Увядшие тюльпаны

– Обними меня... Томми аккуратно провёл ладонью по заросшей щетиной щеке Йоста, задевая кончиками пальцев впалые щёки блондина. Тот никак не отреагировал на него, смотря куда-то в стену напротив их кровати. Хлопковая ткань халата Томми расплылась по простыне, фиолетовой рекой стекая по белой ткани. Это был его любимый халат, который тот не снимал даже когда они ложились спать, объясняя это тем, что они только съехались и Томми всё ещё чувствует стеснение перед Йостом. Хотя его голос, стоны и непристойные слова, издаваемые во время их акта соития, говорили об обратном. Йост устал это подмечать, это вызывало раздражение. Раздражение вызывала эта ткань – "Не неприятная на ощупь синтетика". Да хоть бы и она, Кляйн бы не отличил ссаную тряпку от шёлка, как и не видел разницы между тем чтобы спать голым или в одежде. Знал только что одежда стесняла его движения, ограничивая его во сне от того чтобы закинуть ногу на свернувшегося калачиком Томми. Тот его не обнимал во сне, он жался к подушке, предпочитая мягкое дополнение кровати самому Йосту. Йост устал это подмечать, это вызывало раздражение. А теперь он просит его обнять, потому что наконец-то почувствовал, что что-то не так. Увидел в уставшем лице блондина, увидел в синяках под глазами, растрёпанных волосах, за которыми Йост не вёл уход уже где-то месяц. Либо же роль сыграл собственный эгоизм Томми, то, что его давно не обнимали, не любили как раньше, игнорировали его дневные сообщения. А Йоста это раздражало, он был занят, был не в себе, часами мог просто забивать на петляющий в его глазах поток людей, которые с серыми лицами блуждали по улицам и зданиям, словно набитые ватой куклы. – Не хочу. Так много надо было сделать для Томми. Хорошо, Йост бы сделал, он бы многое для него сделал, да только не мог узнать что сделать, потому что каждая мысль зацикливалась на собственном несчастье. Как он не замечал людей, также он перестал замечать Томми. Его руки, оглаживающие истощённое тело. "Ты похудел?". Любовь к еде было у Кляйна не отнять. Кусочек за кусочком пережёвывать на покрытых налётом зубах, проталкивать через глотку и пищевод, чувствовать как в раздражённый желудок падают не разогретые овощи, куски мяса, непереносимое его организмом молоко, смешиваясь в какое-то блевотное месиво, которое он выталкивал из себя в туалете, свернувшись над белым ободком. Один только его собственный вид заставлял подкатить тошнотворный ком к горлу, чего уж говорить про приём пищи. А Томми всё причитает и причитает. И Йоста это раздражало. – Йост, обними меня. – Что ещё для тебя сделать? Раздражение тем же комом вставало где-то глубоко в горле, щипало нос, так, что его хотелось расчесать до крови, как после хорошей порции белой дорожки с зеркала. Он один раз попробовал – не понравилось. Больше он и думать об этом не мог. Раздражало, тошнило. Тем более так много нужно было сделать для Томми. Если бы оба не сошлись на том, что цветы это бесполезные веники, которые умирают через три дня в их ржавой воде, то Йост бы и не заботился об этом, швырялся бы в него вялыми тюльпанами. Также бы и вышвырнул шикарные халаты Томми, оставив того только в домашней широкой футболке, под которую можно было забраться руками, ощупать тёплую кожу, сжать где надо, вырвать из его рта стон. Но плотная ткань на поясе сжимала рёбра не только Таммеметса, но и рёбра самого Кляйна. Тот задыхался от осознания количества действий, которые необходимо совершить для того чтобы сорвать с партнёра эту тошнотворного вида ткань. – Правда, не хочу. Раньше бы он скучал, но теперь раздражался, когда видел мелькающую на кухне спину Томми. Наверное кровать ему в такие моменты не подошла бы. Кухонный пол, столешница, стол сгодились бы для того чтобы небрежно нагнуть податливое в такие моменты тело над холодной поверхностью. Сделать это озлобленно, чтобы Томми наконец-то понял хоть что-нибудь. Доминирование с помощью секса, показ своих чувств этим мимолётным чувством власти – это всё, что мог сделать Йост. В реальном мире, не в их постели, не в моменты слабости тела его партнёра, правил всем его Томми. Купить чай, поменять цвет занавесок, всё можно, если на то есть желание. А Йост бы оставил в их доме только матрас, не распаковывая, не доставая из шуршащей пластиковой обложки, всё равно простыня сорвётся, одеяло спадёт на пол, а подушки нужны лишь для того чтобы вгрызаться в них, стонать в них от удовольствия или боли, которую Йост в последнее время доставлял Томми, с которой Йост вдалбливался в его тело, не слыша стонов нисходящих до криков, возможно отчаянных, возможно с наворачивающимися на глаза слезами. Только это Йоста не раздражало, он резал по тонким голосовым связкам Томми невидимыми ножом, словно смычком извлекая из его горла звуки, либо затыкая его в нужные моменты, безразлично наблюдая за тем, как тот давится его плотью. Секс есть секс. Физическое проявление подавленной окситоцином боли. Он нужен был чтобы удовлетворить единственную потребность Йоста – потребность в счастье, мимолётном, болезненном, но счастье. А на чувства Томми ему было по большей части плевать. Они его раздражали. Когда тот тянулся к нему с объятиями. – Я стал тебе противен? Когда тот целовал его, нежно называя всевозможными милыми прозвищами, от которых сама собой появлялась улыбка на лице. Непроизвольное сокращение мышц, мерзкое, будто впивающееся в кожу. А вот мышцы в пальцах на бёдрах сокращались произвольно, разнося импульс от кончиков ороговевшего слоя эпителия до кожи уже кричащего Томми, оставляя на ней синяки разных оттенков. Зубы, которые откусывали не очередную безвкусную дрянь, приготовленную наспех на выходных, а зубы откусывающие кусочки от Томми, разрывающие его плоть и с упоением впитывающие в себя его проявление боли. Секс как проявление боли для Томми. Он весь красный, растрёпанный, напуганный, но возбуждённый смотрел на Йоста. – Нет, просто столько вещей нужно сделать для тебя... И Йоста это не раздражало. Он оглаживал тыльной стороной ладони его щёки, целовал прикусывая шею, языком обводя красные разводы засосов. – Я знаю, нужно много сделать для нас. А потом Томми засыпал, обнимая измученную их любовью подушку. Обнимал отчаянно, кривясь, когда рука Йоста ложилась на его талию, до боли сжимая ноющие рёбра. Йосту нравилась гибкость Томми, поэтому он ставил его в самые неудобные, неловкие положения, продолжая упиваться тем, что держит изворотливое тело партнёра в своих руках, не позволяя тому вырваться. Он же обнимал его. – Я люблю тебя. Увядшие тюльпаны своей чернотой подошли бы только к широкой домашней футболке, расплывающиеся по кухонному полу, в экстазе ловя редкие , но грубые толчки, сминаясь под пальцами, отвратно скрипя на ногтях, потому что она была из синтетики. Но Йост купил её Томми, купил, потому что не отличает даже ссаную тряпку от хлопка, шёлка, тёплой кожи на кончиках пальцев, купил и остался при деньгах. – Я знаю. И может правда была в том, что Томми был недостоин красивых пышных роз, а был достоин только вялых тюльпанов. Ему были слишком узки роскошные халаты, ему бы шла широкая футболка. И кровать была слишком мягкой для любви Йоста, он хотел чувствовать Томми на холодной поверхности кухонного пола. – Я люблю тебя. – Я знаю.