баллада о шторме и песнях жемчуга

Над головами осыпались далёкие звёзды. Звёзды такой красоты, что казалось – ни одно человеческое сердце не вынесло бы их прелести до конца, не треснуло бы от этого бездумного, девственного блеска. Они были путеводными – бледными огнями, что веками освещали морякам пути, по которым тем никогда не суждено было пройти. Были многоликими серебряными очами свинцово-синего неба, следящими за медленной, размеренной дремой чёрной воды. Были душами – потерянными в лазурной синеве волн, душами тех, кому не выпало ни тепла, ни любви, ни покоя; зависшими где-то между южной тихой гаванью и полным, безымянным забвением. У них не было имён. Не было голосов. По ним не звонили колокола, и ни одна молитва не искала их в темноте. Звёзды светили в пустоте далёких земель, и единственной заботой их окружала молчаливая хозяйка неба – луна. Здесь она была полной, вопреки всем циклам и счёту времени, будто отказывалась слепнуть, будто помнила своё древнее назначение: наблюдать за морем и его легендами, слушать пение течений, следить за дыханием приливов и отливов, за рывками бурь и затишьем штилей, считать блудных детей океана и не давать им окончательно раствориться в холоде глубин. А вода… Боги, какая же здесь была вода. Бездонная. Цвета забытых глаз и старого олова. Она лежала спокойной, тяжёлой гладью под низким, давящим небом, поблёскивая зеркальным отражением белого, шепчущего света, который ночь – густая, тягучая, как патока, – ссыпала вниз серебряной крошкой. Волны лишь слегка покачивали её, скорее играя друг с другом, чем стремясь к ярости: серебрились пушистыми вихрями, догоняли и отпускали, не желая нестись сломя голову через этот необъятный простор – к тёмному, насыщенному базальтом горизонту, к дальним, ещё не пропетым берегам. И среди всего этого умиротворённого величия, где-то в далёких далях, лежал одинокий остров. Необитаемый. Дикий. Непокорный. Словно выловленный духами утонувших рыбаков из-под мутной, тяжёлой воды памяти – вырванный из глубин и брошенный на поверхность мира. Холод растекался вокруг его сыпучих, пустынных пляжей; море облизывало берега медленно, осторожно, будто ещё не решаясь признать этот клочок суши частью реальности, будто сомневалось, стоит ли подпускать его к дыханию живого мира. Остров был похож на разгорячённый мираж, застывший в тёплой, густой ночи. На видение, написанное пахучим, плотным маслом поверх остатков сознания, которое ещё помнило великие материки: каменные столицы, тяжёлые стены портов забытых держав, прерии полей, высокие деревья с налитыми соком кронами, ядовито-яркие цветы. Он маячил на горизонте расплывчато, неуверенно – словно ещё немного, и растворится в зыбком, холодном тумане, стелившемся мягкой шалью вдоль далёких берегов. Берега эти замыкались кольцом – сияющим, почти неприлично красивым, – обрамляя сказочный остров чистым золотом песка. Он блестел так ярко, что начинала кружиться голова, будто смотришь не на землю, а на сокровище, слишком долго скрывавшееся от глаз. Между полосами этого бархатного сияния кое-где проглядывали зубастые, скалистые бухты – вымытые течениями до идеальной формы, будто созданные для того, чтобы однажды на перегретых камнях распластались тела, когда рассвет полоснёт небо, и тёплое, ласковое солнце вынырнет из-за туч, рассыпая по граниту юркие, вспыхивающие жаром лучи. Но за мягкостью, за чистотой песка, не знавшего отпечатков тяжёлых сапог, начинались джунгли. Они поднимались стеной – насыщенно-изумрудной, живой, дышащей – и тянулись вглубь острова, туда, где заканчивалось всякое знание. Лунный свет пробивался сквозь листву слепо, осыпаясь на листья холодным соком серебряной ночи. Ветви вились и спутывались, как длинные волосы утопленников – слегка влажные, пропитанные слезами тьмы; роса капала на стволы могучих деревьев, и от этой тишины становилось тревожно, будто где-то в глубине чёрного мрака, между тропическими тенями, уже сверкали чьи-то недобрые, алые глаза. Ветер пел между ветвями – тёплый, дурашливый, южный. Он звенел, скользил, словно явился сюда лишь затем, чтобы ласкать воздушными пальцами побледневшую, покрытую инеем кожу, шептать забытые имена и путать мысли. Скалистые утёсы поднимались над некоторыми пустынными берегами, опутанные упругими лианами; по тысячелетним камням расползался мягкий, пушистый ковёр мха – бархатный, узорчатый, живущий собственной медленной жизнью. Внизу шумело море. Синими, бойкими волнами оно обмывало рябые, охристые скалы, размывая у подножий глубокие, зовущие пещеры – такие, в которых, казалось, уже прятались бледные лица, освещённые лишь таинственным блеском невидимых, бриллиантовых камней, осыпавшихся в воду чёрным углём и придававших ей ещё большую, почти болезненную глубину. Вёсла, тревожно покачиваясь, вошли в дремлющую воду шлюпки – и та тут же разошлась под ними кругами посеребрённой ряби. Она тихо засмеялась всплеском, приглушённым и мягким, будто уже предвкушая прикосновение к плоти чего-то великого. Под плотным деревянным днищем вода темнела почти угрожающе: где-то в глубинах эта гавань вовсе не ждала, что на её зеркальную гладь когда-нибудь спустится нечто столь уродливо человеческое – сколоченное из досок, смолы и пота. Что-то, что посмеет разрезать её умиротворённый вечный сон туповатым носом, проплывая жестоко и без приглашения сквозь прекрасное небытие – туда, где тихие волны касались мягких, кисельных берегов. Огромный пиратский корабль, напротив, будто рождался из этого маревного пейзажа. Он вписывался в него почти органично – обсыпанный мириадами звёзд, застывших в немом восторге на щербатом, низком небе. Галеон легендарного Таноса, капитана Чхве Су Бона, теперь походил не на судно из плоти мира, а на мифический корабль из старых морских сказаний, которые рассказывали лишь шёпотом – у самого тусклого костра, перед сном. На снастях всё ещё полз иней сурового полярного моря, а тяжёлые спасительные якоря, уже поймавшие дно, ловили серебристые отблески хозяйки-луны. Цепи играли тенями на клюзах и шкотах, осыпая чёрные паруса драгоценной крошкой, и те теперь тоже поблёскивали, словно были сотканы из ночи и легенд. Корабль застыл на горизонте – сердце капитана за краем света, там, где становится спокойнее тем, кто родился и погиб в морях. Он лишь слегка покачивался на приливе: бесшумный, сонный зверь, убаюканный русалочьими колыбельными этих вод. Уставший после недавнего, яростного сражения за собственную жизнь – и потому заслуживший короткую, хрупкую дрему в рокочущей тишине. А тишина стелилась отовсюду. Но не простая – нет. Она была загадочной, вязкой, как слова, застрявшие в горле. Те, которые так напрашивались – и которых так боялись. Она опустилась плотной дымкой на людей в маленькой шлюпке, легла тяжёлым грузом на дрожащие плечи, оставляя лишь одно: слушать. Прислушиваться к говорящей на своём таинственном языке чёрной воде, к тонкому вою тёплого ветра, к зову дальних берегов. А берега эти становились всё ближе с каждым взмахом вёсел – но казалось, будто это не лодка плыла к ним. Будто сам остров медленно подкрадывался навстречу, нетерпеливый, жадный, уже не желающий откладывать встречу. Готовый принять своих драгоценных, долгожданных гостей – первых за такие долгие, молчаливые века. — Э-это просто невозможно… Масляный, разогретый фонарь качнулся на крючке, жалобно скрипнув, и опалил борта лодки своим медным, ржавым светом, когда та упёрлась в мягкий, зыбкий берег волшебного острова и слегка дёрнулась, требовательно оповещая всех присутствующих о прибытии к пункту назначения. — В этом нет логики… Бравые, гордые пираты спешились на берег, ловко и резво подтаскивая за собой лодчонку – такой необходимый морской транспорт – чтобы припрятать её где-то у скалистых камней и не дать забвению этого странного места поглотить их единственный путь обратно, по воде. — Я… я не понимаю… Сэ Ми всё продолжала бубнить себе под нос, полушёпотом, будто боялась, что сказанное вслух рассыплется окончательно. Такие простые слова теперь распадались на отдельные, сакральные звуки и буквы, от которых у неё самой начинала ныть голова. Она коротко лизнула подушечки суховатых, загрубелых пальцев и снова принялась листать свой потрёпанный годами штурманский журнал, подсвечивая страницы масляным огоньком фонаря. И чем дольше она вчитывалась, тем сильнее ей становилось дурно. Все эти душные, взрослые записи – маршруты, заметки, зарисовки, собранные по портам годами, – теперь будто теряли всякий смысл. Потому что она, всегда уверенная в себе, никогда не верившая в приметы, стояла сейчас здесь: в зыбучем, мягком песке, утопив каблуки сапог по щиколотку, в тёмной воде, замыленной сказками и легендами. За пределами любых карт. Любых историй опытных картографов. За пределами воображения, в конце концов. И абсолютно не понимала, что вообще происходит. Это место было выше её ума. Выше её фантазий. Оно будто переломало её жизнь надвое – словно она утонула в последнем луче заходящего, вопреки всем законам мироздания, северного солнца, прошлась по кровавой небесной дорожке и вынырнула где-то… чёрт знает где. Теперь всё, что было до, не имело значения. Она пусто упёрлась взглядом в кривые линии каких-то там юго-восточных маршрутов, растеряв всю свою спесь, не понимая, куда ей теперь себя деть после того, что она увидела. — Рассла~абься, — протянул над самым ухом вечно нагловатый, тянущийся, сладкий, как мёд цветущей акации, голос её старого друга. Их великого капитана. Легендарного Таноса, Чхве Су Бона. Он подкрался незаметно – или же она была слишком глубоко утоплена в собственных мыслях. Его широкие, тёплые ладони легко легли на хрупкие девичьи плечи. Спина Сэ Ми вытянулась по струнке, а по задней стороне шеи пробежали табуны мелких, назойливых мурашек, когда она шумно втянула воздух через нос. Чхве, в отличие от штурманки, был счастлив до предела. Будто на своём месте. Будто попал именно туда, где ему и было прописано быть – самой коварной судьбой. Его глаза блестели чище самого безоблачного летнего неба: голубые, чуть безумные, уже ожидавшие либо великого зрелища, либо великой пиратской смерти. На треснувших от холода губах плясала его дьявольская улыбка – та самая, от которой команду лихорадило, а страх нарастал в трюмах с таким напряжением, будто ещё немного – и всё лопнет, взорвётся вместе с порохом. Его тело, разболтанно-довольное, слегка покачивалось. Казалось, ещё чуть-чуть – и капитан пустится в пляс, настолько сильно его раздирал этот когтистый восторг от происходящего, что удержать себя в руках было почти невозможно. — Я не могу… расслабиться, — низко выдавила из себя Сэ Ми, почти рокотом, на полу-вдохе. Плечи напряглись до боли, будто их сводило судорогой, и она крепко зажмурилась, позволив раздражению – внезапному, вязкому – накрыть себя с головой. Раздражению на собственное незнание, на слепые пятна, на эту унизительную ограниченность собственного сознания. Честно – в эту секунду ей хотелось с силой проехаться самой себе по зубам, лишь бы заглушить внутренний скрежет. Резцы сухо скрипнули друг о друга. Желваки выступили, скулы заострились ещё сильнее – как лезвия, вытащенные из ножен и готовые к казни. Су Бон, напротив, двигался мягко, почти лениво. Он аккуратно забрал у неё из руки штурманский журнал – тот уже опасно выгибался, грозясь разлететься на рваные страницы и потерянные маршруты, если Сэ Ми продолжит сжимать его с такой яростью. Книжонка, впрочем, была занятной – ценная для любого мореплавателя… пусть сейчас и совершенно бесполезная. Он спрятал её за пазуху, как нечто личное, и только после этого позволил себе вернуться к ней. Тёплые ладони легли на напряжённые плечи, начали медленно, настойчиво разминать забитые мышцы, спускаясь к шее. Су Бон наклонился ниже, его хват стал тяжелее, основательнее – почти якорным. — Прекрати всё рационализировать, señorita, — прошептал он у самого уха. Его дыхание опалило кончик ушной раковины, интимно, почти неприлично близко, согревая холодный металл серебряных серёжек. Голос тёк вязко, тягуче, будто заклинание, повторяемое слишком давно, чтобы в нём сомневаться. — И просто отдайся этому мгновению. Лицо Сэ Ми медленно, нехотя начало отпускать напряжение, принимая отстранённо-умиротворённое выражение, словно мышцы забыли, зачем их так долго держали в кулаке. Глаза всё ещё оставались закрыты. Тяжёлые веки будто прибило к нижним ресницам странной, неуместной усталостью. А звук волн – глупых, игривых – подкрадывался всё ближе, заползал внутрь, не столько касаясь слуха, сколько массируя изнутри её перенапряжённый мозг. — Тебе легко говорить… — выдохнула она наконец, чуть подаваясь назад, чтобы острыми лопатками коснуться его загорелой груди. Он не отстранился. Продолжал мягко, терпеливо мять её мышцы, снисходительно ухмыляясь – так, словно всё происходящее подтверждало его собственную правоту. — Ты любую байку пьяницы за чистую правду принимаешь. Её голос был надломан, будто пробивался сквозь толщу тяжёлой, ледяной воды. — Конечно… в твоей системе координат всегда был шанс оказаться за краем света. Последние слова сорвались почти благоговейно. Вдох дрогнул на алых губах, пока она – отчаянно, неуклюже – пыталась хотя бы на секунду последовать его чёртову совету и перестать измерять происходящее логикой. Танос склонился ещё ниже, голову чуть наклоняя вбок – игриво, почти несерьёзно, как мальчишка, который дразнит доверчивого котёнка и прекрасно знает, где у того слабое место. Его сухие губы почти коснулись её нежной, сатиновой кожи у самого уха, и голос снова опустился до горячей, волшебной хрипоты. — Я морскому дьяволу в глаза смотрел, señorita. И выжил. Он произнёс это так, словно делился самой страшной и самой грязной своей тайной – той, от которой даже скалы вокруг бухты покраснели бы от стыда, а пляжи поспешили спрятаться под волнами стремительного прилива. С губ сорвался смешок – небрежный, грудной, вязкий. Горячий выдох скользнул ей за ухо. Сэ Ми наконец позволила плечам опуститься. Острые, маленькие, они расслабились в приятной неге, и уголок её губ дрогнул, приподнявшись в сдержанной ухмылке. Лицо на мгновение стало легче, почти светлым – как будто край света отступил на полшага. — Брешешь, — уверенно выдала она, со смешком, зная, что права. Белые зубы тихо клацнули друг о друга. Танос задорно дёрнул плечами и уже совсем дурашливо, всё так же шепча ей на ухо, с горячим вдохом ответил: — Возможно. А вот после сегодняшней ночи ты уже не сможешь отрицать, что все мои «байки» – это самая чистая монета. Он довольно прохрипел последнее, нарочно передразнивая её писклявым фальцетом на слове «байки» – по привычке, чтобы слегка позлить, вернуть ей ту самую заточенную, непоколебимую маску решительности. Ту, что всегда радовала его одним лишь взглядом. Девчонку, поймавшую грозу. Реакция не заставила себя ждать. Его губы растянулись в улыбке, сверкавшей ярче солнца, когда Сэ Ми, словно сбрасывая с себя сомнения – лёгкие, как шёлковое платье, – резко скинула с плеч его ладони и повернулась к нему. Встала привычно – остро, наточенно. Скрестила руки на груди и недовольно фыркнула: — Всё я могу. А затем тут же, с улыбкой на сочных губах, коротко пожала плечами: — Кто-то же должен. Потому что если бы не я, всё закончилось бы ещё тогда, когда тебе наплели про Тайник Дейви Джонса. В её голосе звякнуло самодовольство – чистое, саркастичное. Су Бон поморщился, откровенно не желая вспоминать ту идиотскую, давнюю историю, что едва не закончилась для него виселицей… или чем похуже. Например, смертью. Или вечной каторгой на «Летучем голландце». Его сценическое страдание ожидаемо рассмешило старую подругу. Сэ Ми привычно, расслабленно закатила глаза, позволяя этой шутливой перепалке ещё на мгновение удержать их обоих по эту сторону края. — Вот чего я понять не могу, — тут же, слегка горделиво, врезался он в неё своим грубым упрёком, — как ты ухитряешься молиться одному Богу, но при этом не верить во всякие мифы и морские сказания? Он театрально поджал губы, будто и впрямь искренне не понимал её веры, и, почти не подумав, выдал финальный аргумент: — Что то, что это – всё сказки. Ответ не заставил себя ждать. Сильный удар пришёлся ему в плечо – как всегда крепко, точно в нерв, так что пальцы тут же свело судорогой. Су Бон болезненно простонал, а она, наградив его ледяным взглядом, врезала туда же ещё раз. В глазах было столько возмущения, что казалось – ещё немного, и она прожжёт в нём зияющую, ароматную дыру, расходящуюся по коже запахом горелого мяса. — Богохульник! — жёстко рявкнула она. На третий раз он всё-таки ухитрился увернуться – ловко ушёл вбок, подтянулся чуть вправо и назад, не желая больше оставаться жертвой её тяжёлого, хоть и маленького кулака. Су Бон поспешил ускакать вперёд – туда, где белый, сияющий в ночи песочный пляж уже входил в свои права, осыпая берег сухой, сыпучей крошкой песка. Он смеялся – довольно, искренне, расплёскивая бодрые шаги по воде, разбрасывая вокруг красивые, бликующие солёные брызги, – как можно дальше от её дикого, прямого возмущения. Берег встретил их ночной прохладой, лёгким шёпотом тропических ветвей и едва уловимым мистическим треском чего-то нечеловеческого – из самой чаши острова, терявшегося в звуке прибойных волн. По всем заветам настороженной штурманки большая часть команды осталась на величественном галеоне, что теперь маячил где-то на горизонте, словно странное видение из обычного, человеческого мира. На случай «непредвиденных ситуаций» и «неожиданной угрозы», которую она, по правде говоря, видела уже почти на каждом углу: в каждой непострунке скользнувшей тени, в каждом кривом слове, слетевшем по ветру с чьих-то губ, стоило им лишь пересечь северную границу. Капитан на этот раз спорить не стал – то ли потому, что поверил в её осторожность и слова, то ли потому, что увидел в глазах своих людей отсутствие всякого желания соваться на непонятный, заколдованный необитаемый остров. К тому же – находящийся за самым краем земли. Большинство из них хотело одного: переждать в безопасности, на вооружённом до зубов величественном судне, а потом – уже без страха – пьяно и шумно отпраздновать, когда капитан и самые отчаянные притащат на палубу те самые сказочные сокровища, способные вскружить голову даже самому зажиточному монарху. В итоге отряд набрался небольшой – ровно столько людей, сколько могло уместиться в две шлюпки. Храбрейшие, – так, наверное, окрестили бы их легенды после. По факту же – просто кучка бесстрашных самодуров, слишком уж поверивших в собственное беспрекословное могущество и бессмертие. Люди, что сразу после пересечения обрыва края земли прошлись по тончайшей грани реальности, даже не оглянувшись. Те, кому, похоже, и сам Тритон – бог морей – стал не страшнее пьяного трактирщика, обещающего громкую расправу, а по итогу лишь обчищающего карманы на пару медяков. Были и другие. Те, кому золото оказалось дороже жизни. Алчные до такой степени, что продать родную мать за пригоршню монет для них – пустяк, почти жест вежливости. Словно звон денег был самой сладкой песней любимой женщины, от которой невозможно оторваться. Не зря капитан пообещал солидную надбавку процентов всем, кто проявит бесстрашие и без сомнений ринется в пасть неизведанности и опасности. Впрочем, именно такие Таносу и нравились. Дураки с горящими глазами – те, что с удовольствием направят пистоль даже в лицо неизбежному злу и будут хохотать, выкрикивая «йо-хо», за секунду до того, как палач дёрнет рычаг, а их тела уйдут в свободное падение, болтаясь в неумолимой имперской петле. Нам Гю же считал, что такие обычно первыми идут на корм русалкам. Слишком уверенные в себе мальцы – те, что считают себя достойными и поцелуя, и самых светлых сокровищ. Он, впрочем, из шлюпки вылетел первым. Почти споткнувшись о борт, Нам Гю едва не хлопнулся в воду с плеском, сверкнув в ночи чудным блеском своей бледной, бархатной кожи – как самый красивый жемчуг глубин. Ветер приветственно трепал его тёмные волосы, будто ждал всю жизнь именно этого мгновения: когда его ступни наконец коснутся этих сладких берегов. Русалку трясло, пожалуй, сильнее всех прибывших на сказочный пляж – даже сильнее капитана Чхве. Восторг заливал его до такой глубины, что впору было захлебнуться, хотя русалкам, казалось бы, подобная смерть не грозила. Сердце билось где-то в горле, голова кружилась от невозможного, сладкого предчувствия. Эти места были одновременно новыми и неизведанными – и пугающе знакомыми. Они пахли… домом. Чем-то родным и близким. Будто он уже бывал здесь раньше, уже лежал на этих пляжах, уже оббивал хвостом махровые скалы, цеплялся бледными пальцами за камни и нежился в заботливом свете ласковой луны. Хвост. Его хвост. Боги, он только сейчас понял, как отчаянно по нему скучает. По тому, как вода обмывала гибкое тело прохладными течениями; как ласкала выпирающие кости; как приятно щекотала жабры, когда он подплывал к воздушным рифам, чтобы любоваться пёстрыми рыбками, прячась за акропорами, лишь бы не спугнуть эти забавные цветные стайки. Он скучал по давлению, от которого закладывало уши. По глубинам, где не было света – только люминесценция его белеющей кожи да удильщики, лениво слоняющиеся между камней в поисках добычи. Глаза распахнулись от восторга – и стали отражением тёмного, усыпанного звёздами неба. В необъятной глубине радужек зеркально мерцали далёкие светила, когда Нам Гю задирал голову выше, разглядывая с каким-то почти животным, диким наслаждением все прелести здешних земель. Словно они были его самым сладким сном, самым желанным видением – тем забывчивым, непокорным умиротворением, которое он искал всю жизнь и вот наконец обрёл. Вместе с нежным плеском волн, нашёптывающих небылицы. Густые джунгли звали. На босые, ещё мокрые ступни налипал золотистыми кристаллами мягкий, пушистый песок, приятно забиваясь между пальцами. Пухлые губы подрагивали от наслаждения, растягивались в подобие восторженной улыбки. Дышать хотелось только полной грудью – так, чтобы морская соль забивалась в нос, оседала прохладной кромкой на коже. Во рту стоял вкус сладкого йода и влюблённой мечты. Это наслаждение будто не умещалось в его небольшом теле. Словно перед ним распахнулся райский сад – Эдем, его личное божественное пристанище. Тело само понесло вперёд. Подгоняемый ветром, он сделал ещё пару шагов – и лишь затем судорожно, глубоко вдохнул, так, что затрещали лёгкие. После развернулся обратно, к людям, всё ещё возившимся с факелами и фонарями, с этим приземлённым человеческим огнём, готовясь к величайшему приключению своей жизни. — Я слышу… Голос сорвался – вышел не крик, а заколдованный шёпот, хотя Нам Гю собирался именно закричать. Влажным от чувств взглядом он нашёл своего дорогого капитана – просто потому, как в холодном свете луны поблёскивали красивым, глубоким марганцем кончики его волос, словно насыщенные фиолетовые кораллы у самых берегов. И потому, как вода под его сапогами разлеталась всплесками блестящих брызг. Танос замер. Словно почувствовал, что на него смотрят. Словно понял, что от него чего-то ждут. Он бросил все намеченные дела и попытки бегства от взбешённой штурманки и лёгкой трусцой побежал к русалке – прочь из воды. Люди потянулись следом: кто по привычке, гордо ведомый своим капитаном, кто просто не желая оставаться в одиночку в чёрной воде, к которой не было никакого доверия. — Я слышу… — повторил Нам Гю тише, почти полушёпотом, будто ещё не в силах сложить мысли в цельные фразы. Он поднял на подбежавшего пирата восторженный, чуть потерянный взгляд. Танос улыбался ему иначе. Так, как не улыбался никому прежде – и, возможно, уже никогда не улыбнётся. Он поймал тонкие, холодные пальцы русалки в свои тёплые ладони, давая ему время, терпеливо, покорно ожидая объяснений. — Песни, — выдохнул Нам Гю. — Я слышу песни… Из глубины острова. Это они меня зовут. Команда оказалась рядом почти в мгновение ока. Огни ярких факелов и покачивающихся масляных ламп вспыхнули в воде – резким отражением городского, оранжевого огня, которого эти потерянные берега не видели никогда. Подошвы сапог оставляли в песке тяжёлые, сухие, хрустящие следы; отпечатки ног тянули за собой грязь, принесённую из приземлённого, тесного мира корабля, где не было ни таких громких звёзд, ни едва различимого шёпота волн, ни русалочьих песен, звенящих между ветвей и широких листьев папоротника. С ламп осыпались чёрный порох и сажа. Периодически капали огненные, маслянистые капли – будто обжигая девственный песок, заставляя его иступлённо стонать. По волшебству он плавился в зеркальный, расплавленный отблеск, в котором тут же бликовала недовольная таким грубым человеческим вторжением хозяйка-луна. Люди портили всё, где появлялись. Пачкали своими пороками, гарью и шумом, человеческой жадной натурой – желанием обладать, запятнать, истерзать, присвоить. Особенно если это было что-то красивое. Место. Сокровище. Или другой человек. Людской жадности было плевать.  Людская жадность не знала пощады. Танос ухмыльнулся довольно – расцвёл этой своей улыбкой, словно шипами ядовитой туберозы. Глаза блеснули почти требовательно: синева в темноте казалась глубоко серой, местами даже изумрудной, но всё же доминировал чёрный, заговорщический зрачок, в котором отражалась вся капитанская страсть. Сердце в груди стучало всё быстрее, разгоняясь до тяжёлых, глухих ударов, и сам пират уже не понимал – от чего именно. То ли от того, что он стал тем, кто преодолел край света и ступил на эти дикие, далёкие земли – и по всем законам жанра, как самый бравый мореплаватель-исследователь, имел право дать им имя. То ли потому, что уже кончиками натёртых пальцев чувствовал приятный холодок забытых всеми драгоценных камней, что были красивее и дороже даже звёзд, сорванных поэтами с небосвода. То ли просто потому, как тепло и мягко огонь отражался на лице Нам Гю. На него хотелось смотреть – долго, до исступления, словно в этом мире не существовало ничего прекраснее.   У Чхве перехватило дыхание. От счастья его едва заметно трясло. Он мягко поднёс руку Нам Гю к собственному лицу и оставил лёгкий поцелуй на острых русалочьих костяшках, пророкотав низко, интимно – так, чтобы услышал только юноша, – довольно хмыкнув: — Рыбка моя удивительная, — произнёс Су Бон почти ласково. Глубинный взгляд Нам Гю блеснул призывно; звёзды в его глазах отражались ледяными осколками. Он чуть смутился – но больше кокетничал, довольный собой по самые жабры, игриво откидывая с лица вьющийся, шелковый локон и глядя на пирата из-под дрожащих ресниц. Су Бон рывком притянул его ближе, почти дурачась, так что Нам Гю забавно засеменил ногами, а после с глухим ударом врезался в тёплую капитанскую грудь. Танос коротко рассмеялся, по-хозяйски закинул руку на его хрупкие плечи и, даже не повернувшись к своим людям, остро бросил командным тоном: — Господа, следуем за Нам Гю. Он приведёт нас к нашим деньгам. И тут же двинулся вперёд, в тёмную ночь, уводя за собой и всё ещё хихикающую русалку – бодрым, почти мальчишеским шагом. Шаги капитана тонули в хрусте белого, мягкого песка. Ветер завыл зазывающе, уже чуя свежую людскую плоть, и тяжёлым, глухим вздохом разогнал искры тревожно дёргающегося огня мириадами алых брызг. Люди двинулись дальше по пляжу – не слишком быстро, словно уже зная: вкус золота неизбежен. Они понимали – какая бы опасность ни ждала там, в диких джунглях, уже ничто не сможет сбить их спесь и утолить жажду. Эту беспощадную тягу уважающего себя пирата, что всегда тащит за шкуру к самым богатым сокровищам, к чудесным драгоценностям, которые, казалось, уже звенели меж ветвей. Их чистая, прекрасная музыка отбивалась от каменных скал многочисленных пещер, тонкой рябью расходилась по воде к ущельям и острым бухтам, уносилась дальше – к базальтовому горизонту, обещая такие чудеса и сказки, что даже детям самого моря было бы трудно представить, какой немыслимой красоты были эти камни. По легендам – красивее горьких слёз. По рассказам – опаснее бриллиантовых когтей и жемчужных зубов. Достойные страшной смерти и крови, убийств и самых грязных пиратских трюков. Голоса медленно растворились в джунглях. Как и качающиеся огоньки – тонули меж широкой, плотной листвы, и казалось, будто остров людей просто-напросто сожрал. Поглотил в свои гремучие чаши, затянул лианами, потерял в давящей ночной глуши, забирая остатки рассудка и памяти о настоящем, живом, человеческом. И только тихая хозяйка – полная луна – осталась единственной свидетельницей холодного безумия. Единственной свидетельницей их храбрости и жадности. Чтобы потом поведать эту легенду скучающим на небосводе молодым звёздам – и позволить ей утонуть во времени, потеряться в веках, как и всем таким отчаянным историям, что начинаются с любви, золота и слишком красивого берега.

*** 

Очередная бутылка терпкого, крепкого рома печально звякнула, будто и ей самой было тяжело находиться в этой гнетущей ночной тесноте. Пробку вырвали зубами – с глухим, полузадушенным чпоком, хрустнула деревянная крошка, и тут же её выплюнули резким выдохом. Та с звонким плеском улетела в северные воды – далеко, почти как боевой снаряд, – и тут же ушла на дно тёмной ночной толщи, оставив морю маленькое, но наглое напоминание о человеческой натуре и её хамстве. Ночь брызжала звёздами скупо, тускло – будто небо затянулось недобрыми тучами, спрятавшими молодую луну и не позволявшими ей следить за миром. Словно прямо сейчас могло случиться что-то страшное, и ей лучше было этого не видеть. Полярная звезда всё ещё висела где-то за кормой – там, сзади, где остался последний никчёмный клочок суши перед этим пустым, холодным небытием. И висела она странно, будто указывала на восток, наперекор всем законам физики и здравого смысла. То тут, то там проплывали мелкие льдинки, покачиваясь на небыстрых, капризных волнах – словно те пели им колыбельные и тут же, беззаботно, уносили дальше бороздить просторы Верхнего Полярного моря. На этих же волнах болталось и несколько незамысловатых шлюпок, забитых людьми. Руки мёрзли ужасно – пожалуй, сильнее всего остального тела. Именно руки. Поэтому грести было адски трудно: каждое напряжение мышцы отзывалось ощущением, будто они сейчас, задубевшие от холода, просто треснут и порвутся, оставив пальцы болтаться на костях, как переваренную лапшу. Очередной громкий всплеск разбил гнетущую тишину, и человек за вёслами навалился сильнее, стараясь хоть движением разогнать кровь по жилам, лишь бы кости перестали так отчаянно ныть и ломить. Остальные грелись, кто как мог. Кто-то кутался в сваленные в шлюпке меха и тёплые накидки, перематывал себя вязаными шарфами и плотными шерстяными шалями, готовый грызться насмерть с любым членом команды за лишний клочок тепла. Кто-то не мог усидеть смирно – дёргался, махал руками, крутил плечами и всем телом, создавая сейчас спасительные движения, за что тут же получал раздражённый нагоняй, потому что шлюпка и без того держалась на волнах не слишком уверенно. А кто-то, махнув на всю мужскую гордость, просто жался к другим – плечами, руками, всем телом, стараясь согреться за счёт тепла соседа справа или слева. Выглядело это до смешного жалко и комично, за что тут же следовала едкая пиратская насмешка.  И все безоговорочно хлестали ром и прочий крепкий дрянной алкоголь – чтобы согреться хотя бы так, хотя бы на пару минут, прежде чем холод снова доберётся до костей. Мин Су прижал к лицу дрожащие ладони в дырявых шерстяных перчатках и шумно, отчаянно принялся дышать в них тёплым воздухом, стараясь хоть немного согреть заледеневшие щёки. Он сильнее закутался в меховую шубу, натянул капюшон почти до носа, свернулся в дрожащий комок, наклонившись и прижав колени к груди. До берега, по его прикидкам, оставалось минут двадцать на вёслах. Всего-то. Выдержать можно. Не сдохнуть от холода. Хотя, если честно, даже эти двадцать минут казались вечностью, растянутой до боли. На берегу можно будет развести спасительный костёр – огромный, бойкий, шумный, такой, что расплавит сам север. А потом дождаться рассвета и их чудного галеона, так дивно исчезнувшего вместе с последним алым лучом северного солнца за горизонтом. Звенящая бутылка скользко коснулась его бедра. Мин Су, всё ещё жмурясь и грея лицо, тут же отлип от своего занятия и с готовностью принял дань от другого члена команды. Он присосался к холодному горлышку, сделал пару обжигающих глотков – так, что из уголка губ по подбородку потекла тонкая карамельная струйка рома, оставляя липкую, холодную дорожку. Тело тут же накрыло хмельным жаром. Тепло расползлось по лёгким, слегка ударило в голову, горячей магмой ринулось в живот, согревая конечности. Мин Су тяжело выдохнул – белый пар сорвался с губ и заклубился, словно сигаретный дым. Он утёр рот рукавом от лишней влаги, и бутылка пошла дальше колесить по кругу, даря пиратам это такое желанное, лживое, искусственное тепло. — А если они не вернутся? — пробурчал один из гребцов. Щербатый, грубой наружности, он сделал глоток, тут же осел плечами и недовольно фыркнул, вкладывая в голос всю тревогу их плачевного положения. Голос скрипел от долгого молчания, срывался хрипами – раздражённое холодом горло уже начинало ныть. Брови сошлись на переносице, и было видно: его начинает брать дикая, звериная раздражительность. — Вернутся, — тут же отозвался другой. Голос у него был спокойнее, ровнее, увереннее. Он махнул рукой и закатил глаза, будто сама эта тревожная спесь соседа выводила его из равновесия. — Ты ж знаешь Таноса. Он, конечно, иногда… — пират многословно покрутил пальцем у виска, свёл глаза к носу, изображая умалишённого с показной театральностью, — но он нормальный мужик. И знает, что делает. — Он пожал плечами, будто ставя точку. Щербатый только цыкнул в ответ: — Ага, вернутся, — взъелся он громче. В голосе одновременно зазвенели едкий сарказм и липкая, животная тревога. — Если они там не подохли. Мы даже не знаем, где они, блять! Это вообще может быть западня! Он дёрнулся, рука сама взвилась в воздух, когда его снова понесло: — А капитан гоняется за своими волшебными камушками, как за миражом. Серьёзно. С ним беда ещё с того момента, как эта русалка на корабле завелась. И так всё о морской магии шептались, а теперь я точно уверен – этот… демон… — он выплюнул слово, — по-любому привёл корабль в лапы тварям! Теперь он размахивал уже обеими руками, разогреваясь, заводясь, и в шлюпке поползли тихие смешки и перешёптывания. Говорило в нём не благородство – говорил страх. Страх остаться в этой посудине, в полярном море, и сдохнуть, замёрзнув насмерть. Это было видно слишком хорошо. Мин Су смотрел на его концерт, как и остальные, – с ленивым, почти скучающим интересом, будто на шута, призванного разогнать тягучую тишину. Тот же не унимался: — А Сэ Ми, дура эта, потакает каждой его прихоти! Хоть к морской ведьме, хоть через полмира на восток, а потом обратно на север! Тупость это всё! Клянусь своей треуголкой, её тоже эта русалка околдовала! Они там небось втроём у Таноса в каюте ночами всяким грязным развратом занимаются! Голос взвизгнул на раздражённой ноте – так, что даже в соседней шлюпке начали оглядываться. И вот тут Мин Су словно током прошибло. Тело дёрнулось, кулаки сжались до сухого скрипа, зубы глухо клацнули – уже не от холода. — Рот закрой, Блэквелл. Что ты вообще знаешь?! Голос вырвался раньше, чем он успел себя одёрнуть. Прогремел, как удар волны о камень, сорвался хрипом сквозь холодный, тяжёлый выдох. Мужчина осёкся. На секунду – будто его заколдовали. Он хлопнул глазами, а потом губы растянулись в нагловатую, грубую ухмылку. — Щенок научился лаять? — язвительно выплюнул он. Деловито повёл плечом, упёрся локтями в колени и подался ближе, склонив голову набок с явным вызовом. Вся шлюпка уставилась на них – жадно, с ожиданием зрелища. На Мин Су. И к собственному удивлению – и удивлению остальных – он не отступил. Не сжался, как раньше. Он лишь сильнее нахмурил брови и тоже подался вперёд. Чёлка упала на глаза, тени на лице сгустились, сделав его старше. — Для начала научись разговаривать внятно, прежде чем рассуждать о том, кто тут лает, — отрезал Мин Су. В голосе звякнула стальная, неприятная острота, будто клинок чиркнул о клинок. Он дёрнул подбородком в его сторону раздражённо, без интереса, словно вступал в эту перепалку не по собственной воле, а так – кинул подачку капризному, визжащему ребёнку, лишь бы тот заткнулся. Упрёк был брошен без прикрас. Прямо в щербатую пасть – туда, где не хватало двух передних зубов, из-за чего слова у того вечно выходили перекошенными, шипящими, будто сам язык спотыкался о пустоту. Намёк был ясен: дело не только в зубах. И щербатый дёрнулся. Так резко, что корма шлюпки просела на гребне волны, скрипнув недовольно. Глаза вспыхнули злостью, желваки заходили под кожей. Кто-то из команды присвистнул, хохотнул и откинулся назад, с удовольствием наблюдая, как ещё пять минут назад молчаливый новобранец вдруг стал острым на язык и уверенно держит удар. — Слышь, академик, я тебя сейчас нахер за борт выкину, чтоб не пиздел! — взвился пират. Нос у него сморщился, как у дикого кота перед прыжком. Он подскочил с лавки – и шлюпка снова задорно качнулась, слишком резко, слишком многообещающе, ясно давая понять всем вокруг: ещё одно такое движение – и ледяная вода станет очень близкой. — Риски, — хрипло рявкнул Мин Су. Он нахмурился, но с места не вскочил. Умел считать. Понимал, на чём они сидят и чем это может закончиться. Его оппонент зарычал – скорее для вида, чем по-настоящему, – и тут же был схвачен за ворот плаща. Ткань хрустнула. Его силой усадили обратно на лавку. Тяжёлая рука легла поперёк его бёдер, как ремень. И ещё секунду назад злой пират вдруг надулся, словно обиженный мальчишка, продолжая стрелять глазами в Мин Су порохом недовольства и шумно дыша сквозь стиснутые зубы. — Всё, Блэк. Он тебя сделал, — хохотнули сбоку. — Расслабься и прими поражение, как мужчина. Кто-то дружески хлопнул его по худой коленке, сбивая надутую спесь. А один из стариков команды – из тех, кто, по слухам, ещё прежнего безумного капитана застал, – придвинулся ближе, закинул руку Мин Су на плечи и толкнул его кулаком в предплечье. Без злобы. Скорее – с признанием. Бутылка тёплого рома снова перекочевала к Мин Су. Он выдохнул – уже иначе, глубже, с растерянным, гулким рокотом в груди, будто лёгкие отзывались эхом. Внутри разливался вязкий жар, странно родственный тем редким мгновениям, когда находишь именно то, чего долго и мучительно хотел: как запечённую на углях картофелину после недельного голода, выедающего кости и мышцы до скрипа. Тело подрагивало, не от холода даже – от ощущения новизны. Он поймал себя на том, что почти не думал, когда говорил. Для Мин Су это было непривычно. Он сорвался, рявкнул, сцепился, как зверёк, загнанный в угол – и неожиданно получил за это одобрение. Даже признание. Это ощущение щекотало где-то под рёбрами. Уголки обветренных губ дёрнулись вверх, когда он поднял взгляд на всё ещё смеющихся пиратов: те с явным удовольствием подтрунивали над попущенным товарищем, как дети, нашедшие новую игрушку, разгоняя липкую, давящую мрачность северной ночи. Мин Су, к собственному удивлению, был не против. Он впервые чувствовал себя не лишним – частью этой грубой, шумной, живой стаи. Горлышко снова коснулось его губ, и он опрокинул в себя ещё глоток крепкого, терпкого алкоголя – уже не столько чтобы согреться, сколько как немой тост самому себе. Ром обжёг потрескавшиеся губы, оставив за собой терпкое послевкусие и странную ясность. Но это хрупкое, с таким трудом выстраданное спокойствие продержалось недолго. И дело было не в смертельном холоде и не в скрытых опасностях этих вод. Слишком резкая, покатая волна внезапно подбила нос их шлюпки – ровно в тот миг, когда Мин Су делал очередной глоток. Лодчонку дёрнуло, и он едва не пролил драгоценное пойло на себя – недопустимая роскошь для пирата. Пришлось судорожно сглатывать, обжигая горло, давясь, сдавленно кашляя. Шлюпка качнулась снова. И ещё. А потом – небо исчезло. Огромная тень обрушилась сверху плотным, вязким пятном, словно кто-то накрыл их мир чёрной ладонью. И без того бледная, прячущаяся за тучами луна пропала окончательно, мелкие, пустые звёзды растворились, утонули во тьме. Над ними нависли раскидистые, накрахмаленно-белые паруса – слишком высокие, слишком близкие, слишком правильные. Источник стремительных волн. Шикарный. Воинственный. Чужой. Корабль надвинулся по левому борту без единого предупреждения, сопровождаемый лишь глухим, давящим ветром. Он не спешил, не суетился – шёл так, словно знал своё превосходство, словно сам океан расступался перед ним, позволяя продемонстрировать гордость и силу, от которых у Мин Су неприятно свело нутро. Тишина рухнула на шлюпку вместе с этой густой, давящей тенью, придавив пиратов к лавкам глухим, тревожным молчанием. Она расползлась по плечам и суровым лицам липкой тёмной дымкой, как неприятный, потный туман, серым сиропом тревоги, растёкшимся где-то ниже пупка. Головы задрались почти синхронно. Взгляды болезненно упёрлись в борт корабля-угрозы – высокий, выточенный, резной, слишком ухоженный для этих вод. Свежая краска ложилась мягкими голубыми линиями, поверх – плотный, элитарный лак, каким покрывают суда высшего ранга, чтобы древесина поблёскивала в ночи холодным мерцанием, отражаясь в воде и дробясь в ряби. Дыхание сбилось. Плечи задрожали в горячей, нервной тряске. По задней линии шеи пробежали мелкие, навязчивые мурашки. Сердце забилось глуше, тяжелее, будто океан сжал его в кулаке. И вдруг смертельный холод, и тёмное забытьё в водах Верхнего Полярного моря показались самой мелкой из проблем, что теперь терзали нутро. Мир сузился до точек света – факелов и ламп, что ожили на палубе и загрохотали движением. Мин Су сглотнул, поджал губы. Бутылка рома глухо стукнулась о дно шлюпки, когда он выпустил её из пальцев, не отрывая взгляда от того, что происходило наверху. В горле встал ком. Рука сама потянулась к сабле – не по разуму, по инстинкту. Он понимал, что клинок не спасёт ни от пушек, ни от этого корабля, ни от того, что уже было решено за них, – но пальцы, замёрзшие, побелевшие, сомкнулись на рукояти сталью. Сбоку сорвался вымученный смешок. Тот самый мужчина рядом устало фыркнул, плечи его опали, и он завалился назад, будто уже принял свою участь. Не открывая глаз, тихо бросил – почти ласково, с обречённой иронией: — Капитану это ой как не понравится. Губы Мин Су сжались ещё сильнее. Он бросил на него короткий, хлёсткий взгляд – и в тот же миг на чужом корабле задвигались быстрее. Над палубой громом прокатились команды капитана: холодные, выточенные без единой зазубрины. Без споров, без суеты команда принялась спускать плетёные лестницы – чтобы подобрать болтающихся в ледяной воде брошенных пиратов.

*** 

Сухие ветки ломались под подошвами тяжёлых людских сапог с жалобным, надломленным хрустом, будто стонали от грубого, бесцеремонного вторжения. Где-то в глубине, за слоями листвы и тьмы, всё так же тянули свои тихие, протяжные трели сказочные джунгли. И голос этот был не звериный и не магический – таких существ здесь не водилось. Это говорил сам остров. Тихо. Зыбко. Словно смазано. Голос просачивался под кожу, под кору сознания, давил на слух вязкой, навязчивой волной. Он шептал между ветвей и листьев неразборчивые слова, пел тонкие, переломанные песни, предупреждал – не громко, не злобно, но упрямо – о неизбежном. О том, что дальше людям хода нет. Остров не хотел пускать их глубже, в недра собственного тела. Он казался живым – спящим, древним, колоссальным. И начинало мерещиться, что одного неверного движения, одного слишком резкого вздоха хватит, чтобы это чудище проснулось и стряхнуло с себя всех, кто осмелился нарушить его покой. Холодный лунный свет пробивался сквозь густые кроны нехотя, будто сам сомневался, стоит ли освещать происходящее. Он стекал по листьям густыми серебряными каплями, падал на пушистый ковёр травы, на рассыпь диковинных цветов – ярких, почти нереальных пятен, что пробивались сквозь меховой мох земли и поблёскивали в редких лунных зайчиках, словно вкрапления драгоценных камней. Джунгли не были приветливыми, но и прямого сопротивления не оказывали. И потому особенно инородно в этом мире смотрелся жёлтый, дрожащий свет факелов – приземлённый, человеческий. Слышались приглушённые голоса, тихие разговоры, довольные смешки. Будто толпа уже поверила в собственную неизбежность и удачу, словно всё худшее осталось позади. Они не слушали остров. Пираты – шумные, бойкие, тщеславные – всегда были такими. Им были нипочём проклятия и шёпоты земли. Им было мило лишь одно: ром, вера в капитана и сладкая готовность шагнуть в пасть опасности, если за горизонтом маячила слава и богатства, каких ещё не видал человеческий глаз. Отряд двигался стремительно, рассекая заросли, перерубая ветви, без стыда нарушая островной покой. Танос, заметив опустившиеся, плакучие плети какого-то эпифита, заботливо поднял их над головой – высоко, почти почтительно, – чтобы его драгоценная русалка мог пройти без труда, нырнув под ними, словно под тихой волной. Босые ноги Нам Гю ступали по земле легко, не встречая сопротивления. Казалось, он был единственным, кого остров принимал без оговорок. Он слышал его зов – и отвечал. Судорожными, восторженными вздохами. Жадным, почти благоговейным взглядом, цепляющимся за каждую тень, за каждый витиеватый узор на коре вековых деревьев. Местная фауна всё ещё захватывала ему дух. Сердце билось быстрее, глубже, будто он возвращался туда, где когда-то уже был – и где его ждали. Он шёл на тихое пение знакомых – и оттого ещё более невыносимых – голосов. Будто сама луна вела его тонко за руку, не приказывая, а приглашая. Ноты ложились на блестящую кожу мурашками, рассыпались брызгами чего-то личного, интимного, чего-то для него – вечного. Он слышал, как они поют. Глубоко, маревно, не для слуха – для памяти. О сказаниях и мифах, похороненных под толщами холодной северной воды. Он не разбирал слов, но сердцем знал: всё это – о нём. До боли знакомо. Так, будто стоило вслушаться ещё хоть на вдох – и он сам смог бы вплестись в этот хор древних, попасть во все ноты и паузы, вспомнить забытый ритм. Но он молчал. Хотелось молчать. Хотелось смотреть. Хотелось ощущать, как с каждым шагом сказка становится ближе, плотнее, реальнее. В груди теплело странно и остро – так, будто чья-то родная ладонь легла прямо на сердце. Будто его наконец согрели после долгого холода. Вернули знание, когда-то ускользнувшее сквозь пальцы вместе с течением – то самое, которое не смог преодолеть даже сильный удар хвоста. От этого хотелось рыдать и смеяться одновременно, захлёбываясь чувствами. Но он лишь дышал. И шёл дальше. Вёл за собой всех этих бравых людишек, мечтающих увидеть волшебство, не подозревая, что волшебство давно смотрит на них изнутри. — Тебе здесь нравится? Танос возник сбоку почти неслышно, догнав его у очередного великого дерева. Тут же пристроился ближе – так естественно, будто к русалке его тянуло магнитом. На губах играла тёплая, спокойная улыбка. Голос звучал мягко, искренне заинтересованно, пропитанный этой особой, трепетной важностью момента. Нам Гю дёрнулся от неожиданности – чисто рефлекторно, – но почти сразу растаял, словно лёд под солнцем. Улыбнулся в ответ – неуверенно, светло. Они прилипли друг к другу удивительно быстро. Русалка по привычке скользнул пальцами по предплечью капитана, ухватился за руку – будто боялся потерять его в этой музыке. Голову склонил набок, по-кошачьи, доверчиво. — Словами не могу описать… — прошептал он, стараясь не нарушить песню. Голос его вплёлся в общее звучание – идеально, как будто всегда там и был. Танос, конечно, этого не слышал. Но по загорелой коже всё равно пробежал табун мурашек – резкий, необъяснимый отклик тела. На лице Нам Гю плясали охристые отблески факелов, тени подчёркивали остроту подбородка, точёность юных черт. Он выглядел не человеком и не существом – живой легендой. И у Су Бона перехватило дыхание. Так сильно, что предательски задрожали колени. Всё это казалось нереальным – как сон, по которому можно идти свободно только потому, что держишь кого-то за руку. Его тело было лёгким, почти невесомым, словно за спиной действительно раскрылись крылья. Наверное, именно так и ощущалась любовь. Именно так её расписывали поэты и романисты на страницах книг, которые он читал запоем. Именно так он сам пытался описывать её в своих стихах и песнях – из скуки, из юношеской тоски по чему-то большему. Но до этого момента это были пустые слова, бумажные тени. Теперь он вдруг понял, что всё время упускал между строк. И это уже не имело значения. Теперь Нам Гю был для него поэзией. Чистой, живой, болезненной. Его сердечной болью и его единственной радостью. Тем, кто украл у него покой, затуманил разум – и взамен дал куда больше. Так много, что Су Бон не мог это сосчитать, измерить, объяснить. Только чувствовать. Он глубоко, судорожно вдохнул и отвёл взгляд – смотреть на русалку стало почти невыносимо. Щёки сами вспыхнули, без спроса. К горлу подкатывал ком. Пират. Капитан Чхве Су Бон. Легендарный Танос. А по факту – мальчишка, впервые испугавшийся собственного чувства. Он поджал губы, замялся, словно подбирал слова из другой, незнакомой ему лексики – взрослой, уязвимой. — Слушай… а что будет потом? Голос сорвался нервным всплеском, будто он сам не хотел выпускать этот вопрос наружу. Нам Гю непонимающе хмыкнул, вскинул тонкую бровь и наклонился, пытаясь заглянуть ему в лицо, словно в воду, где отражается луна. — В смысле… — Танос двинулся слишком резко, будто его дёрну за тонкую невидимую нить. — Я получу сокровища. Стану легендой семи морей… а ты? Брови дрогнули. Лицо исказилось в странной, трогательной гримасе – чем-то похожей на печаль, на предвкушение утраты, на страх, который взрослые прячут за улыбками. Су Бон тяжело сглотнул, выдыхая: — Ты… ты вернёшься обратно в море? — Я… Нам Гю замялся неловко. Он не ожидал ни такого прямого вопроса, ни этой эмоции – открытой, почти беззащитной – на лице всегда бравадного, лёгкого на улыбки пирата. Что-то странно защемило под рёбрами, там, где сходились хрупкие, почти хрустальные кости, будто разом осыпалась вся его уверенность, вся привычная дурашливость и игривость. Слова застревали в горле. Мысли путались, цеплялись друг за друга, как водоросли в сильном течении. Он отвёл взгляд вниз – растерянно, почти стыдливо – и прошептал первое, что смог удержать: — Не знаю… Звучало неуверенно. Почти чуждо. Будто он сам до конца не понял, что сказал. Его разрывали резкие, тяжёлые сомнения. Будто по сердцу скребли когтями, будто в лёгкие хлынула холодная, солёная вода. Всё его природное естество пугалось этой близости, этой странной, липкой человеческой привязанности. Оно протестовало, отталкивалось, пыталось вырваться – но душа шептала другое. Сердце ныло и плакало, когда он думал о мнимой свободе: о море, волнах, течениях, о стаях рыб и бездонных ущельях. Всё это вдруг стало болезненно далёким, почти невыносимым. Будто в один миг перестало быть родным. Не роднее, чем один пират с наглой улыбкой и слишком большим самомнением. Он и сам не заметил, когда Чхве Су Бон стал настолько близок. И это пугало сильнее всего. Песни острова будто приглушали его чувства, заставляли мысли течь медленно и не туда, и он переставал слышать самого себя. Русалкам не были знакомы душевные терзания – слишком долго они жили в ледяных глубинах, где всё просто и честно. И потому он не знал, как чувствовать. Это было слишком человеческое. Ответ вертелся на языке. Тёплый, опасный, невозможный. Голова кружилась – но тепло Су Бона рядом кружило сильнее. По коже пробежали мурашки. Нам Гю машинально облизнул губы и поднял взгляд – влажный, туманный. Танос выглядел мучеником. С пустым, трагичным выражением лица, будто уже что-то потерял, ещё не успев удержать. Сердце Нам Гю забилось быстрее. Тихий вдох сорвался сам собой. — Су Бон… — Эй, голубки, под ноги смотрите!! Голос Сэ Ми ударил в спину, как плеть. Рассёк момент интимности с жестокой точностью – так, как тяжёлый хлыст рассекает нежную кожу между лопаток. Под её каблуками захрустела листва, когда она подошла своей коронной походкой королевы убийц, откидывая волосы назад, с путеводным оранжевым светом факела в руке. Танос среагировал мгновенно. Словно в нём щёлкнуло что-то древнее и капитанское – стойка, рефлексы, настороженность. Он резко остановился и притянул Нам Гю ближе, почти инстинктивно, готовый защищать его до исступления от любой опасности, которую могла заметить старая подруга. Взгляд метнулся вниз, под ноги – настороженно, цепко, выискивая угрозу. Остров будто приоткрыл глаз, и это уже точно был не просто клочок земли в море. Ловушка, оставленная Великим пиратом? Яд, клыки, древнее проклятие, терпеливо ждавшее один-единственный неосторожный шаг? Но ответ оказался до смешного приземлённым. И, пожалуй, Таносу действительно стоило бы подлечить нервы, пропить каких-нибудь островных настоек на травах, потому что за последние месяцы он стал слишком дёрганым. Особенно – в присутствии Нам Гю. — Смотри, — коротко сказала Сэ Ми, делая ещё пару шагов к ним. Она обогнула их плавной дугой и остановилась у путаных деревьев, чьи суровые, тяжёлые корни расползались по сырой земле, вылизанной бледным лунным светом. Аккуратно, почти бережно, она убрала рукой широкие, шуршащие песнью листья, открывая капитану пустоту за ними. — Обрыв. Дальше дороги нет, — без эмоций отрезала она, уперев руку в острое бедро и чуть вскинув подбородок. Су Бон выпустил Нам Гю из этого подобия спасительных объятий и шагнул ближе, вставая рядом с подругой. Он тоже раздвинул листву и заглянул вниз, туда, что она так заботливо прятала. «Обрыв» — это, конечно, было сказано слишком громко. Сэ Ми иначе и не умела. Скорее склон. Крутой, опасный, но всё же склон. За листвой зияла тёмная ночная пустота, и лишь если всматриваться долго и внимательно, можно было различить всё те же густые тропические деревья и неровную, ухабистую линию дороги, теряющуюся внизу. За их спинами тем временем уже начинал медленно разливаться рассвет – тёплый, золотистый, будто осторожно пробующий землю на вкус. И когда ночь успела пройти? Или, может, за краем света время действительно текло иначе – вспять, кольцами, не спрашивая разрешения. Внизу, за переплетением ветвей, тянулись плотные кусты папоротника, тяжёлым тёмным покрывалом укрывающие склон. Где-то у самого подножия угадывался шум воды – небыстрой, глухой, скорее реки или ручья. Вряд ли пресной. Впрочем, это уже не имело значения. Земля здесь резко уходила вниз, обрывая любое подобие дороги. Танос недовольно фыркнул и отступил на шаг назад, раздражённый этой внезапной, почти насмешливой случайностью. До этого дорога стелилась пусть и путано, но без лишних ухабов и ловушек; русалка вёл их уверенно, точно по зову таинственных песен, которые слышал лишь он один. А теперь – этот склон. Возникший будто из ниоткуда, назло, словно сама земля решила переломить путь пополам. Плечо капитана раздражённо дёрнулось, верхняя губа приподнялась, задевая десну в глухом жесте злости. Он ещё мгновение постоял, глядя в зияющую тьму, потом отступил и повернулся к Нам Гю с немым вопросом во взгляде. Тот в ответ лишь пожал острыми плечами и сцепил руки на груди в замок. — Зов там, — коротко сказал он, кивнув в сторону дороги, обрывающейся в ночь за спутанными ветвями. От своей позиции он не собирался отступать. Су Бон поджал губы и ещё раз покосился на чёрную пустоту – слишком выразительно, слишком долго, уже прикидывая, как можно было бы спуститься в эту долину и выбраться с другой стороны. Но Сэ Ми уловила его взгляд мгновенно. Она шагнула вперёд и резко взмахнула факелом, вырывая огнём из темноты их лица – двух безумцев, одинаково упрямых по-своему. — Нет. Нет. И ещё раз нет, — взъелась она, по-взрослому, холодно и рассудительно. Брови сошлись к переносице, придавая лицу ту отточенную суровость, которую не могла смягчить даже её тонкая, почти изящная фигура. — Лезть туда в темноту – это самоубийство. Она сказала это окончательно, без места для торга. Танос болезненно закатил глаза, встречая очередной всплеск её безупречной рассудительности. Нам Гю лишь тихо хмыкнул, без особого интереса соглашаясь, продолжая сверлить склон взглядом – туда, где ночь сгущалась гуще всего. — Ладно, — всё же выдохнул капитан. Сэ Ми подняла брови – одновременно вопросительно и с вызовом, ожидая следующей команды. — Идём, — ответ последовал сразу. — Нужно найти обход. Или мост. Су Бон на этот раз отступил, не ввязываясь в спор. Нехотя принял её правоту и отошёл от покатого склона, возвращаясь к команде – оставляя за спиной темноту, которая терпеливо ждала. Под сапогом хрустнула ветка – звук вышел слишком отчётливым для этой ночной глуши, будто сам лес предвкушал скорый рассвет. Кроны деревьев, у самых верхушек, уже коснулись первые розоватые лучи. Они ложились осторожно, почти нежно, подкрашивая тени между ветвей, и свет медленно просачивался сквозь сочную зелень листвы: полз по ковру мха и пёстрых мелких цветков, заплетался в кустах, как золотые ленты в косах, касался толстых, упругих стволов поющего бамбука зыбко, еле уловимо – тепло, как опытный любовник, своими золотыми пальцами. — Слышала?.. — Су Бон замер, и голос его упал до тревожного шёпота. Он задержал дыхание и прислушался к глубине тропического леса. К тихому хрусту где-то в чаще – такому, будто кому-то ломали кость в мизинце. К сбитому, чужому дыханию. К странным, инородным для местной фауны щелчкам. Всё это тону́ло в завывании утреннего ветра и дрожи листвы, в далёком плеске воды – звуке, которому здесь, в самой сердцевине острова, быть не полагалось. И всё же ему казалось, что сквозь эту какофонию он различает отточенные шаги. Как тяжёлые каблуки бьют по корням. Не зверь. Не дух. Человек. — Стоять! Руки от поясов! — По приказу Империи – вы окружены! — Без фокусов! Первые крики разорвали джунгли оглушительным, режущим эхом. Кусты дёрнулись, листва шатнулась, будто лес вздрогнул от боли. Загрохотали ботинки – марш сапог имперского флота разнёс тишину острова, как залп перед показательной казнью. Всё, что ещё секунду назад дышало покоем, рухнуло в грохот и лязг, будто джунгли внезапно превратились в плац. В свете первых рассветных лучей вспыхнули начищенные до зеркала мушкеты, ордена, серебряные пряжки дорогих кожаных ремней. Синие камзолы имперских солдат смотрелись почти сказочно – чужеродно прекрасными – на фоне сочно-зелёной, дикой глуши острова. Войска выскочили из-за кустов внезапно. Слишком внезапно. Никто из пиратов даже не успел толком сообразить, что происходит, как холодные стальные дула упёрлись в них – мёртвыми глазами хищника, уже решившего исход броска. Застучали сабли. Щёлкнули затворы. И морским псам не осталось ничего, кроме как поднять руки и сбиться в тесный круг – прижатые клинками и мушкетами Империи, которой было слишком много. Слишком организованной. Слишком готовой. Бегство стало мыслью, не успевшей родиться. Сопротивление – нелепой фантазией. Их взяли со всех сторон. — Дьявол… — выругался Танос сквозь стиснутые до боли зубы. Он опустил голову ниже, и тень от капитанской треуголки легла на глаза густой чёрной вуалью. Взгляд сразу стал глубинным, тёмным, штормовым – голубизна радужек утонула в свинцовой синеве, отдавая дымным серым. Су Бон цыкнул раздражённо и забегал глазами по строю имперских шавок, сомкнувшихся плечо к плечу. Рефлексы работали сами: он уже выискивал пути отступления, держал руки раскрытыми ладонями у самого лица – не низко, но и не так высоко, чтобы в случае чего не успеть сорваться в движение. Рядом стояла Се Ми. Она тоже подняла руки и дышала тяжело, носом, с резким, глухим рокотом в вздымающейся груди. Её взгляд метался – то к нему, то к солдатам, окружившим их плотным кольцом. Они говорили взглядами, коротко и зло, как умели только те, кто слишком давно ходил по краю. Нам Гю же скользнул ему за спину, как только звуки стали слишком громкими. Спрятался от тяжёлых мушкетов – тех самых, которые он невзлюбил ещё при первой встрече, – за широкими капитанскими плечами. Вцепился в ткань камзола мёртвой хваткой. Единственный, по сути, кто не поднял рук. Он шипел где-то в затылок Су Бону, стрелял глазами из-за его плеча по незваным гостям, стараясь казаться устрашающим – хотя, пожалуй, из всех был самым напуганным. Имперцы выстроились в плотный ряд, плечо к плечу, как отточенные, надрессированные псы. Они теснились друг к другу, создавая этот давящий, тяжёлый строй – замыкая немногочисленную пиратскую шайку. Мушкеты взвелись одновременно, в одну линию, будто точный механизм часов. Готовые в любой миг разродиться смертельным огнём, если кто-то из разбойников дёрнется хотя бы на шаг или посмеет опустить руку. Су Бон тяжело выдохнул. И впервые пожалел, что не потащил на этот проклятый остров всю команду. Слишком размяк. Слишком позволил себе влюблённость. Подобрел – и теперь расплачивался. Их было всего какая-то чёртова дюжина: небольшой отряд, вышедший на поиски сокровищ. А солдаты Империи никогда не ходили такими малыми партиями. Эти высадились всем взводом, сволочи, будто на войну шли. И Су Бон смел предположить, что на корабле осталось ещё столько же. Человек сорок – не меньше – было здесь. А сколько ещё рыскало по острову, рассеиваясь, замыкая пространство, беря его под полную власть? Чхве слишком хорошо знал, как работает эта имперская машина. Он сталкивался с ней не раз. От злости хотелось выть. Но оставалось только хмуриться – и отступать чуть назад, плотнее, чтобы закрыть собой русалку. — Капитан Чхве Су Бон… Знакомый, мягкий тембр раздался из-за спин стройных военных. В голосе звенела лёгкая насмешка, привычное ему превосходство – тот самый неподдельный высокомерный оттенок, который бывает лишь у высокопоставленных чинов. У тех, кто получил своё нагретое место не кровью и потом, не пролитыми слезами родных и не тяжёлой работой, а скорее пожав пару правильных рук и оказавшись в паре правильных постелей. У Су Бона заскрипели зубы. По телу пробежался табун мурашек, узнавание было мгновенным – почти физическим. Понимать не требовалось. Он знал наверняка. — Я погляжу, ты научил мою русалку ходить. Капитан Ли Мён Ги. Собственной, выточенной Империей персоной. Солдаты расступились, не ломая строй, всё с тем же изнурённым бессонными ночами порядком, пропуская вперёд своего главнокомандующего. Тот вышел фирменной парадной походкой – только с правой ноги, только с подчёркнутым ударом каблука сапога о землю, задрав подбородок. На лице – холодная маска величия. Хотя уголки губ уже норовили вздёрнуться вверх, стоило бросить довольный взгляд на пойманного в сеть мушкетов пирата. Легендарного Таноса. В глазах плескалось удовольствие – диким, живым огнём, и без того тёмно-карие, сейчас они походили на два алых уголька, что так и норовили разжечься в кострище. Первые рассветные зайчики выцепили юные черты лица капитана. В этом свете он показался почти детски безобидным – на бледной, без единого изъяна коже заиграли тёплые тени. Он склонил голову, заинтересованно, и взгляд его скользнул Су Бону за спину. Танос тут же встрепенулся. Отошёл на шаг вбок – и мушкеты звякнули одновременно, поднялись выше, стройнее, будто только и ждали, что он рванётся необдуманно в бой, дав им повод продырявить ему башку. Но пират замер. Расправил стан и плечи, ещё плотнее закрывая собой русалку, всё так же прятавшуюся за его спиной. — Не думал, что такое ссыкло, как ты, сможет преодолеть край мира, — губы пирата треснули в ухмылке, в оскале, полном наглости и притворной насмешки. Слова были подобраны остро и режуще, чтобы зацепить сильнее. Подбородок вскинулся призывно, и он вновь надел маску театральной перепалки, расправляя перья, как гордый павлин. — Так чего бояться, если ты мне сам подарок в виде проводников оставил, — всё же не выдержав, ухмыльнулся капитан имперского флота. Он сцепил руки за спиной в замок – старая привычка всех имперских вояк, вытянулся струной, будто ему резко вбили металлический штырь меж лопаток, и стойка стала ещё чётче. А в следующий миг пара его крепких солдат, словно скот на убой, вытащили вперёд недостающую часть команды Чхве. Тех, кто должен был сейчас быть в Верхнем Полярном море. Но оказался здесь. Забавно. Мин Су склонил голову ниже, прячась за нависшей тёмной чёлкой, растрепавшейся после сорванной банданы. Он старательно избегал взглядов, хоронился в тени собственных волос, закусывал губу до вкуса острой меди во рту. Впрочем, выглядел он ровно так же, как и все те, кого подобрали из качающихся шлюпок и сгрузили в имперский трюм строгого, холодного фрегата. Стыд наливался в груди тяжёлым, вязким теплом. Дышать выходило через раз – ноздри раздувались, воздух царапал горло. Было чувство, что это из-за него сейчас всех поймали, что именно он стал той треснувшей доской, через которую их всех загнали в это позорное кольцо имперских шавок. И что самое мерзкое – это было не совсем неправдой. Голова гудела: то ли от плывущего синяка на виске, то ли от общей давящей атмосферы. В запястья врезались грубые верёвки, тянули руки сильнее, чем следовало бы, выворачивая плечи. Ноги путались, он почти падал, спотыкаясь о собственные ботинки, но его тут же удерживали – крепко, одной рукой за предплечье, не позволяя ни осесть, ни качнуться. Его держали ровно, выставленным напоказ, словно на позорный осмотр. Почти как перед великим судом. — Грязный предатель! Голос хрипло прорезал воздух над пиратскими головами. Ген Су аж на носочки вскочил, выглядывая из-за спин, чтобы его точно услышали все. Слова были брошены больше на эмоциях, чем по расчёту, но импульсивный матрос никогда не умел себя сдерживать – к этому давно привыкли. Сэ Ми лишь поджала алые губы. Взгляд её скользнул по Мин Су мягко, почти сочувственно, но вдох сорвался тяжёлый – осуждающий, разочарованный. По крайней мере, именно так это увидел он. Девушка что-то попыталась сказать, пошевелив одними губами, но тут же осеклась, дёрнулась почти забавно и свела глаза на носу, уставившись в чёрное зияющее дуло, когда очередной мушкет щёлкнул затвором, выравниваясь в строю. Что именно она хотела сказать – Мин Су так и не разобрал. Танос в его сторону лишь коротко стрельнул глазами – скорее пересчитывая своих людей, чем уделяя внимание именно Мин Су. И это было даже ожидаемо. Су Бон не осуждал. Где-то он понимал. Он знал, насколько изощрённым может быть капитан Ли в своих допросах – и чем иногда это заканчивалось: вырванными зубами, сломанными пальцами. Губы Чхве Су Бона растянулись в улыбке ещё шире. Он скинул подбородок и крикнул наигранно весело, перекрывая шорох листвы и тяжёлое дыхание солдат: — О, так ты меня поблагодарить пришёл?! Голос дурашливо прогремел над джунглями. — Тогда благодари – и мы пойдём. Вышло почти нежно. Чхве даже голову склонил – вежливо, с издевательским намёком на великий почёт, насмешки ради, поглядывая на капитана уже снизу вверх. Мён Ги, впрочем, такого жеста вежливости не оценил вовсе. Он фыркнул брезгливо, брови съехали вниз на переносицу – выражение где-то между холодным раздражением и полным безразличием. Взгляд был предельно ясным: в игры Су Бона он сегодня играть не намерен. И вот тогда Танос действительно занервничал. Капитан Ли прошёлся по нему и по всей его шайке медленным, отстранённым взглядом, будто перечёркивая их одним росчерком. Всё довольство моментом исчезло с его лица – он снова стал холодным, как северные ледники, что молча и неумолимо крошат корабли своей стойкостью и уверенностью, разбивая их в хрустящие щепки. Команда прозвучала как приговор. Тон не дрогнул ни на мгновение. Танос зарычал сквозь стиснутые зубы, кулаки сжались сами собой – тело уже было готово к драке, к тому, чтобы крошить лица каждому, кто подойдёт хоть на шаг ближе. — Всех пиратов взять. Русалку связать – и проследить, чтобы он не открывал рот без разрешения. И дальше всё слетело с катушек. Будто кто-то нажал на спусковой крючок неисправного пистоля – порох рванул, металл треснул, и осколки полетели в стороны, калеча всех без разбора. Солдаты Имперского флота всё ещё держали пиратов на мушке, но из строя вышли другие – уже без огнестрела, зато с мотками верёвок наперевес. И всем было предельно ясно, чем это закончится. Они сделали несколько шагов вперёд. Пираты переглянулись – коротко, рвано. Кто-то дёрнулся первым, кто-то почти одновременно, решив, что без сопротивления они всё же не сдадутся. Но солдаты сработали чётко, как отлаженный механизм. Су Бон почувствовал, как Нам Гю вцепился ему в спину, нервно сжимая ткань камзола в кулаках. Танос выставил руки перед лицом, тяжело выдохнув, готовясь к удару. Рывок вышел мгновенным. Имперцы кинулись толпой, не оставляя ни шанса.  Сэ Ми скрутили первой – как самую явную угрозу, которую следовало обезвредить без лишних церемоний. Двое заломали её сразу, увели в сторону и впечатали лицом в ближайшее дерево. Щёку распорола грубая кора, и почти мгновенно мотки верёвок начали плотно, профессионально обматываться вокруг её рук за спиной. Остальных взяли так же быстро. Без нежности. Без пауз. Раздался глухой, мясной удар по лицу. Кто-то захрипел, пытаясь отбиться. Чьё-то тело повалилось на землю с тяжёлым звуком – под каблуками имперских ботинок что-то сухо хрустнуло. Ген Су получил удар в челюсть тяжёлым кулаком. Его тут же сцепили двое, принимаясь вязать, несмотря на ор и отчаянное сопротивление. Он бился, подскакивал, использовал солдат как опору, даже ухитрился вмазать кому-то в грудь обеими ногами. И именно эти ноги ему и связали следом – быстро, жёстко, скрутив полностью и оттащив к остальным уже связанным пиратам. Танос бился отчаянно – так, как бьются только тогда, когда есть что защищать до последнего вдоха. До остановившегося сердца. До разорванных мышц, до ломающихся костей, до полного помутнения рассудка. Он врезал первому с такой яростью, что того развернуло всем корпусом – солдат отшатнулся, едва удержав равновесие. Второму прилетело сразу же, по инерции: тяжёлый удар в грудь, выбивший воздух, и Су Бон уже уходил в сторону, ускользая от встречного удара. Отступил на пару шагов глубже, инстинктивно, чувствуя, как Нам Гю испуганно вжимается ему в спину, как цепляется за него всем телом. Дыхание сорвалось сухо, рвано. Он снова встал в стойку – наглую, вызывающую, кричащую всем своим видом: подходите, я вас всех переломаю. Лицо исказилось в гримасе сосредоточенной ярости, челюсть дёрнулась от напряжения. На него шли уже трое. Су Бон собирался – считал, прикидывал, выбирал, кого валить первым. Костяшки загорелись болью, когда он снова ударил – кулак врезался в лицо солдата, треуголка слетела в сторону, брызнула кровь. Но дальше… Дальше на него навалились толпой. Подошли ещё двое. Удар пришёлся в подбородок – мир на мгновение взорвался искрами, зубы клацнули так, что в ушах зазвенело. Чья-то тяжёлая рука вцепилась ему в загривок и дёрнула назад, почти бросая на землю. И, чёрт возьми, он его узнал – тот самый крепкий юнга, с уже зажившими царапинами от русалочьих когтей, всё в той же тупой шляпе. Злость вспыхнула так резко, что в глазах потемнело, будто вот-вот лопнут капилляры. Су Бон уже рванулся – зверем, готовым вцепиться зубами в горло… И в этот момент сердце ухнуло вниз, в живот. Он резко обернулся. Нам Гю вскрикнул – один из вояк грубо вцепился ему в руку, дёрнул на себя. Русалка остервенело выворачивался, гибкий, скользкий, отчаянный, пытаясь вырваться, но хватка была слишком сильной. — Руки от него убери!! — зарычал Су Бон, бросаясь вперёд. Он почти дотянулся. Почти. Но его снова схватили за шею, рванули назад, оттащили. — Я клянусь, хоть царапина на нём будет – я вас всех тут убью!! — орал он, вырываясь, делая рывок вперёд, пока на него снова не навалились. Удар пришёлся под колени – сильный, выверенный. Ноги подломились, задрожали, и Су Бон рухнул на колени под весом чужих тел, продолжая отбиваться, рычать, биться до последнего. — Су Бон! — закричал Нам Гю. Он видел, как пятеро ломают его капитана, как пытаются унизительно прижать к земле, обездвижить, сломать. Глаза русалки расширились, дыхание сбилось. Его собственные руки вывернули назад, плечи дёрнули так, что потемнело в глазах, верёвка впилась в запястья. Но Нам Гю было не до себя. Он был слишком напуган тем, что Су Бону там, внизу, ломают кости. Он даже забыл про когти. Брови взлетели домиком – и в следующий миг на лицо легла плотная, грубая тряпка, перекрывая рот, сжимая щёки. Голос оборвался. Осталось только беспомощно мычать, срывая дыхание, дёргаться, тянуться к нему взглядом, когда их уже окончательно сковали.  — Блять!! Сволочи! Ублюдки! Я же вам сказал – не троньте его!! — захрипел Танос, срывая голос, и снова рванулся. На этот раз у него почти получилось. Он оторвался от сырой земли на какие-то жалкие дюймы, подняв на себе сразу нескольких солдат – чисто на звериной силе адреналина, ударившего в кровь, стоило только увидеть, как Нам Гю, дёргающегося в беспорядочном, отчаянном сопротивлении, тащат к общему строю. Его волокли грубо, не давая даже нормально переставлять ноги, будто сломанную куклу, и в итоге просто швырнули на землю – под сапоги, под чужие взгляды, всё ещё удерживая за плечо, властно усаживая обратно на колени, пресекая любую попытку сорваться к Су Бону. Чхве засипел, задыхаясь, когда на него навалились снова – уже окончательно, всем весом. Его вдавили в землю толпой, но он всё ещё дёргался, зло, упрямо, будто до последнего отказывался принять собственную беспомощность. Колено врезалось между острых лопаток, руки заломали и скрутили так, что немели пальцы, дрожащие, непослушные. Голову унизительно вдавили в почву, прижав правой стороной лица. Грязь сразу налипла на кожу. Мокрые листочки прилипли к щеке. Мелкие веточки впились в висок. Утренняя роса собралась на ресницах, в фиолетовых волосах запуталась трава – и мир сузился до запаха сырой земли и собственного тяжёлого дыхания. Мён Ги заинтересованно хмыкнул. Он рассматривал эту картину неторопливо, почти с эстетским любопытством, словно сцену из затянутой шекспировской драмы: отчаянный герой, прижатый к земле, и тот, ради кого он рвёт себе жилы. Голубые глаза Су Бона прожигали его фигуру таким тяжёлым, злым взглядом, что у любого другого по спине давно побежали бы мурашки, – но капитан имперского флота лишь ухмыльнулся. Он подошёл ближе – вальяжно, не спеша, раскидистым, уверенным шагом. Присел рядом с Таносом на корточки и, издевательски-заботливо, убрал спутанный фиолетовый локон в сторону, открывая лицо пирата получше. Перчатки он, разумеется, снимать не стал. Танос фыркнул, дёрнув щекой. Прикосновение было отвратительным – как плесень на открытой ране. Но больше всего бесила улыбка Мён Ги: медленная, гадкая, довольная. Такая появляется только тогда, когда кто-то внезапно понял чуть больше, чем ожидал. Мён Ги довольно облизнулся. — Наверно, для тебя не секрет, что ты приговорён к казни? — лениво поинтересовался он, пожав широкими плечами, словно речь шла о чём-то бытовом, не стоящем отдельного внимания. Пират гордо не ответил. Лишь сильнее нахмурил брови, вцепившись в него тяжёлым, непримиримым взглядом. Это молчание Мён Ги, кажется, позабавило ещё больше. — И где ж вся твоя бравада, Танос? — издевательски протянул он. — Чего молчишь? Он хохотнул – коротко, довольно, – поднялся на ноги, брякнув пряжками ремней, и так же лениво, вальяжно зашагал обратно к своим солдатам, раскачиваясь, будто ему совершенно некуда было спешить. Он наслаждался моментом, своим положением, этим тёплым, ласковым рассветом, который так неуместно красиво ложился на сцену унижения. — Знаешь… — продолжил он через плечо, — если бы я знал, что, чтобы заставить тебя заткнуться, нужна всего лишь русалка… В его руке блеснул тёмный, начищенный до зеркального лоска пистоль с резной рукоятью – дорогая, вычурная вещица из императорских покоев. В следующий миг холодное дуло уже упёрлось Нам Гю в висок. Русалка замер. Дыхание сбилось, участилось. Тело вытянулось напряжённой струной, когда ледяной металл неприятно обжёг нежную кожу. Мён Ги спустил затвор. Щелчок прозвучал гулко, эхом, будто окончательно разбудив тропический лес. — …я бы давно поймал парочку, — с явной насмешкой добавил он, небрежно дёрнув плечом. Су Бон выдохнул глухо. Их взгляды с Нам Гю встретились – перепуганные, сцепленные, живые. Танос заставил себя расслабить лицо, выпрямить дыхание, выглядеть спокойнее, увереннее, чем чувствовал, и выдал хрипло, на нотах неподдельной, ледяной серьёзности: — Ты не убьёшь его. Фраза упала тяжело и окончательно. Мён Ги хмыкнул. Убрал пистолет от русалочьей головы, вернул его в «безопасный» режим и ловко прокрутил на пальце, как глупую детскую игрушку. — Да, ты прав, — почти весело прощебетал он. Но в следующий миг лицо его похолодело, стало строгим, выточенным. Пистоль снова поднялся – теперь уже направленный прямо в голову капитана Чхве. — Его я не убью, — повторил он, а затем добавил с ледяной иронией: — А вот тебя… Сердце Таноса стукнуло где-то в горле. Он не отрывал взгляда от дула, лихорадочно перебирая в голове любые, даже самые безнадёжные варианты выхода, пока Нам Гю вдруг снова рванулся – на этот раз в сторону капитана Ли. Зрачки сузились до тонких щёлок. Жабры вспыхнули на коже. Ярость была почти животной – чистой, необузданной. Мён Ги даже не удостоил это движением взглядом. — Поднимите его, — коротко скомандовал он, небрежно указывая дулом на Таноса. Тяжёлые руки сомкнулись на предплечьях Су Бона – стальной, выученной военной хваткой. Его дёрнули вверх резко, небрежно, словно мешок с грязным тряпьём, и вместе с ним от земли рванулась россыпь влажной листвы, сухих сломанных веток, комьев мха – будто сама почва не желала отпускать уже так полюбившееся ей напряжённое, упрямое тело. Его выровняли, грубо поставили на ноги, всё ещё крепко удерживая, не давая ни шанса на манёвр. И в тот же миг ему в лицо упёрлись мушкеты. Сразу. Много. Семь холодных дул – прямо из-за спины Ли Мён Ги. Взгляды вояк резали, как клинки, пропитанные ядом: хоть одно резкое, необдуманное движение – и они выстрелят без колебаний, превратят его тело в пустое, мясное решето несколькими залпами горящего пороха. Таносу пришлось – через стиснутые до боли желваки – принять правила имперской игры в кошки-мышки. Смириться. Стать послушным. Хотя бы на вид. Дыхание застряло на полувздохе. Он выпрямился так, что заныла шея, челюсть напряглась, дёрнулась раздражённо, плечи свело от злости. Су Бон сверлил взглядом фигуру капитана флота, настороженно, цепко, ожидая следующего хода. — Так вот… — выдохнул Мён Ги, словно сбрасывая лишнюю спесь. Он лениво махнул пистолем, будто тот был естественным продолжением его руки, прикрыл глаза на мгновение, явно купаясь в этом тёплом, почти интимном рассветном удовольствии. — Ты приговорён к казни, — продолжил он уже сухо, рассудительно, голосом канцелярского чиновника, а не человека, решающего судьбу живого. Су Бону это направление разговора откровенно не нравилось. Нутро свело судорогой. Взгляд метнулся – на пыхтящую злостью Сэ Ми, на взволнованную, сжатую в страхе команду, на холодных имперских солдат, в лицах которых были только лёд и выточенная сталь, и – на Нам Гю, всё ещё беспомощно сидящего на земле, сопящего сквозь ткань, смотрящего исподлобья, яростно и глухо. — У меня приказ, — продолжал Мён Ги тем же отточенным тоном послушного пса Империи. — Доставить тебя в столицу. И там тебя должны казнить. Путём обезглавливания. Су Бон сглотнул. Фантомно затянуло шею, кадык дёрнулся сам по себе. Мён Ги заметил это – и ухмыльнулся слишком самодовольно. — Но… — протянул он, смакуя паузу, — я подумал: а зачем же так долго ждать и так рисковать, если приговор можно привести в исполнение прямо тут? Слова ложились медленно, тяжело, по одному. Танос поджал губы так сильно, что они превратились в бледную, дрожащую линию. — Господа, — скомандовал Мён Ги всё тем же довольным, лениво-бархатным тоном, не размениваясь на лишние слова. Бравые ребятки, что до этого держали Таноса, мгновенно разошлись по сторонам, отступая, освобождая пространство. Пирата отпустили – показательно, нарочито. И как бы ни хотелось Су Бону рвануться, сделать хоть шаг, хоть вдох иначе, он не мог даже дёрнуться. Эта свобода была мнимой, пустой: каждое необдуманное движение равнялось смерти. В него всё ещё целились. Холодно. Терпеливо. Без эмоций. Су Бон настороженно выставил перед собой руки, взгляд заметался по пространству, цепляясь за лица, за дула, за утренний свет, заставляя мысли в голове кипеть, сталкиваться, искать выход там, где его уже не было. Мён Ги же больше не скрывал ликующей ухмылки – руки снова сомкнулись за спиной, спина выпрямилась, он буквально предвкушал это зрелище, как гурман – первый укус. — Простите, капитан… вы не можете так поступать, — раздалось сбоку, слегка неловко, почти виновато. Чью-то руку аккуратно положили Мён Ги на плечо – осторожно, уважительно, будто прикасались к хищнику, способному укусить. Капитан флота фыркнул, болезненно закатил глаза до белков и медленно, с откровенным раздражением, перевёл взгляд на стоящего рядом мужчину, цокнув языком. — А кто меня остановит? — сорвался он в надменную, режущую канонаду. — Вы, что ли, мистер Пак? Уголок губ дёрнулся в усмешке. Офицер коротко замялся, опустил глаза, слегка пожал плечами – растерянно, бессильно. — Или вы всерьёз думаете, — голос Мён Ги стал громче, тяжелее, — что кто-то будет писать на меня рапорты за то, что я пристрелил этот мусор за краем долбаной земли? Последние слова он буквально вбил в воздух, как удар молотка. Зло оглянулся на солдат – те не дрогнули, не отвели взгляда, продолжая холодно и безучастно следовать приказам, не задавая вопросов. Мён Ги процедил сквозь зубы: — Вот именно. Он снова впился взглядом в Ён Сика, с откровенной, почти демонстративной снисходительностью, словно великодушно прощал офицеру сам факт этой попытки возражения. — А вы, мистер Пак, – напишете в отчёте министрам: пират Чхве Су Бон, по прозвищу Танос, был застрелен при попытке бегства. Без лишних подробностей. Зубы клацнули, ставя точку. — Так точно, капитан, — сухо отозвался офицер Пак. Он поджал обветренные губы, поправил пенсне на переносице, вымученно отдал честь и отступил на шаг назад, явно не желая быть частью этого – грубого, демонстративного плевка в протоколы и уставы великой Империи. Капитан Ли же уже вернул на лицо довольную, сыто-торжествующую ухмылку. — Объявляю приговор приведённым в исполнение на месте! — прогремел среди мягких рассветных лучей его суровый приказ. Голос был холодным, выверенным до последнего слога, таким, будто всю свою жизнь он готовился произнести именно эти слова – спокойно, без дрожи, без тени сомнения. Танос дёрнулся всем телом. Вот она. Плаха. Снова. Та же самая – только без помоста, без топора, без толпы напудренных чинуш. Голова загудела, в ушах зашумело: сучёныш решил его расстрелять. Прямо здесь. Холодные мушкеты уже словно грели стволы, терпеливо ожидая крови и зрелища. Офицеры, державшие его на прицеле до этого, торжественно опустили оружие. Конвоиры выстроились в ряд, шагая только с правой, орудия пока неся за спинами – показательно, чинно. Где-то сбоку, впрочем, один из парнишек Мён Ги всё ещё целился в Су Бона, предостерегая любые попытки бегства. Сам капитан флота, похоже, решил – ради забавы – добавить в представление лишнего официоза: подгонял всех без слов, лишь хлестал взглядами, расставляя фигуры, как на шахматной доске. Су Бон оглянулся – резко, судорожно. Ком подскочил к горлу, вдох сорвался вымученным хрипом. В висках застучало так, что потемнело в глазах. И тогда он понял: путь остался всего один. — Да тебя под трибунал отдать мало!! — взъелся Танос, грохотнув голосом в ответ и бесцеремонно перебивая капитана флота. Губы искривились в нагловатой, острой ухмылке, он тут же надавил на голос, набивая его бравадой и дерзостью, стараясь перекричать даже глухой утренний ветер. — Даже последнего слова не дал!! Как так можно, господа?! В голосе звенела откровенная театральность – почти фарс, почти истерика, и при этом под ней явственно дрожала живая, животная тревога. Танос поднял руки выше, демонстративно, будто стараясь выглядеть беззащитным, и сделал шаг назад – маленький, почти незаметный. Потом ещё один. Начал пятиться, разыгрывая ужас перед неминуемой смертью, словно сам уже не верил в этот спектакль, но продолжал играть. — Орудия к бою! Приготовить носовую батарею! — холодно, почти лениво отрезал Мён Ги, дружелюбно и нагло проигнорировав весь этот шум. Команда легла на пространство тяжёлым ударом. Мушкеты зазвенели разом – как по нотам, под один отточенный ансамбль, будто перед ними стоял невидимый дирижёр, размахивая палочкой и выводя симфонию пышных похорон. Имперцы вскинули оружие ровно, в ряд. Приклады прижались к плечам. Кто-то машинально проверил клинья и лафеты – на глаз, без суеты, словно промахи в их истории просто не существовали. — Боги, дай хоть с товарищами проститься, изверг!! — снова вскрикнул Су Бон, срывая голос в напуганную, надломленную истерику. Ладони действительно вспотели. План был слеплен на панике и на коленке, шаткий, почти самоубийственный – но выбора не оставалось. Либо это, либо лечь под пули Империи. Он поднял руки ещё выше, почти к вискам, метнул тревожный взгляд на Сэ Ми и снова сорвался, голос ломался, трескался от ужаса: — Señorita! Сделай что-нибудь! Девушка дёрнулась, заметалась взглядом, будто искала в воздухе выход, которого не существовало. Ком в горле сглотнулся с трудом, дыхание сорвалось в вымученный, пустой вдох – реальность ускользала, рассыпалась, оставляя только бессилие. — Порох – к заряду! — вновь прогремел строгий голос капитана Ли. Будущие убийцы пирата синхронно вскинули руки к куркам. Щёлкнули затворы – сухо, многоголосо. Су Бон громко выдохнул и продолжил пятиться назад, слегка присаживаясь на дрожащих, подламывающихся ногах, будто стараясь казаться меньше, слабее, будто колени вот-вот откажут. Мушкеты уже были в полной готовности. Люди Империи без суеты проверили строй, едва заметно смещаясь вбок, чтобы держать капитана пиратов в чистом секторе огня и не перекрывать обзор – даже несмотря на то, что он дёргался, вилял на нервах, словно палуба под ним качалась штормом. Цель была поймана чётко. Идеально. Отточенной, многократно обкатанной работой – такой уже пристреливали сотни вроде него. — Навести! — снова прозвучала команда Мён Ги. Конвоиры сделали полшага назад, приняли позу для стрельбы, сощурились на один глаз, ловя его на мушки. Пальцы замерли на курках, готовые впустить выстрел в любой миг. Сердце Су Бона заколотилось быстрее, ладони вспотели ещё сильнее, воздух из лёгких рвался короткими, судорожными вдохами. Он неосознанно глянул вниз. Там, у ног офицеров, всё ещё сидел Нам Гю. Дёргался, бился, пытался сбросить руки, вцепившиеся в плечи. Волосы растрепались, закрыли половину лица. Взгляд метался: то бешеный, дикий, полный злой глубины, то умоляющий, влажный, почти пустой – будто он пытался уговорить этих людей отпустить его. Но те даже не смотрели вниз. Слишком захваченные казнью Легендарного Таноса. Русалка беспомощно мычал через плотную повязку, срывая голос, отчаянно пытаясь привлечь внимание – напрасно. Су Бон поджал губы, втянул воздух через нос. Мысленно – пообещал себе вернуться за ним. И снова перевёл взгляд на мушкеты. — Стой! Да будьте же людьми!! — взревел Танос, продолжая испуганно пятиться назад, туда, где ветви переплетались гуще, где земля начинала резко уходить вниз. Он знал: без команды они не выстрелят. Не посмеют. Не сделают трюк, пока дрессировщик не щёлкнет пальцами, боясь остаться без награды – безвольные цирковые псы. Танос сглотнул. Действовать нужно было быстро. — По моей команде!! — крикнул Мён Ги. И в его голосе на миг скользнула тёплая, почти ласковая радость от происходящего. Мушкеты замерли. Орудия были приведены в полную, опасную готовность. Ледяные взгляды сомкнулись на фигуре капитана Чхве Су Бона. Танос вдохнул – и вновь утонул в своей истерике: — Стойте! Стойте! Дайте хоть спиной повернусь… не могу на это смотреть!! Голос задрожал от страха. Мён Ги раздражённо закатил глаза – но ничего не сказал. А Су Бон, впрочем, его разрешения и не ждал. Он начал медленно разворачиваться, всё так же держа руки поднятыми у лица, аккуратно, выверенно, чтобы не вызвать подозрений. У него оставалась секунда. Не больше. Одна-единственная, вытянутая до хруста в висках. Сквозь густые переплетения ветвей пробивались мягкие, тёплые лучи рассвета – слишком ласковые для этого мгновения. Внизу зиял склон, резко уходящий вглубь долины острова, туда, где где-то далеко шумел тонкий ручеёк. Земля там была укрыта раскидистым папоротником, влажным мхом, спутанными кустами – зелёной, живой бездной. Танос сглотнул. Он уже стоял у самого края – того края, о котором имперские офицеры не знали. Того, что мог стать спасением. Или приговором. Главное – не разбить голову при падении. Он едва заметно дёрнул шеей, хрустнул позвонками, будто ставя точку. И, не давая себе ни единого шанса подумать, сделал резкий шаг вперёд – до того, как могла прозвучать финальная, решающая команда. Он рванулся так стремительно, что никто не успел среагировать. Ноги сами сорвались в движение, хотя бежать было уже некуда. Оставался лишь один шаг. За спиной замерли мушкеты – готовые, напряжённые, холодные, всё так же глядящие на него своими чёрными, пустыми глазницами. Ещё один рывок. Его команда затаила дыхание. Капитан Ли дёрнулся вперёд, словно и впрямь собирался броситься следом, сделал пару резких шагов, раздражённо клацнул зубами – и не успел. Не успел выкрикнуть: «Огонь». Но… Один выстрел всё же прогремел. Один – глупый, сорвавшийся, чужой. Какой-то солдатик, действовавший без приказа, на чистой панике, испугавшись сбегающего пленника – за что по всем законам военной субординации его следовало бы отдать под трибунал. Грохот разнёсся над чашей листвы, встряхнул тропические деревья. Листья дёрнулись, лианы жалобно затрещали, будто сама зелень испугалась. Пуля вырвалась в залпе искр и порохового огня – быстрая, рваная, кривая, настолько истеричная, что на миг показалось: ей не попасть никуда. Она попала. В спину. Боль вспыхнула мгновенно – слепящая, рвущая. Отдача толкнула резко, когда смертельное ядро вошло в тело пирата. Дыхание перехватило, плоть загорелась, сердце пропустило удар. Его швырнуло вперёд – и, не удержавшись на ногах, он споткнулся о торчащую корягу, запутался, ухнул вниз. Тело проломило раскидистые ветви, исчезая в зелёной пасти папоротника, уносясь прочь – в спутанные заросли, в мох, в траву. — Огонь!! — проорал наконец Мён Ги, опомнившись. Конвоиры рванулись к обрыву, вскинули смертельные дула и начали стрелять вниз – в пустоту, туда, куда улетело обмякшее тело пирата. Выстрелы рвали воздух, пули уходили в листву, в землю, в зелёную глубину. Но Су Бон уже исчез. Растворился в ветвях, в высокой траве, в рассветном мареве. Всего одна паршивая секунда. Нам Гю взвыл – сорвавшись, истерично, дернувшись вверх всем телом, пытаясь вскочить на ноги, но его тут же грубо усадили обратно, вдавив в землю. Он видел. Видел, как пуля дернула тело капитана, как Су Бон безвольно, куклой, повалился вниз со склона – так, будто в мышцах не осталось ни капли силы, будто жизнь вышла из него разом, оставив пустую оболочку. А потом – ещё. Ещё выстрелы. Холодные, смертельные, оглушительные – они разорвали тишину, врезались в голову, как удары молота, будто кто-то вбивал гвозди прямо в виски. Хотелось сжаться, исчезнуть, перестать слышать. Плечи осели. Нам Гю задышал глубже – и весь воздух сипло вырвался из лёгких. Он беспомощно рухнул вниз, складываясь на земле, лбом уткнувшись в сырую листву и холодную после ночи траву, в вспоротую сапогами почву. Тёмные пряди упали на лицо, отрезая свет. В груди всё сжалось так, что хотелось когтями распороть себе рёбра и вырвать сердце – лишь бы прекратить это. Руки дрожали даже связанные за спиной. К горлу подкатывал солёный, жгучий ком. Мир схлопнулся. Всё стихло – и остался только собственный пульс, гулко бьющийся в ушах. Всё сузилось до одной-единственной точки боли. Она была невыносимой. Такой, что казалось: реальность просто не выдержит и рассыплется. Пелена легла на глаза. Солёная влага собралась в уголках, лицо исказилось гримасой жесткой, животной скорби – и слёзы начали падать. Тяжёлые, чистые, как бриллианты, они срывались с ресниц и капали на землю, орошая сочную зелёную траву. Худые плечи задрожали. Из груди вырвался беспомощный всхлип – и Нам Гю сильнее вдавился лбом во влажную плоть острова, будто тот мог его принять, унять боль, забрать её себе. Он не услышал шагов. Скрипнула перчатка. Тяжёлая рука сомкнулась в его чёрных волосах на затылке – и голову резко, безжалостно дёрнули вверх, являя миру заплаканное, измученное лицо. Нам Гю тут же нахмурился, зло, упрямо – брови сошлись на переносице, хотя слёзы всё ещё текли по щекам, постыдно, непривычно для его породы. — Знаете, мистер Пак, — раздался над ним голос. Над ним возвышался сам капитан имперского флота. Его самодовольно-холодное лицо было залито утренним солнцем, по коже плясали рваные тени листвы – и вся эта юная, выточенная красота теперь казалась особенно уродливой, не скрываемой никакой притворной улыбкой. Мён Ги хмыкнул. Протянул руку – и офицер Ён Сик тут же оказался рядом, вложив в неё небольшой стеклянный флакончик. Крышка щёлкнула на пружине. — Русалочьи слёзы в наше время – настоящая драгоценность, — произнёс он почти лениво. Прохладное горлышко коснулось бледной щеки Нам Гю, собирая влажные дорожки, что всё ещё стекали по коже. Тот засопел громче, раздражённо, пытаясь сквозь мутную влагу разглядеть лицо имперского ублюдка – уже представляя, как сомкнёт пальцы у него на горле. — Когда я изучал этих тварей, — продолжал Мён Ги, не поднимая взгляда на офицера, — я наткнулся на одну занимательную легенду. Говорят, русалки плачут только по погибшим морякам. Тем, кто стал… дорог их сердцу. Ухмылка медленно скользнула по его губам. — Как трагично. С губ Нам Гю снова сорвался всхлип – помимо воли. Он зажмурился, зло смахивая влагу с длинных ресниц, но ещё несколько маленьких слезинок всё равно сорвались – прямо во флакончик. Пока он не перестал плакать. Пока внутри не осталось ничего, кроме злости. Холодной, чистой ненависти к человеку, стоящему перед ним. — Господа, мы выдвигаемся. Крышка флакончика щёлкнула почти неслышно – тонко, сухо. В небольшой стеклянной амфоре теперь хранились, словно капли первой утренней росы, чистые русалочьи слёзы: полные боли и печали, тяжёлые, как самые дорогие сапфиры, упрятанные в хрустальное стекло. Капитан Ли разжал пальцы, выпуская тёмные, шелковистые пряди, и голова Нам Гю безнадёжно устало рухнула вниз. Волосы снова закрыли солнце. Он всё ещё чувствовал на бледных щеках фантомный холод влажных дорожек, а в горле по-прежнему собирался тревожный, липкий ком – нервный, тугой, словно глотка была стянута лентами злости, которые невозможно проглотить. Имперцы засобирались в путь. По строгому приказу капитана они выстраивались в подобие военного строя, отточенно и без суеты, утягивая за собой всё ещё недовольно сопротивляющихся пиратов, загоняя их в шеренгу под дула заряженных мушкетов. Кто-то ругался сквозь зубы, проклиная шавок системы на чём свет стоит, кто-то дёргался, не желая терпеть грубые, бесцеремонные прикосновения офицеров. Сэ Ми, которую ухватили первой, ещё сильнее заломив руки за спину, всё ещё косилась туда, где были сломаны плетёные ветви и куда улетело тело её старого друга. Она выглядела растерянной, будто реальность ускользала от неё, будто она всё ещё не могла понять, что именно произошло. Губы поджались в тонкую линию – и её толкнули в спину, уводя дальше, не давая оглянуться. К Нам Гю тоже подошли. Он по-прежнему сидел на земле, словно его к ней прибило. Тяжело дышал, раздувая рёбра, руки со злости сжимались в кулаки. Один из офицеров коснулся его плеча, сжал крепко и попытался поднять силой. Русалка не шелохнулся – молчаливое, упрямое сопротивление было красноречивее слов. Он ясно давал понять: ни шага под дулами ружей, ни движения навстречу. Попытались ещё раз. Листва зашуршала под коленями, сухо треснули ветки. Нам Гю сильнее насупился, глухо выдохнул и бросил на офицера взгляд – дикий, звериный, взгляд существа, которое собирались запереть в клетке. Тот отступил, испуганно моргнув. Шум заставил обернуться капитана, ушедшего чуть вперёд. Мён Ги болезненно, раздражённо закатил глаза и сделал шаг назад. — Вы идиоты, что ли? — рявкнул он, сорвавшись на грубость, даже не утруждая себя тоном. — Поднимите его. Не хочет идти – несите. Сколько в нём веса?.. Раздражение вышло хриплым вдохом. Офицер поджал губы, коротко пожал плечами и подозвал другого – покрепче. Нам Гю напрягся ещё сильнее, рыкнул сквозь повязку, дёрнулся, сбрасывая чужие руки, но его всё равно подхватили под талию и без лишних церемоний подняли с земли. Небрежно взвалили на плечо – как трофей, как добычу после охоты. Он бился и вырывался, выгибаясь всем телом, но хват был слишком крепким. В итоге русалка беспомощно повис, роняя на лицо тёмные волосы, блестящие ночной влагой. Колонна двинулась. Сухо. Чётко. Выверенно. Имперские солдаты уходили вглубь острова, в темнеющие заросли джунглей, уводя за собой пленников – туда, где, по преданиям, были спрятаны немеренные человеческому пониманию сокровища. Жемчужные Слёзы Моря.