На острие ножа

Прошло несколько дней после известия о похищении Йеджи. Воздух в «норе» больше не был спёртым. Он кристаллизовался, превратившись в нечто осязаемое - в тяжёлую, свинцовую субстанцию, которой предстояло стать гильзами их последних патронов и холодной сталью их решений. Каждая пылинка, витавшая в луче утреннего света, пробивавшегося сквозь грязное окно, казалась осколком их прежних жизней, безвозвратно утраченных. Запах пыли и старого страха был вытеснен едкими ароматами: резким духом оружейной смазки, горьким - очистителя для стволов, сладковатым - свежей краски, которой Сынмин замазывал следы на стене от кулака Хёнджина. Их мир, некогда простиравшийся на целые империи, сжался до этих двадцати квадратных метров. Но внутри этого микрокосма кипела работа, сравнимая лишь с титаническими усилиями обречённых, строящих свой последний, отчаянный ковчег. Хёнджин, стоя на колене посреди комнаты, был похож на демиурга, собиравшего орудие возмездия. Его лицо, осунувшееся и бледное, с резкими тенями под глазами, было неподвижным, как маска. Но в каждом его движении - в отточенном щелчке затвора «Глока-19», в металлическом лязге присоединяемого магазина, в тугом затягивании ремней разгрузочного жилета - читалась нечеловеческая концентрация. Он больше не был наследником «Хваран» или лидером «Тени». Эти титулы сгорели в огне предательства. Теперь он был чистой, неразбавленной сутью - хищником, отточившим клыки для одного, последнего прыжка. Боль в плече стала его частью, тлеющим углем, подпитывающим ярость. — Броники старые, с армейских складов, — без единой эмоции в голосе, словно отчитываясь о погоде, произнёс один из братьев Мин. Его низкий бас был похож на скрежет гравия по бетону. — Не отследить. «Глоки» - чистые, как слеза младенца. Патронов хватит, чтобы устроить маленький, частный Апокалипсис. Хватит ли людей? — Хватит, — отчеканил Хёнджин, его взгляд, тяжёлый и прицельный, скользнул по аккуратным стопкам снаряжённых магазинов. — Нам не нужна армия. Армии проигрывают. Нам нужен скальпель. Острый, стерильный и безжалостный. Остальные… — он сделал микроскопическую паузу, и в его глазах мелькнула тень того самого, залитого кровью бетона крыши, — ...уже не наши. В противоположном углу, в коконе из мерцающих мониторов и гула кулеров, царил Ли Минхо. Его вселенная была цифровой, но готовила она отнюдь не виртуальную смерть. Его длинные, бледные пальцы, обычно порхавшие над клавишами с изяществом пианиста, сейчас работали с методичной, почти машинной скоростью. Он не пытался взломать центральные серверы «Чхонъин» - это был бы звонкий, эффектный и абсолютно бесполезный суицид. Вместо этого он, как кровью сочащийся через трещины яд, просачивался в щели: в архивы систем городского наблюдения, в базы данных подрядных охранных агентств, в логи частных клининговых служб. И он нашёл его - «Святой Грааль» отчаяния: сеть «спящих» криптовалютных кошельков, созданных им в годы наивысшего могущества, как параноидальную страховку на случай, если родной отец станет палачом. Деньги, о которых не знал никто. Деньги на войну. — Йеджи держат в старом архивном хранилище на вспомогательной территории «Чхонъин», — его голос был ровным, но в нём вибрировала закалённая сталь. — Не в главной башне. Отец… переоценивает свою неуязвимость. Считает, что сама мысль о штурме - кощунство. Охрана - двенадцать человек, смена каждые шесть часов. Плюс система «Паук» - датчики движения, тепловизоры, звуковой анализ. — Значит, режем глотку, пока паук плетёт паутину, — хрипло, сквозь стиснутые зуда, выдохнул Хёнджин, вкладывая последний, сороковой патрон в магазин. — Нет, — Минхо резко поднял на него взгляд. Его глаза, обычно ледяные и бездонные, сейчас горели холодным, почти трансовым огнём тактика, дошедшего до края и увидевшего по ту сторону лишь безжалостную ясность. — Мы не режем. Мы калечим. Мы выложим в сеть всё. Финансовые потоки «Кымгана», ведущие к офшорам Дэсона. Приказы моего отца с санкцией на ликвидацию конкурентов. Отмывание денег через благотворительные фонды. Мы отправим это в прокуратуру, в крупнейшие СМИ, нашим «друзьям» в Национальной Ассамблее. Пусть их империи рухнут под тяжестью их же вымерзшей морали. Наша цель - не убийство. Наша цель - тотальное уничтожение. Снести до основания всё, что они строили. И вытащить Йеджи из-под обломков. — Желательно не померев самим. Шансы есть? — Хван проговорил это даже без надежды. Он и без всяких расчетов знал, что это все - почти самоубийство. Минхо же ему не ответил. Ответа не требовалось. Они оба знали, что вероятнее всего не выживут. Именно в этот момент на одном из «чистых» телефонов, лежавшем особняком на металлической полке, вспыхнул экран. Анонимный номер. Ни подписи, ни идентификатора. Только одна строка текста, возникшая, как призрак: «Восточное крыло. Вентиляционная шахта 4B. Завтра. Камеры сектора G с 10:00 до 10:10 - петля. Доверяй только тени. — Ч.» Хёнджин, стоявший рядом, прочитал сообщение. Его лицо, и без того бледное, побелело до мертвенности. По нему пробежала судорога, смесь ярости, боли и чего-то похожего на страх. — Чан… — его голос сорвался на шепот, полный горькой горечи. — Блять, Чан… Это же самовыпил.. — Он сжал кулаки, и шов на плече напомнил о себе огненным спазмом. Эта информация была слишком точной, слишком ценной, чтобы быть ложью. И слишком самоубийственной для того, кто её прислал. — Он сделал свой выбор, — беззвучно, лишь шевеля губами, произнес Минхо, сохраняя сообщение в зашифрованном файле. — Слишком поздно, чтобы искупить вину. Но достаточно своевременно, чтобы мы им воспользовались. Их взгляды встретились через всю комнату. Никаких слов. Никаких кивков. Лишь мгновение полного, абсолютного понимания. Они были двумя частями одного механизма, обречёнными друг на друга в этом аду. Хёнджин - ярость, боль, инстинкт. Минхо - холод, расчёт, безжалостный интеллект. Вместе они были оружием, против которого не могла устоять ни одна стена. --- Следующие несколько часов прошли в лихорадочной активности. Комната опустела - братья Мин ушли на задание. Теперь предстояла самая тонкая и опасная работа: собрать людей. Они стояли в полуразрушенном цехе заброшенной фабрики - Хёнджин, Сынмин и Минхо, скрытый в тени наблюдал с планшетом в руках. Перед ними, выстроившись в неровную шеренгу, стояли семь человек. Не армия. Горстка. Но каждый был проверен огнём и кровью. Хёнджин шагнул вперёд. Он шёл медленно, его плечо было перевязано свежим бинтом, но он держался прямо, впиваясь в каждого взглядом, который был острее любого лезвия. — Вы все знаете, кто я, — начал он, и его голос, низкий и хриплый, резал тишину. — И вы знаете, что сейчас идёт война. Война, в которой главы кланов решили, что мы - разменная монета. Удобный инструмент. Предатели. Мусор, который нужно вынести. Он прошёлся перед шеренгой, и его шаги отдавались эхом в пустом цехе. — «Хваран» для меня мёртв. «Чхонъин» для него, — кивок в сторону тени, где стоял Минхо, — тоже. Они продали нас, как скот. Они похитили мою сестру. Они убили наших людей. — Он остановился, его грудь тяжело вздымалась. — Я не буду обещать вам богатства или власти. Их больше нет. Я предлагаю вам только месть. И шанс. Ничтожный, едва заметный шанс выжить и построить что-то новое. Не для кланов. Для себя. Он повернулся к первому в шеренге - коренастому мужчине с шрамом через глаз. — Ён. Твоя жена. Рак. Тебе нужны были деньги на лечение за границей. Клан отказал. Кто заплатил? Мужчина, не моргнув, ответил. — Вы, босс. Из своих. Никто не знал. Хёнджин кивнул и перешёл к следующему - молодому пареньку с умными, быстрыми глазами. — Ли. Тебя взяли в «Тень» после того, как ты устроил засаду на двоих головорезов Дэсона, которые изнасиловали твою сестру. Кто дал тебе их имена и маршрут? — Вы, босс, — твёрдо сказал парень. — И помогли скрыть следы. Так он прошёл по всем семи. Каждому он задавал один вопрос - о моменте, когда система, клан, отказала им, а он, Хёнджин, действуя в обход правил, помог. Он не спрашивал о преданности. Он напоминал им о долге. О долге чести, который важнее любых клятв клану. Сынмин, стоя сбоку, хрипел, куря дешёвую сигарету. — Проверял каждого. — тихо бросил он Хёнджину. — Никаких контактов с отцами последние две недели. Семьи вывезли в безопасные места. Эти пацаны - чисты. Готовы глотки рвать. Последним подошёл к Хёнджину седой, видавший виды мужчина лет пятидесяти - бывший инструктор из армейского спецназа, которого когда-то спас Хёнджин от тюрьмы за драку с генеральским сынком. — Старик, — Хёнджин положил ему руку на здоровое плечо. — Ты не должен был здесь быть. Тот усмехнулся, обнажив золотой зуб. — Кому-то же надо научить этих щенков, как правильно стрелять, а не просто палить по площадям. Да и за тобой, щенок, присмотреть. Слишком уж ты на своего батюшку стал похож - упёртый как чёрт. Хёнджин сжал его плечо, и в этом жесте была вся благодарность, на которую он был способен. Он обернулся ко всем. — Завтра в четыре утра. Здесь. Экипировка, как у братьев Мин. Готовьтесь к адской прогулке. Кто хочет уйти - уходите сейчас. Никаких обид. Никто не пошевелился. Семь пар глаз смотрели на него с одинаковой решимостью. Это был их ответ. --- Поздним вечером, когда в «норе» остались только они, наступила звенящая пустота. Адреналин окончательно схлынул, обнажив нервные окончания и леденящий ужас предстоящего. Хёнджин сидел на краю дивана, склонив голову. Он пытался затянуть ремень разгрузки на повреждённом плече, но пальцы не слушались, дрожали. Внезапно чьи-то холодные, точные пальцы мягко отстранили его руку. Минхо, молча, взял ремень, аккуратно провёл его под мышками Хёнджина и затянул с идеальным, не причиняющим лишней боли натяжением. Его прикосновение было безмолвным, лишённым всякой эмоции, но в нём была величайшая поддержка, на какую только был способен этот человек. Он не сказал «держись». Он просто сделал то, что было нужно. Хёнджин не глядя кивнул, чувствуя, как по его спине пробегает странная, согревающая дрожь. Без слов они вышли на улицу. Город был ледяным саркофагом. Они шли, не замечая ничего, и их ноги сами принесли их к «Оазису». Пустота за пыльным стеклом ударила Хёнджина сильнее любого кулака. Он рванул дверь, и тупая боль в плече напомнила ему о его беспомощности. — Блять… — его голос прозвучал как стон умирающего зверя. — Он тоже… сбежал. Но дверь в их прежнее убежище была наглухо заперта. Сквозь запылённое, затемнённое стекло зияла пустота. Исчезла сияющая золотом и лаком барная стойка, пропали сверкающие бокалы, не стало тёплого света, выхватывающего из мрака полированное дерево. Не было и самого Джисона. Вывеска была снята, на её месте остался лишь бледный, позорный прямоугольник на фасаде. Хёнджин снова, с силой, от которой хрустнула кость дверной ручки, дёрнул её. Дверь не поддалась, отвечая ему глухим, финальным стуком. — Пиздец! — вырвалось у него, но это был не крик ярости, а сдавленный, полный отчаяния стон, звук раненого зверя, нашедшего свою берлогу опустевшей. Их последний ковчег, их алтарь хрупкого перемирия, исчез. Минхо молча подошёл к стене. Его пальцы, холодные и точные, провели по почти невидимому шву между панелями. Он нажал - и маленькая, замаскированная секция отъехала в сторону, открыв тайник с ключом, о котором знали лишь он и Джисон. Ключ от их «Оазиса». Они прошли внутрь. Было пусто, тихо и темно. Некогда живое место напоминало могилу спокойствия. На барной стойке лежал один-единственный конверт из плотной, кремовой бумаги. Минхо вскрыл конверт. Он читал молча, его лицо оставалось непроницаемой маской, но Хёнджин, знавший уже каждую его микромиму, увидел, как задрожал нерв под его левым глазом, тончайшая паутинка трещин в ледяном панцире. Затем он протянул сложенный листок Хёнджину. «Минхо-щи, Хёнджин-щи, Если вы читаете это, значит, война ещё не закончилась, а я уже сбежал. Я пишу это, собирая последний чемодан. Через два часа мой вылет. Простите меня. Простите за эту слабость, за эту трусость. Но «Оазис» был больше, чем просто баром. Он был моим щитом, моей линией фронта в этом городе. Местом, где я пытался создавать не иллюзии, а хоть каплю настоящего, тихого человеческого тепла. А теперь ваша война пришла и на мой порог. Я видел новости. Я знаю, что вас объявили опасными предателями, что за вашими головами охотятся. И я видел глаза людей, которые приходили ко мне с вопросами. Это были не любопытные журналисты. В их взглядах не было ни злобы, ни ненависти. Был лишь холодный, профессиональный интерес, как у мясника, оценивающего тушу. Они спрашивали о вас. О ваших привычках, о том, что вы говорили, о ваших слабостях. Я не боюсь вас. Никогда не боялся. Даже когда вы, Хёнджин-щи, вломились ко мне с окровавленными костяшками, а вы, Минхо-щи, смотрели на меня так, будто я - интересный экспонат под стеклом. Я боялся за вас. А теперь я начал бояться за себя. Потому что против их пуль и намёков я - всего лишь бармен с тряпкой в руках. Мое оружие - это молчаливое понимание и хорошо подобранный виски. И оно бессильно против того, что пришло. Поэтому я бегу. Я уезжаю в Пусан. Найду там маленький, белый домик у самого моря, где шум волн будет заглушать гул этого безумного города. И, возможно, когда пыль осядет и раны хоть немного затянутся, я снова открою дверь какого-нибудь нового «Оазиса». Не такого роскошного. Но тёплого. Минхо-щи… ты был для меня самой прекрасной и самой болезненной загадкой. Ты вошёл в мою жизнь, как тихий, морозный рассвет, и оставил после себя лёд и пронзительную тишину. Спасибо за те редкие, украденные у судьбы моменты, когда твоя маска трескалась, и ты позволял себе быть просто человеком - уставшим, раненым, настоящим. Я всегда это видел. И, возможно, в другом мире, в другой жизни… но это уже не имеет значения. Значение имеет только то, что это случилось. Хёнджин-щи… я всегда уважал твою ярость. В этом городе, полном подлых шёпотов и ударов в спину, твой прямой, безумный огонь был чем-то честным. Ты - буря, которая выжигает всё ложное. Береги этого себя. И береги его. Потому что в вас двоих, кажется, заключена последняя искра чего-то настоящего в этом проклятом месте. Я оставляю вам этот ключ. Он ничего не отпирает. Пока что. Он отпирает дверь в том месте, которое однажды станет новым пристанищем. Я ещё не купил его и даже не нашёл. Но я найду. И ваше место за стойкой будет ждать вас. Всегда. Приходите, когда всё это закончится. Приходите вдвоём. Выпьем за тишину. За покой. За тех, кого мы потеряли на этом пути. И, возможно, за то будущее, которое мы сможем выковать из обломков прошлого. Берегите друг друга. Вы - единственные друг у друга в этом аду. Не отпускайте эту руку. Ваш Джисон. P.s: если я вас не увижу в этой жизни, я ни за что не смогу вам простить это.» К конверту был прикреплён простой, стальной ключ, холодный и невзрачный. Хёнджин взял его в ладонь. Металл был ледяным, но в нём чувствовалась странная, обнадёживающая тяжесть, тяжесть обещания. — Пусан, — тихо, с горькой усмешкой, произнес Хёнджин, сжимая ключ так, что тот впился в кожу. — У чёрта на рогах. На другом конце страны. — Но он оставил нам хоть что-то, — так же тихо, но с отзвуком чего-то нового, чего-то живого в голосе, ответил Минхо. Он смотрел не на ключ, а в лицо Хёнджина, в его глаза, где бушевала буря из страха, ярости и этой новой, хрупкой, отчаянной надежды. Они стояли в грязном, в пустом месте, что некогда было заведением и их якорем в простую жизнь, а в руках у них была карта в несуществующий рай. Это было так нелепо, так абсурдно и так по-человечески трогательно, что Хёнджин вдруг тихо, с надрывом рассмеялся. В его смехе не было ни капли веселья - только горькое, всесокрушающее облегчение и пронзительная, до слёз, ярость от несправедливости мира. — Обещай мне, — резко, почти грубо, сказал Хёнджин, хватая Минхо за локоть. Его пальцы, сильные и горячие, впились в ткань чёрного пальто. — Обещай, что мы найдём этот ебучий «Оазис» у моря. Что мы не сдохнем в этой мясорубке, которую сами и затеяли. Обещай, блять! Минхо не отстранился. Он позволил ему вцепиться в себя, позволил этой ярости и надежде обжечь. Он посмотрел прямо в глаза Хвана, в эту бурю, и увидел в них отражение своих собственных, холодных и безмолвных демонов. — Я не верю в обещания, — сказал Минхо, и его голос был чистым и острым, как отточенное лезвие. — Они - эмоциональный конструкт, не имеющий статистической ценности в мире, где правят вероятность и хаос. — Блять, Минхо! — Хёнджин тряхнул его, его голос сорвался на хрип. — Хоть раз в жизни будь просто человеком! — Но я верю в логику, — продолжил Минхо, не моргнув. — И логика подсказывает, что единственный способ когда-либо увидеть это место - остаться в живых. Следовательно, я приму все необходимые, самые эффективные и самые беспощадные меры для достижения этой цели. И ты, — его взгляд стал тяжёлым, приказным, — сделаешь то же самое. Потому что альтернатива - несуществование. А оно нас не устраивает. Это было максимально близко к признанию, на которое был способен Ли Минхо. И Хёнджину этого хватило. Он резко, почти с яростью, притянул Минхо к себе и прижался лбом к его виску. Это был не поцелуй, не объятие. Это был жест доверия, попытка вдохнуть его холодную, неумолимую уверенность, почувствовать твёрдую, незыблемую почву под ногами в мире, который рушился у них на глазах. — Ладно, — прошептал он, его горячее, прерывистое дыхание обожгло холодную кожу Минхо. — Ладно, ебучий робот. Значит, выживем. Ради этого долбаного Пусана с видом на ебучее море. Минхо замер на мгновение, его тело напряглось, а затем его рука - медленно, почти нерешительно - поднялась и легла на затылок Хёнджина, пальцы вцепились в тёмные, спутанные волосы. Краткий, почти невесомый миг, длиною в один удар сердца. Потом он отстранился, и его лицо снова стало маской стратега. — Нам пора. Нужно успеть занять позиции. Они вышли из подъезда. Ночь была по-прежнему холодной, враждебной и бесконечно одинокой. Но теперь у них в кармане лежал ключ. Ключ от двери, которой не существовало. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Прямо в ад. Но уже с одной-единственной мыслью, ставшей их новой молитвой, их клятвой и их единственным планом: «Выжить. Ради нашего следующего «Оазиса»». Пора действовать. Осталось немного. И последняя битва будет жаркой. --- Воздух в комнате Чана был спёртым и мёртвым, как в склепе. Его личные апартаменты в особняке «Хваран» больше не напоминали дом. Они превратились в роскошную тюрьму. Шёлковые обои, полированный паркет, вид на ночной город — всё это стало фоном для его немого страдания. Он сидел в кресле у окна, не двигаясь, его руки бессильно лежали на подлокотниках. От него пахло дорогим виски и невысказанной болью. В глазах, обычно таких ясных и спокойных, стояла пустота человека, пережившего собственное моральное крушение. Мысли бились в голове, как пойманные мухи: «Я должен был остановить его раньше. Я видел, куда он катится. Но я молчал. Я подчинился отцу. И теперь Джин… Йеджи…» Он сжал веки, пытаясь заглушить голос совести, но он звучал лишь громче. Тишину разорвал тихий, но настойчивый стук в потайную дверь, ведущую в служебные помещения. Это был условный сигнал. Чан медленно повернул голову. — Войди, — его голос прозвучал хрипло. Дверь приоткрылась, и внутрь скользнула тень — один из старых слуг, верный лично Чану с детства. Его лицо было серым от страха. — Господин, — прошептал старик, кланяясь. — Новости… Плохие. Господин Дэсон… он… он распорядился относительно госпожи Йеджи. Лёд пробежал по спине Чана. Он выпрямился, все его чувства обострились до предела. — Говори. — Её… доставили в старый архивный комплекс «Чхонъин». Ли Джун лично отдал приказ. Говорят… — слуга сглотнул, — …говорят, это приманка для молодого господина. И для Ли Минхо. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Чан почувствовал, как почва уходит из-под ног. Йеджи. Девочка, которая всегда смотрела на него с таким доверием, которую он втайне всегда считал младшей сестрой. Её использовали как разменную монету в этой больной игре двух одержимых стариков. Внутри него что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Стена слепой верности клану, которую он годами выстраивал, рухнула, погребя под обломками последние остатки иллюзий. Клан больше не был семьей. Клан был раковой опухолью, пожирающей своих же детей. — Господин, что будем делать? — в голосе старика слышалась мольба. Чан медленно поднялся. Его движения, прежде плавные и уверенные, теперь были механическими. Он подошёл к сейфу, ввел код и достал старый, никому не известный телефон. — Ничего, — тихо сказал он. — Я всё сделаю сам. Он долго смотрел на телефон в своей руке, словно взвешивая его тяжесть. Это был не просто аппарат. Это был мост через пропасть, которую он сам же и выкопал. И шагнуть на него означало сжечь все остальные мосты позади. --- Ли Джун принял его в своём кабинете-саркофаге. Его лицо было бесстрастной маской, но в глазах читалось холодное любопытство. — Бан Чан, — произнес он, отложив папку. — К неожиданным визитам я не расположен. Чан стоял по стойке «смирно», его спина была прямая, но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Я пришёл, чтобы исправить ошибку. — его голос звучал ровно, вышколенно. — Моя слепая преданность брату… ослепила меня. Я не видел, что его путь ведёт к уничтожению всего, что строили наши отцы. Ли Джун медленно скрестил руки на груди. — Продолжай. — Он предал «Хваран». Он предал кровь. И я… я был его пособником. — Чан сделал паузу, давая словам достичь цели. — Но теперь я понимаю. Есть вещи выше братских уз. Целостность клана. Его будущее. — И что ты предлагаешь? — в голосе Ли Джуна зазвучал лёгкий, едва уловимый интерес. — Йеджи, — выдохнул Чан. — Она - единственный рычаг, на который он может нажать. Позвольте мне поговорить с ней. Я могу убедить её сотрудничать. Я знаю, как на него воздействовать. А взамен… я принесу вам его голову. Лично. В знак искупления своей вины. Или свою жизнь. Он смотрел в ледяные глаза Ли Джуна и чувствовал, как по его спине струится леденящий пот. Это была чудовищная ложь. Но играть нужно было до конца. Ли Джун оценивающе смотрел на него несколько томительно долгих секунд. — Ты понимаешь, что твоя жизнь станет залогом этого обещания? — Я понимаю. — Хорошо. У тебя есть двенадцать часов. Провалишь - твой труп никто не найдёт. --- Йеджи сидела на голом матрасе в маленькой, без окон комнате. Она была бледна, но не сломлена добросами людей «Чхонъин». Её глаза, большие и ясные, горели холодным огнём. Когда дверь открылась и внутрь вошёл Чан, она лишь сжала губы. — Пришёл завершить начатое твоим хозяином? — её голос был острым, как лезвие. — Йеджи… — Чан закрыл за собой дверь. Его осанка мгновенно изменилась. Спина сгорбилась, маска холодной решимости сменилась выражением глубочайшей усталости и боли. — Слушай меня очень внимательно. У нас мало времени. Он быстро, шепотом, выложил ей суть своего плана. О подкупленных охранниках, о слепой зоне в системе камер, о машине, которая будет ждать её в двух кварталах. Он говорил о Хёнджине и Минхо, о том, что они идут за ней. Йеджи смотрела на него, и её недоверие постепенно таяло, сменяясь изумлением. — Почему? — прошептала она. — Почему сейчас? Чан опустил голову. — Потому что я уже однажды позволил своему брату стать монстром. Я не позволю им сделать то же самое с тобой. Потому что ты всегда была… семьёй. Настоящей. — Он сглотыш ком в горле. — Я не уйду с тобой. Мне нужно остаться, чтобы отвлечь внимание Ли Джуна и отца. — Они убьют тебя! — в её голосе прозвучала неподдельная тревога. Чан горько усмехнулся. — Возможно. Но это мой выбор, не все же нашему братцу считать меня предателем... Скажи Джину… — его голос дрогнул, — …скажи ему, что я исправил свою ошибку. И пусть он сожжёт это место дотла. Обоих. Ради нашего будущего. Он посмотрел на неё в последний раз, пытаясь запечатлеть в памяти её живое, одухотворённое лицо. Затем его взгляд снова стал твёрдым, маска вернулась на место. — Охранник сменится в десять часов. У тебя будет десять минут. Будь готова, — он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив её в одиночестве с бившимся в груди сердцем и ключом к свободе. — Все будет хорошо.. Ничего не бойся, поняла? Девушка медленно кивнула. Она тоже понимала, к чему все идет. Выйдя в коридор, Чан достал свой «чистый» телефон. Его пальцы, обычно такие твёрдые, слегка дрожали. Он отправил зашифрованное сообщение на номер, который знал наизусть. «Восточное крыло. Вентиляционная шахта 4B. Завтра. Камеры с 10:00 до 10:10 - петля. Доверяй только тени. — Ч.» Он послал её Хёнджину и Минхо. Свою последнюю нить. Свой выстраданный выбор. Затем он направился в кабинет Ли Джуна, чтобы дождаться начала штурма и принять свой приговор. Его шаги были тяжёлыми, но впервые за долгие годы его душа была спокойна. Он больше не был солдатом слепого долга. Он был человеком, совершившим, наконец, правильный поступок. Даже если цена за него - всё.