Может, где-то через час

      Серое, серое, видно плохо, но точно серое. Под ногами асфальт, на десять тонов темнее, эта вечная дорога. Что над ней клубится — пока сказать сложно. Туман это? Непроглядное скопление тысяч призраков? Или просто небо, по-сентябрьски непрозрачное? Но оно серое, серое, серое… И она слышит, как преувеличено громко звучит её собственный вдох. Эта картина означает только одно: спустя мгновение здесь появится отец в самой лицемерной на свете колоратке и будет снова ей напоминать, до чего она ненавистна. Но что-то вдруг отвлекает её: не пойми откуда взявшийся среди сырости тёплый ветер обдувает почему-то только одну её щёку и листопадно шелестит над ухом.       Одри вырывается из страшного сна, будто продрав паутину, и понимает теперь, почему серое и почему ветер. Дождь наслаивает на стекло очередную решётку капель: их уже так много, что день махнул рукой, предоставляя пепельному утру дымиться до сумерек. А её ледяную от ужаса скулу накрыла самыми родными шероховатостями тёплая рука. Своё имя, едва проснувшаяся, она скорее не слышит, а читает по его губам, и понимает: он снова её спас.       — Ведьмочка, я тебя сколько раз просил: не ходи без меня в кошмары. Тебе страшно, мне скучно.       Он нарочно дразнится, принижает на словах свою тревогу за неё, облачает искреннее беспокойство в шутку. Тут впору бы обидеться, но Одри слишком хороший психолог. Она видит над смешливыми глазами настороженный изгиб бровей и мгновенно понимает: он паясничает, чтобы, рассердившись, она скорее сбросила мерзко прилипший сон и перестала страдать. Одри тесно приникает к груди сидящего на краю её кровати кудрявого демона. Прихваченным из кошмара слезам приходится стечь, но тоски больше нет.       — Скучно ему! Сам туда ходи, любитель острых ощущений.       Но отстранясь и глядя Давиду в глаза, она уже улыбается:       — Спасибо, что забрал меня оттуда.       Следующим возвращается обоняние, и Одри замечает наконец ждущий на столе поднос с кофе. Блинчики сложены стопкой осенних солнц, ягоды на них сочатся винным жаром — прореха в укутавшем спальню Одри в серое утре.       — Это мне?       — Ну не волку же твоему ненаглядному! Тот уже твоими стараниями отъел бока — дай бог каждому. С днём рождения, ведьмочка!       Баловать мужчину восторгом, конечно, нежелательно, но как тут, краснея, не улыбаться, когда он балует стремлением эту самую улыбку постоянно вызывать?       — Спасибо.       Одри вновь наклоняется к Давиду и целует уже потеплевшими губами. Заслужил ведь. Демону травится. Она это точно знает по тому, как долго он себе не позволяет выдыхать. Но без игры неинтересно. Давид отстраняется и с деланной спешкой тараторит:       — Ты ешь давай! Зря я, что ли, до рассвета подорвался, корову подоил, чтобы молочко в тесто свежее? Потом готовил это всё в поте лица… Ешь! Погода — дрянь, я ей поставлю одну звезду и отправлю назад, но, быть может, к вечеру, когда будем тебя поздравлять, наладится. А нет — полетим туда, где пахнет лесом, но не мокро… Смотрит, улыбается… Ешь, говорю!       Не может она не улыбаться. Он для этого уже слишком много раз за это утро признался ей в любви. Это располагает… Одри откидывается на подушки. Шлейка пижамы съехала с плеча. Поправлять её она не будет. Белые волосы щекочут голую шею.       — Нет, вы посмотрите: я тут распинаюсь, а она лежит соблазняет честных демонов. И не стыдно же!       Давид ворчит, не в силах на скаку остановить свою игру, но его дымчато-голубые глаза щурятся в недостижимом ни для кого во всём аду лукавстве:       — Понял, ты не голодна.       Он склоняется над ней, несколько секунд смотрит ей в лицо, чтобы она считала по его приоткрытым губам, как он хочет её, и наконец низко шепчет:       — А я — очень.       Ему доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие медленно стягивать с неё бельё, восторгаясь, как круто очерчены её бёдра. Его манит её ещё не разворованное утром тепло, и первый раз он проводит по ней языком с неторопливым упоением. Второй раз — с подкупающей наглостью. Одри скользит одной рукой себе под майку, пальцами обводит давно заметный под тканью сосок. Вторую руку она погружает в его кудри. Какие же непослушные…       И всё, что ей остаётся, всё, чего ей хочется, — это развести колени ещё шире и, сладко вздрагивая, гадать о каждой ласке, не это ли очередное движение его рта заставит вытечь её душу. Одри всё ещё кончает, когда, подтянувшись к её лицу, Давид целует влажными губами её губы.       Он опускает ладонь ей между ног и, когда она наконец замирает под его пальцами, шепчет:       — Теперь заново тебе завтрак готовить…       Одри поворачивается к нему спиной, прижимается разбуженным наслаждением телом вплотную:       — Может, где-то через час…