорировать. — Я не должен был просить о такой глупости, — голос альва звучал глухо, в нем сквозило искреннее сожаление. — Позволь мне отблагодарить тебя, когда у нас найдется свободная минута. Вином. Я… я люблю хорошее вино. Флинс явно считал эту идею чудесной — достойный способ изучить структуру личности мага в более церемониальной обстановке. Но Годжо лишь коротко прыснул, разрушая на корню все приличия, которые альв так старательно выстраивал в тишине комнаты. — Есть другой способ отблагодарить меня. Здесь и сейчас, — отрезал Сатору. Гул собственного сердца в висках на мгновение заглушил все остальные звуки, вытесняя даже фоновый шум города за окном. Пространство в комнате словно свернулось, стягиваясь в одну точку под давлением его воли. Сатору облизнул губы и одним стремительным, хищным движением преодолел разделявшее их расстояние. В этот миг его шесть глаз видели не просто потоки проклятой энергии, они фиксировали каждую дрогнувшую ресницу на лице альва, каждое мимолетное изменение в его холодном взгляде. Сатору оказался вплотную к нему; его рука легла на загривок Флинса, властно и одновременно мягко притягивая к себе, лишая малейшего шанса на отстраненность. Их губы сомкнулись в настойчивом поцелуе. Пальцы мага зарылись в длинные, прохладные волосы альва, скользя вниз по напряженной шее, но Сатору не спешил — он выжидал, замирая на грани. Внутри сильнейшего, привыкшего манипулировать бесконечностью, сейчас шла ожесточенная борьба с собственным человеческим страхом быть отвергнутым. Флинс не оттолкнул. Напротив — он подался навстречу, позволяя Годжо углубить поцелуй. Ему импонировала эта нерасторопная, почти сокрушительная сила мага. Холодные пальцы альва коснулись шеи Сатору, и по телу Годжо прошла волна дрожи, какой он не чувствовал никогда прежде. В ответ маг осторожно, почти бережно прикусил губу Флинса. Он хотел оставить след. Физическое напоминание о себе, которое невозможно стереть или проигнорировать. Чтобы, когда они неизбежно расстанутся, Флинс еще долго чувствовал этот жар, а его сердце сжималось от невыносимой, фантомной тоски по белобрысому магу, который однажды нарушил его покой. Пальцы мага медленно разжались, выпутываясь из синих прядей. Сатору отстранился, инстинктивно облизывая губы, словно пытаясь распробовать послевкусие. Но Флинс не дал ему уйти. Он сделал шаг навстречу, нависая над Годжо с такой властностью, будто Сатору внезапно стал на голову ниже, и вновь захватил его губы. Нерасторопность и ожидание сгорели в одно мгновение, сменившись вспышкой неукротимого, почти первобытного желания. Руки альва вцепились в лицо мага, лишая его малейшей возможности отступить. Флинс был ошарашен поступком Сатору, но еще больше он боялся собственных чувств, которые накрывали его тяжелыми, смертоносными волнами. Он слишком долго не испытывал ничего подобного, почти забыв, каким будоражащим может быть чужое тепло. Приоткрыв глаза, он замер, любуясь густыми белоснежными ресницами Годжо. Маг был красив — манящей, опасной красотой. Жадность альва передалась поцелую, который набрал дикие обороты, но Флинс тут же заставил себя отступить, когда Сатору коротко толкнул его в ребра, тяжело и рвано переводя дыхание. Губы альва влажно блестели в полумраке. Теперь уже Флинс слизывал остатки чужого жара, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца. Он терпеливо ждал, когда маг придет в себя и выдаст хоть какую-нибудь фразу, не требующую извинений. Виноватым он себя не чувствовал — в конце концов, не он сорвал этот предохранитель. — Ты что, серьезно решил оставить меня без вина? — Годжо рассмеялся, мастерски натягивая привычную шутливую маску. Он скрывал смущение так виртуозно, что лишь бешеная пульсация жилки на шее выдавала его истинное состояние. — Твоей благодарности мне хватило и в прошлый раз. С тебя бутылка! Сатору мягко, но настойчиво подтолкнул Флинса к выходу, буквально выпроваживая его вон, пока контроль над ситуацией не был потерян окончательно. Дверь захлопнулась. Годжо замер посреди комнаты, глядя в пустоту и пытаясь осмыслить произошедшее. Он медленно провел большим пальцем по еще влажным губам, и на его лице расцвела едва заметная, предвкушающая улыбка. Это был неожиданный поворот. Кажется, теперь он нашел слабость Флинса — и это знание пьянило его сильнее любого самого дорогого вина. Сатору и сам не мог бы объяснить этот внезапный порыв — он, привыкший всё держать под контролем своего «Шестого глаза», внезапно поддался чему-то иррациональному. Эта привязанность к альву была почти неуместной, но странно манящей. Ему чертовски нравилось ощущать это живое, не отфильтрованное «Бесконечностью» тепло. Было что-то по-настоящему пьянящее в том, как Флинс доверчиво снимал свои маски, обнажая ту уязвимую часть души, которую обычно прятал за семью замками. В этом мире, где Годжо всегда стоял на вершине в гордом одиночестве, здесь он наконец чувствовал себя не просто сильнейшим, а избранным. Единственным, кому позволили коснуться того, что было запрещено для всех остальных. Рядом с ним ощущается неприлично хорошо и спокойно — умиротворяюще даже в самые тревожные времена, и маг с отчаянным упорством стремится сохранить это ощущение, стремясь наполнить им всю свою сущность. Чтобы альв не смог забыть шумного человека, даже когда вернётся домой, в свои вечно холодные земли, куда маг никогда не сможет добраться. — Вино, — протягивает Сатору, бросая задумчивый взор на мерцающий огонёк за окном. Что будет после вина? Маг едва заметно улыбается, представляя себе раскрепощённого и неудержимого альва, который с той же страстью, с какой он это сделал недавно, притянет Годжо к себе. И в глубине живота нарастает приятное томление. После вина определённо последует сладкое поощрение. Сладостное, как это нравится Годжо.