Руки, что держат огонь

      День пообещал быть особенно жарким, хотя разницы мужчина уже не ощущал. Ему хотелось лишь спать, поэтому он снял свои шлепанцы и развалился на диване, где все это время сидел, тяжело выдохнув. Из кухни доносились крики двух женщин, видимо, Монашка и Гадалка опять ругаются, у кого сильнее порчи, привороты и прочая фигня, а в комнате параллельно похрапывал мужик, однако спать это не сильно мешало.       Однако его планы поспать прервали бормотания нового голоса. Долговязый поднял голову, протирая глаза и собираясь уже выдать крепкое словцо, но слова застряли у него в горле. Недалеко от дивана, рядом с сервантом, сидел мужчина — обгоревший, будто сотканный из ожогов и пепла. Он знал про него, той ночью этот мужчина явился на порог хозяина дома, а в связи с ситуацией хозяин пустил обгоревшего.       Долговязый долго смотрел на обугленного гостя, пытаясь сообразить, привиделся ли тот или действительно сидит на своем месте тихо, будто боится пошевелиться и осыпаться пеплом. Долговязый приподнялся на локте, склонив голову набок, словно желая рассмотреть силуэт получше.       — Ты… живой? — голос прозвучал сипло, будто от пересохшего горла.       Мужчина у серванта медленно повернул голову. Его глаза — красные, без блеска, но с какой-то мучительной глубиной — задержались на Долговязом.       — Д-да… — ответил он и закашлялся. — Не обращай внимания, я не буду обузой…       Говорил он сбивчиво, будто боясь сказать лишнего. Долговязый ещё некоторое время смотрел на него, не мигая. В горле першило — то ли от жары, то ли от странного чувства, что застряло между грудью и животом.       Он наконец сел, опершись о подлокотник. На мгновение показалось, что комната стала тише — даже крики из кухни будто отошли куда-то на задний план, превратившись в глухое эхо. Воздух стоял густой, неподвижный, как в копоти.       — Слушай… — начал он, потом выдохнул, опуская взгляд. — Да какая, к чёрту, обуза. Ты хотя бы не орёшь, как эти двое на кухне и отдельные личности.       Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Ответная ухмылка тоже была слегка кривой, вымученной. Долговязый снова откинулся на спинку дивана, закинул руку за голову, глядя в потолок. В висках стучало — то ли от жары, то ли от слов, что застряли между ними. Хотелось что-то сказать, но он чувствовал: любое неосторожное движение, и этот человек осыплется.       — Хочешь воды? — спросил он, не поворачивая головы.       Пожарный будто вздрогнул.       — Не стоит… всё равно не чувствую.       — Чего — не чувствуешь?       — Воды. Тепла. Всего. — Он замялся, потом добавил тихо, будто извиняясь. — Все сгорело.       Высокий лишь встал и ушел. Шлёпанцы остались у дивана — облаченными в носки ступнями он шагнул по тёплому линолеуму и ушёл на кухню, где крики Монашки и Гадалки вспыхивали, как спички, и так же быстро гасли. Плеснул воды в стакан, постоял, глядя, как пузырьки поднимаются к поверхности.       Он вернулся обратно. Обгоревший всё так же сидел у серванта, неподвижный, как выцветшая фотография. Он поставил её рядом, на пол, рядом с сервантом.       — На всякий, — буркнул он. — Вдруг передумаешь.       Пожарный поднял взгляд, и покрасневшие от дыма глаза чуть дрогнули.       — Зачем ты… — начал он, но не договорил.       — Потому что… — Долговязый почесал затылок, усмехнулся неловко. — Меня Есениным называют. А ты?       — Я… пожарный. — ответил обгоревший. — Когда мы тушили лесные пожары, меня застало солнце.       Есенин повёл плечами, будто отгоняя липкую жару. Пожарный все-таки притронулся к стакану и аккуратно отпил воды и поставил стакан на место.       — Пожарный, значит, — повторил он, глядя куда-то мимо. — Тушил, а сам в огне остался. Красиво звучит, если б не… — он оборвал себя, махнул рукой.       Обгоревший чуть наклонился вперёд, скрестив пальцы. Кожа на костяшках напоминала сгоревшую бумагу, но держалась.       — Я правда не хочу мешать, — выдавил он. — В конце концов мне осталось недолго.       Из глаз пожарного по обгоревшим щекам потекли слезы осознания, что все потеряно. После чего свернулся уже в позу эмбриона, чтобы спрятать лицо, но тихие всхлипы были отчетливо слышны. Он посмотрел на свернувшегося у серванта мужчину — тот казался меньше, чем раньше, будто воздух выжёг его изнутри.       — Эй, — выдохнул он негромко, — слышишь?       Пожарный не ответил. Плечи его дрожали, и каждый рывок дыхания отзывался коротким треском, словно обломок угля лопался под давлением. Тогда Есенин решил слезть с дивана и подойти к нему.       — Не говори так! — решительно ответил Есенин,       Есенин остановился рядом, на секунду колеблясь. Казалось, стоит дотронуться — и человек просто рассыплется. Но звук рыданий — сухих, ломких — не давал отступить. Есенин нахмурился, опустился на корточки рядом, склонившись, чтобы быть на одном уровне.       — Давай, иди сюда…       Пожарный будто не понял сначала — или не поверил, что слова обращены к нему. Только вздрогнул, а потом медленно поднял голову. По щекам тянулись следы слёз, мгновенно высыхавших на горячей коже.              — Эй, я серьёзно. — Голос был мягкий, но хриплый, как будто слова обжигали изнутри. — Слышишь? Ты не обуза.       Пожарный всмотрелся в него, словно пытаясь различить — откуда в этом голосе вдруг появилось столько тепла. Красные глаза дрогнули, губы сжались. Он выдохнул сипло, и звук был похож на шорох углей в тлеющем костре.       — Зачем ты так?.. — одними губами прошептал он.       Есенин пожал плечами.       — А как иначе? Что мне, смотреть, как ты сам себя на куски рвёшь? Не выйдет. Если тебе станет легче, скажи, что тебя тревожит!       — Я попал под полуденное солнце, — поведал он, но закашлялся. — Когда тушил лесные пожары. Я единственный, кто остался в живых из моего отряда. Остальные, они… — говорил от, но снова закашлялся. — Босс просто не дал им уйти…       — Мне жаль, что так все сложилось, — тихо сказал Есенин. Слова прозвучали неожиданно мягко, даже для него самого.       Пожарный слабо качнул головой, будто отмахиваясь.       — Жаль? А зачем? Мы сами знали, на что шли. Только я… — его дыхание снова сбилось, грудь судорожно вздымалась.       — Послушай… Меня там не было, я не знаю, каково тебе было. Но я вижу, что ты выжил, — добавил он после короткой паузы, почти шёпотом. — Значит, не всё кончилось. Я уверяю, что они бы хотели, чтобы ты жил, — договорил Есенин, тихо, но твёрдо.       Он протянул руку и почти неловко коснулся плеча Пожарного. Кожа под пальцами была сухая, шершавая, но не осыпалась. Контакт оказался крепче, чем он ожидал.       — Кому я буду такой нужен? — спросил пожарный.       Есенин молчал. Несколько секунд — тишина. Только где-то в кухне снова вспыхнула короткая ссора, да в коридоре щёлкнуло что-то — будто воздух сжался от жары.       Он посмотрел на него — на эти обугленные руки, на губы, пересохшие до трещин, на глаза, где тлел красный, неугасший свет. И вдруг понял, что сказать можно только одно, без красивостей.       — Мне, — тихо ответил он.       Пожарный поднял взгляд, будто не сразу поверил, что услышал правильно.       — Что?..       — Ты спросил — кому ты нужен. Так вот, — Есенин почесал затылок, отвёл глаза. — Мне.       После длинный аккуратно подсел рядом и приобнял. Пожарный дрожал слегка, но уже не пытался отстраняться. Его голова опиралась на плечо Есенина, а дыхание медленно выравнивалось. Есенин осторожно обвёл его рукой, как будто боясь сломать тонкий хрупкий мир, который только что образовался между ними.       — Тепло… — тихо пробормотал Пожарный, почти шёпотом. — Даже такое… странное.       — Странное, да, — усмехнулся Есенин, слегка приобнимая его крепче. — Но своё.       — Могу я…?       — Конечно!       Пожарный аккуратно, будто боясь причинить себе большей боли, присел на колени того. Его голова легла на плечо, а дыхание стало ровнее. Есенин осторожно опустил руку ему на голову, почти утратившую шевелюру, а другой обнял не сжимая слишком сильно, просто удерживая рядом.       Пожарный всё ещё сидел на коленях Есенина, почти не шевелясь. Его дыхание стало ровнее, но каждая лёгкая дрожь в плечах напоминала о том, что тело всё ещё ослаблено. Есенин не спешил, аккуратно держал его рядом, позволяя Пожарному привыкнуть к ощущению чужой руки, чужого тепла.       — Не думай, что я уйду, — тихо сказал Есенин, и в этом голосе было столько спокойствия, что Пожарный впервые позволил себе чуть расслабиться. — Я здесь. И не уйду.       — Спасибо тебе, Есенин… — прошептал он. — Я… так давно этого не ощущал…       Есенин продолжал аккуратно держать его на коленях, пальцы медленно скользили по плечу и затылку, а Пожарный, наконец, расслабился, укутанный теплом другого человека. Снаружи мир продолжал гореть жарой, но внутри дивана, на краю пепельного утра, они нашли свой маленький, почти незримый очаг.       Вскоре открылась дверь, и в комнату вошла пожилая женщина с крестом и в черном одеянии.       — Ой, постыдились бы! — проворчала она.       — Тебя это не касается, Монашка!!! — рявкнул Есенин, разозлившись, но явно защищая обгоревшего. — Иди лучше поговори с той женщиной со спальни хозяина.       Монашка, услышав такой выпад, вскоре покинула комнату, долго недовольно бурча. Ей явно не нравилось видеть такое. Однако на нее уже никто не обращал внимания. Долговязый прижал щеку к голове пожарного, улыбаясь:       — Видишь? Тебя никто не тронет. Ни здесь, ни рядом со мной.       Пожарный тихо выдохнул, чуть прижимаясь к Есенину. Тепло чужого тела, ощущение опоры, наконец, позволили ему полностью расслабиться. Его голова больше не дрожала, плечи перестали подрагивать.       — Мне… спокойно, — едва слышно сказал он, прижимаясь сильнее.       — И мне тоже, — прошептал Есенин, мягко касаясь пальцами его спины.       В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь редким шорохом и тихим дыханием Пожарного. Есенин осторожно провёл рукой по его затылку, а Пожарный, наконец, позволил себе закрыть глаза, не боясь, что кто-то уйдёт или что мир снова сгорит.       Вдруг дверь скрипнула, и в комнату заглянул хозяин дома — мужчина с слегка редеющими тёмно-каштановыми волосами, уложенными в короткую причёску с начёсом.       — Эй, вы тут… нормально? — спросил он, оглядывая их с лёгким удивлением. Его взгляд задержался на Пожарном, но он не сказал ничего лишнего. — Просто слышал, как ворчит Монашка, уходя из гостинной.       Есенин кивнул, не отпуская Пожарного.       — Всё в порядке, хороший парень. Спасибо.       Хозяин кивнул и ушёл, закрыв дверь. Есенин вздохнул и посмотрел вниз.       — Видишь? Даже хозяин не против. Ты в безопасности.       Пожарный кивнул слабо, но его глаза уже закрывались. Сон накатывал на него волной — первый настоящий сон за долгое время. Есенин продолжал держать его, слушая дыхание, а после сам закрыл глаза, позволяя усталости взять верх. Сон пришел незаметно, как теплая волна, унося их обоих в забытье.