Мой монстр Франкенштейна

Ему давно стало безразлично, сколько лет прошло с момента его добровольного изгнания из придворной жизни, но в последнее время последствия глупой жадности Его Величества стали проявлять себя всё чаще. Столько хлопот. Кирилл не жалел о том, что взялся за эту неблагодарную работенку, но возросшее многократно количество следов Бездны оставляло его совсем без сна.  Очередная червоточина. Очередная бессонная неделя, пока он вычищал всё без остатка, испепеляя озверевшие души ночь за ночью, а днём отпугивал по дурости не ушедших с той местности жителей, не понимающих всю степень опасности. Некоторые видели искаженных скверной созданий и соглашались уйти по своей воле, другие же сами едва не уподоблялись настоящим зверям, объявляя охоту на монстров. Как оказалось, за годы мало что поменялось. Люди с тем же рвением готовы броситься убивать даже бывших соратников, стоит только тем потерять прежний облик. Кирилл всегда с отстраненным любопытством заглядывал им в глаза и пытался найти причину, но не находя ничего кроме безжалостного отчаяния снова вспоминал, что обычным людям не дано распознать голос Бездны. А он нещадно отпугивает их всех с пути и наблюдает, как монстры, которых они так боятся, стеная окружают его со всех сторон. Вот только, в отличие от заблуждений местных, их стенания не о желании убить всех вокруг. Они мечутся, терзаются в агонии, кричат, шепчут, надрывно молят окончить их страдания.  Какая жалость, что никто этого не слышит. Кроме него.  Он отправляет их в последний путь, шепча слова молитв настолько древних, что скоро их забудет само время, а язык этот будет настолько же непонятен наследникам новой эры, насколько те в ужасе обращаются в бегство от монструозных завываний Дикой Охоты. Ему же лучше. Никто не поймёт их души лучше него, застрявшего между жизнью и смертью, рожденного против природы, проклятого по прихоти высшего существа, неприемлющего ничего кроме собственных порядков. Никто.  Хотя…  Одна душа может. Она отличается от других. Заметив её один раз, в качестве предводителя внушительной толпы измученных бесконечным воскрешением существ, больше Кирилл не был в состоянии потерять её из виду. Она следовала за ним по пятам. Шелестела злобными отголосками памяти. Удивительное явление — она могла думать не только о том, как соприкоснуться с силой луны, чтобы та положила конец её страданиям. Она была осознанной. Что-то замышляла. Нападала и отступала, чуя неравенство сил, но в отличие от остальных не позволяла себя добить. Какая поразительная воля к жизни для осквернённого духа.  Но этого хватило, чтобы Кирилл заинтересовался.  Он кочевал. Перебирался с острова на остров, однако как магнит притягиваемый к противоположному полюсу подобно силам куувяки рано или поздно возвращался на кладбище. В свой дом. Его здесь часто уже поджидали. Он напевал песнь, забытую даже здесь, в стране Лун, и осматривал в её же свете мерцающие камушки, что станут прекрасным дополнением к его коллекции. Скомканный свист переговоров призраков ощущался волнительнее обычного. Они тоже каждый раз замечают незваного гостя. Это забавная игра, думает Кирилл, когда растворяется в воздухе и материализуется за спиной ярко вспыхнувшего яростным негодованием духа, чьи пурпурные глаза в последние десятки лет стали ярче, ярче настолько, что сравнились бы с отблесками камушков, ловко перекочевавших в фонарь. Но им недостаёт скорости и прыти, а уследить за альвом на одной только силе ненависти ещё нужно постараться, и остриё копья протыкает бестелесный силуэт. Тот лоскутами опадает на землю — чтобы оказаться пришпиленным к ней при попытке развоплотиться и наброситься вновь. Совсем немного сил уходит на удержание настырного духа среди могил, заброшенных задолго до того как случилась их первая стычка, и Кирилл на пробу чуть усиливает свет фонаря, с любопытством склоняя голову к плечу, когда пурпурные глаза не расширяются от ожидаемого страха, а пуще прежнего источают яд, как и из-за скрытого пропитанными кровью бинтами рта вырываются бранные проклятия такого же забытого богами языка, что носит в себе и сам Флинс. Рука в когтистой броне неожиданно потянулась к фонарю, опаляя пальцы, с шипящим звуком испаряющихся остатков плоти, словно ничто не имело значения, если он всё-таки доберется до того, что сокрыто внутри. Кирилл останавливается и резко отступает. Безрассудный дух. Так отчаянно хочет погубить самого себя? Он не позволит. Их игра еще не окончена.  Он делает шаг назад и прячет копье, отворачиваясь в сторону маяка. Сзади тотчас послышался шорох, проклятья посыпались с новой силой. Но безрассудный дух оказался не глупым — неизвестная ранее отличительная особенность. Вместо того, чтобы слепо наброситься снова, он выждал несколько секунд, а после исчез, и след его липкой и гнетущей силы направился вдоль берега, вероятно, туда, где он будет зализывать раны до следующего свидания.  Кирилл будет ждать с нетерпением.  Встречи повторялись. Снова и снова, в разных местах, обстоятельствах, но всегда с одинаковым исходом. Он всегда был сильнее настырного духа, однако поражало не столько его упрямство, хотя и оно тоже, — а сам факт, что он способен вернуться после изгнания альвийским светом множество десятков раз. Уже одно это открытие разгоняло по жилам Флинса колючий азарт. Кем бы ни был этот человек при жизни, но явно очень могущественным. Кирилл не позволял себе обманываться постоянными победами в их коротких дуэлях, ведь во время них дух проявлял фантастическую сноровку и хитрость, адаптируясь к его стилю боя с каждым разом всё ловчее. Его выпады всё чаще попадали в цель, а полуосязаемое тело оказывалось проткнуто копьем значительно реже. Отсутствие руки постепенно переставало быть проблемой. Особенно яростно буйствовал он после того как Кирилл откапывал то тут то там уже знакомые интересные светящие камушки. Почему-то именно это вызывало в нём настолько сильный отклик, что он кидал все свои силы и время на ежечасный террор альва, не успевая толком восстановиться, и бросался на копье как на амбразуру. Проклятья тоже становились пылче и длиннее. Но ничего не могло поколебить интерес Кирилла к этим безделушкам.  Его безрассудный дух явно охотился именно за камнями. Но что они для него значили? Кирилл не делился этим с товарищами, однако он ощущал от них мощную, удушающую энергию, готовую жадно поглощать живое и мёртвое, и которую необходимо изолировать от внешнего мира подобру-поздорову. А лучше — уничтожить. Но рука не поднималась. Как он мог, видя такую красоту? Для большинства, возможно, это уродство и причина ночных кошмаров, но не для ремесленника из рода альв. И однажды, ведомый спонтанным импульсом, он на пробу сделал нечто немыслимое — поднёс переливающиеся камни к губам и поцеловал. Запечатанная внутри сила защипала его лицо, но это было неожиданно приятно.  А ещё приятней — как от этого сумасбродства дух, что уже по привычке подобрался к нему со спины, ошалело замер, а затем и вовсе шагнул назад. Кирилл бросил на него сощуренный золотой взгляд, и тот мгновенно стушевался, пряча собственный, а кожа мертвеца почему-то обрела пурпурный оттенок под стать глазу.  Зато теперь он наконец выяснил, чем являлись камушки.  И с головой зарылся в поиски зацепок.  Полуложью и недоправдой он забирался под кожу встречающимся путникам, незаметно связывал их узами задолженностей в мелочах, играючи заставляя сомневаться в реальности, но даже эта любимая стратегия с большим трудом помогала отыскать что-угодно о его необычном знакомом. Однако явно забавляла его. Флинс неоднократно подмечал, как холодящая материя прячется в неестественно густых, движущихся по своей воле тенях, тянущихся по земле как продолжение формы ратника, и довольно шелестит, когда очередной искатель приключений выкладывает душу в обмен на скованное молчаливое понимание, а затем сам же жалеет о глупой доверчивости. Особенно веселит его, как выяснилось спустя время, с каким остервенением Кирилла пытаются прогнать с острова жрецов Морозной Луны. Сам он ничего смешного в этом не находил. Его сородичи были созданы из останков их же почитаемого божества, но стоит им ощутить его настоящее нутро, как его гонят взашей? Ужасно невежливо. Пришлось прибегнуть к трюкачеству чтобы подсмотреть их свитки и краем уха подслушать разговоры, и сложив картину с его старыми заметками протяженностью в пару сотен лет что-то смутно вырисовалось.  Безрассудный дух не мешал ему узнать, откуда он родом, но оказался недоволен, когда его имя прочли вместе с остальными, что Кирилл с таким трудом добывал столько времени. Он вновь атаковал, и в этот раз язык изрыгаемых им проклятий удалось опознать — в падшем королевстве Кхаэнри’ах явно жили те еще выдумщики-сквернословы. Или ему просто повезло наткнуться на самого своенравного из всех.  Определенно, повезло. Иначе как объяснить, что за ним увязался не кто угодно, а небезызвестный грешник Рери? Час от часу не легче.  Ирония ситуации не отпускала. Он понимал, что на его месте любой человек должен был испугаться и в ужасе бежать. Но он не человек. А наткнувшись на новую горсть манящих пурпуром камней, он подбирает их как и все предыдущие, разглядывает долго, вертя в руках и наблюдая как лунный свет отражается на неровных сколах, и решается на ещё одно сумасбродство. Достаёт из фонаря уже припрятанные, кладёт на землю, смотрит несколько минут. Он знает, что пройдет не так много времени прежде чем его снова найдут и по уже отработанной до автоматизма привычке бросят вызов к бою. Значит нужно поторопиться.  Он берет один камушек в одну руку, второй — в другую, и медленно сводит их вместе. Они затрещали, завибрировали, заискрили.  И намертво склеились воедино.  Его глаза округлились и он моргнул в попытке убедить себя, что ему не померещилось. Взял ещё камушек. Пододвинул ближе. Тот приклеился к другим с не меньшим энтузиазмом. Затем ещё. И ещё. Чем больше становилась горка, тем охотнее остальные сами начинали к ней притягиваться. Спустя пять минут все маленькие камушки закончились — вместо них образовалась приличная куча, источающая приглушённое тёплое сияние. Его кожу пощипывала энергия, выливающаяся наружу вместе с сиянием, но как и прежде она была слишком слабой, чтобы доставить неудобства. Словно слишком слабая полярность магнита, чтобы суметь от себя оттолкнуть. Кирилл склонил голову к плечу и улыбнулся, взмахом руки заставляя сросшийся осколок вернуться в фонарь, когда на краю сознания ощутил приближение издалека точно такой же тёмной энергии.  А вот и нашлось занятие на ближайший век.  Теперь они не бились — они танцевали. Хоть его безрассудный дух понемногу возвращал себе материальность, этого до сих пор было недостаточно, и уже пару десятилетий они сталкивались снова и снова, кружили, едва соприкасаясь, дразня, раззадоривая, и расходясь вновь. После нескольких сотен лет назвать это танцем ощущалось далёким от кощунства. В конце концов, это давно не несло никаких других функций, кроме желания помериться силами и ощутить себя снова живым, полным адреналина и страсти. Намного больше смысла обрели иные встречи.  Его длинные тонкие пальцы вытащили из света фонаря новую горсть камней. В этот раз ради их добычи пришлось потрудиться — и, чтобы это не было напрасным, Кирилл начал рассказ. О том, как добрался до родины, северных окраин этой страны, куда поклялся не возвращаться никогда, но именно оттуда зов знакомой энергии был наиболее силён; как узрел там невиданные прежде сооружения, странной формы и предназначения; как вновь утаил от собратьев по оружию тайну своего долгого исчезновения. Он знал, что его слушают. Его всегда слушали. Практически незаметно подбирались со спины, но вместо того чтобы вероломно напасть усаживались за ближайшим камнем и наблюдали с какой бережной опекой он поглаживал контуры медленно проявляющихся форм бывшего человеческого тела, возвращая на свои места новые осколки. Он знал, что делать этого не следовало. Не даром, должно быть, кто-то или что-то раздробило это тело на сотни тысяч частей и разбросало по всем округам. Не даром всё живое начало не просто сторониться его, как прежде, а в ужасе сбегать прочь, скалясь на его уже пропитанные насквозь скверной руки. Не даром в те редкие моменты, когда он наведывался к людям, ему удавалось краем уха услышать расползающиеся о нём слухи и подозрения, наблюдения других ратников о том как Дикая Охота будто специально следует за ним по пятам, что раздражает всё большее число коллег из-за невозможности отследить его местоположение и вовремя уничтожить заразу.  Флинс знал. Но теперь уже не мог остановиться.  Тело под его пальцами не отличалось от камня, но не смотря на это он с упоением провёл пальцами по контурам более тёмных линий, напоминающих бинты, что уже давно отпечатались в его памяти и всплывали почти первыми, стоило подумать о безрассудном друге-духе. Почти — потому что на втором месте всегда были белоснежные как вьюга в Снежной непослушные волосы, а на первом горящие пурпурным глаза. Всё чаще они смотрели на него как-то иначе. Со странным и ещё неопознанным выражением задумчивости. Он давно заметил, каким делом занят Кирилл, но упорно не подаёт виду, — если, конечно, не брать в учёт, что он не пропускает ни единого раза, когда Флинс вернувшись с вылазки в безопасной тишине и безлюдности заброшенного кладбища рассказывает, где и как добыл новые камушки, невольно задерживаясь всё ближе и ближе, будто не в состоянии перебороть желание подойти к собственному телу.  Потому, пряча уже почти законченное тело, — и невольно отмечая про себя его нечеловечески большие размеры — он как бы невзначай бросает через плечо, что на следующей неделе снова отбудет на север.  Больше он не путешествовал в одиночку.  Привыкнуть ко второй тени было до безумия просто. Возможно, потому что они уже прижились. Он давно перестал считать годы, но мысленно подметил, что и не помнит себя без своего неизменного спутника. Словно притянувшись один раз больше они не способны были разойтись. Обреченные навечно кружить вокруг друг друга. Кирилла это более чем устраивало.  Его безрассудный дух был неразговорчив и предпочитал словам дело, но в редкие моменты после боёв, когда он усаживался на отвесных скалах и с тягучей тоской часами смотрел на небо, если прождать достаточно долго, не тревожа его размышления, он неторопливо начинал раскрываться. А терпеливости Флинсу хватало с головой. Бессмертное существо, не умеющее ждать — то же самое, что птица, не научившаяся полётам. И он слушал. Истории о процветании и падении королевства, чье существование уже ломало мировые порядки. О династиях, канувших в истории. О предательстве и расколе среди товарищей, что поклялись идти к общей цели.  Столько всего откликалось в нём самом. Впервые в жизни, вопреки своей природе, ему не хотелось воспользоваться чужими откровениями — хотелось присоединиться, открыться в ответ, знать, что его настоящая история не погибнет когда-нибудь вместе с ним, а запечатлеется в чьей-то памяти. Распеть песни на забытых языках и выкинуть из головы всё на свете.  Он знал, что это глупость. Что всё это одна огромная глупость. Что доверившийся кому-то альв это оксюморон чистой воды.  И тем не менее он был уверен, что лучшего момента не найти.  Отойдя на пару шагов, он несколько секунд смотрит на свой фонарь, а затем материализует надежно спрятанное там тело и укладывает перед собой. Он слышит резко наступившую за спиной тишину. Судорожный выдох. Приблизившиеся шорохи. Перчатки внезапно начали сковывать и давить, и Кирилл наспех стягивает их зубами, отбрасывая в сторону. Почему-то касаться такой красоты не своими руками казалось непозволительным. Он погладил лицо, прекрасно осведомлённый, что позади все его движения по крупицам жадно впитывают широкие от удивления глаза. Как же сильно они манили.  Он знал, что если единожды поддавшись искушению и заглянув в эти пурпурные глаза он ощутит нечто новое и необузданное, то ему придет конец. Как и тысячам его собратьев, чьи тела развеялись прахом по ветру, а разум навсегда растворился в небытие, и они только и могут, что слепо бродить вслед за своей любовью по свету в виде незаметного духа. Таково их проклятие. Проклятие за то, что посмели появиться на свет.  Однако теперь у него появился кто-то, кто может это разделить. Проклятый тем же незримым узурпатором, вынужденный снова и снова воскресать, собирая себя по крупицам. С яростью и жаждой мести настолько могучей, что они пропитали всю землю на километры вокруг, и ничто не было способно унять их. До сегодняшнего момента.  Последний фрагмент становится на место. Его Кирилл нашел самым первым. И он же является самым ценным, самым важным, который он бережно хранил внутри фонаря, чтобы не потерять и не разрушить. Сердце.  Пальцы его окрашиваются тёмно-лиловой жидкостью, когда-то бывшей кровью, когда он раздвигает окостеневшую плоть и оставляет сердце внутри. Сзади к нему подбираются уже совсем близко и он слышит, — и ощущает затылком — шелест, отдаленно напоминающий «Спасибо». Когтистая рука опускается ему на плечо, но не из желания навредить, выдрать его с корнем, а чтобы благодарно сжать, оттолкнувшись вперёд, и слиться с телом, придав тому последние недостающие черты человеческого облика.  Треск. Хруст. Скрежет. Окаменевшая поверхность пошла трещинами. Из них полился глухой алый свет, и странные бестелесные руки выползли наружу, силясь разворошить кромку сильнее, вцепиться и разодрать на части. Но его они не тронули. Они сползали к земле, въясь у его ног подобно ручным змеям, тянулись и обвивали его руку, всё ещё покоящуюся на чужой груди. Ластились как живые. От них особенно сильно лучилась убийственная энергия бездны. Его сила не совместима с этой, темной, глубокой, жаждущей крови, расползающейся повсюду липкими руками разрушения и смерти, но даже если всё его естество трепетало от желания отстраниться, сбежать куда подальше, он примёрз к земле, завороженно наблюдая развернувшуюся картину.  Последняя трещина разворошила корку на лице и спустя секунду остатки её частиц осыпались, обнажая черты своего владельца. Пурпурный глаз открылся. Левая, до этого отсутствовавшая, рука легла поверх его и мягко сжала.  И Кирилл осознал, что пропал.