каин и авель

Мертвецы толпятся вокруг Олега как стадо овец. Месиво бледных конечностей и потерянных взглядов, тянущееся и просящее (плачущее, воющее, требующее), пытающееся вцепится изломанными пальцами в одежду, волосы, полть-. У Саши – всего-то стоящего рядом – начинает невыносимо болеть голова. Для Саши они – эти блёклые, высохшие и рассыпавшиеся – всегда разное. Некоторые – сорняки, некоторые – что-то поценнее, что-то стоящее труда и боли. Жалость скребётся у него в горле, иногда норовя придушить (от этого мокнут глаза и жжётся полосами на коже горькая соль), но слушать её – потратить силы впустую, рискнуть слишком многим. Саша знает: нужно наблюдать внимательно и настороженно. Саша так и смотрит. От того, как смотрит Олег, что-то тяжелеет в груди. Так смотрят на кошку, с перепугу разодравшую тебе руки в кровь («неужели ты забыл, чему учила нас мать?» хочется спросить, только вот его мать не учила). Сашу пробирает до костей, скребёт в череп затхлым холодом, а когда Олег позволяет им- (ласково раскрывает своё существо, приглашает жаться к своему таящему теплу), Саша видит, как они пускают корни. Саша не знает, какие плоды принесёт то, что от этих корней взойдёт. «Мать вот знает наверняка,» — думает он иногда, — «Иначе бы не берегла так от этого, иначе бы не сторонилась (его тоже),» — и сама эта мысль звучит так по-детски, что хочется над самим собой рассмеяться. Но ведь так похожи они становятся год за годом- Саша ей наследник, а с этим считай вообще первенец. У него её знания, у него её любовь. У него её внимание и тепло, её слова и вера, её терпение (учительское, материнское). Саша ей – любимец: всё то, что она хочет видеть в своих детях; то, что она хочет дать миру. У Олега... У Олега её глаза. У него её яд, у него знания те, что она обозначила запретными. У него её взгляд, и Саша не помнит, когда братец перестал смотреть на него ягнячьим кротки любопытством, перестал брести за ним, как нашедшаяся овца. Олег ей – осколок ребра: изрезанное нутро; имена, которые она не давала, но знает (и он теперь знает тоже). На двоих у них её молчание. Преступник и предатель, предатель и преступник, предатель-преступник. Саша кладёт ему голову на плечо. Саша уже знает: его жертву – вымеренную, расцененную – не примут. Так и тлеть колосьям на алтаре. Саша знает: у Олега в пальцах беспокойно мечется лезвие ритуального ножа, а во взгляде, перебирающем самые чистые души, только щемящая нежность. Жертвенный костёр жадно слижет тёплую алую скорбь. Саша прикрывает глаза.

Разве я сторож брату моему?

Саша наконец понимает их. Какое облегчение, Господи. Эта проклятая тяжесть – не отравляющая ревность, вовсе нет. Саше снова вспоминаются ягнячьи ресницы, покорный наклон головы, неуклюжее доверие. Саша глупец. Саша предатель. Саша именно то, что дала миру их мать. Саша грех, и Саша грешник. Саша будущий Господень любимец. Олег может не приносить жертвы вовсе, это уже не важно. Саша будущий братоубийца. —Ты моё сокровище. Самоё дорогое, что у меня есть, — выдыхает он. Олег вздрагивает. Воздух вокруг глухой и липкий, полный пепла и отдающий забродившими фруктами. Руки у него дрожат только слегка. Саша открывает глаза, и у него (не Саши, Олега) мокрые ресницы и тёплое понимание в каждом выдохе. —Ты умница, — гладит Саша его по щеке, — Всё будет хорошо. Саше хочется покаяться. Хочется встать на колени и начать молить о прощении (за грехи. За все. За то, что бросил; за предательство; за глупость и слепоту; за любовь эту тоже (перед кем только? Перед Богом, которого обделил, обидел; или перед братом, любовью его обречённым теперь на-), за всё это разом). Хочется Олега прижать к себе крепко-крепко (так, чтоб недостающее ребро на место вросло). Саша молчит. Олег медленно отворачивается – от него, от стада мертвецов, от пронзающего Божьего взгляда, от матери (чешуи, и знаний, и плодов), от себя- —Спасибо.

И сказал [Господь]: что ты сделал?