Мир из последних твоих грёз

Над деревней Окчхон (Туманная деревня) - чьё название произошло из-за древнего духа Тхэян (Великая тень), который кошмарил местных веками, если не больше. Каждые 5-7 лет, над Окчхон появлялся туман, что был похож на дым от костра. Облака над ними чернели как смола, не пропуская ни света от лучей звёздного тела. На небе витала горящая чешуя, что плавая по ветру как пепел от древесины, падал на землю серебристым покрывалом. Одну из них поймал Маыль Чанно (старейшина деревни), чешуя была нежной, от того та рассыпалась как песок на его ладони. Он махнул рукой успокаивая местных, мол чего вы расшумелись, ибо это не в первый раз. Тот лишь указал на гору Ямао, точнее на её вершину где обитал злой дух Тхэян.       — Готовьте молодых — приказал Маыль Чанно двум мужчинам за своей спиной, что являлись палачами. Остальные же прятались и бежали в собственные дома, повезёт если ты уродец, но и красивые были нужны, ведь без них деревня уже давно погрязла бы в тёмном омуте смерти. В центр деревни, вывели 12 подростков. 6 девушек и 6 парней, выбирали самых красивых, и самое главное им всем было по 17, никто не знает зачем нужны именно 17-ти летние, и никто не знает, почему у деревни есть традиция что все 17-ти лет, начинают носить белое одеяние, будто свататься решили. Но местные следуют этим традициям. Ведь так нужно чтобы не разгневать злого духа на горе Ямао. Самым красивым посчитали Чонгука, но из-за его изъяна как шрама на щеке, пришлось выбрат и второго человека к нему в пару. Говорят, что если даже человек безумно красив, его всё равно портит какой либо изъян, как: родимое пятно, шрам, или потерянные конечности. Потому к нему приходится искать пару для жертвоприношения Тхэяну. Обязательно противоположного пола, выбрали Миён. У той была гетерохромия, безумно красивые глаза. Увы их жизни были не дольше чем у тех же однодневок. Их вели по тропе ведущую на вершину горы, руки были связаны белой верёвкой. Во рту был кляп из шёлковой ткани, так-же белого цвета. Всё что должно быть на жертве, должно быть цвета белого, будто это невинность. В пещере, совсем не глубокой, что был похож больше на навес, был колодец, сверху него доски. Мужчины убрали их, что служили крышкой. Чтобы проверить, будет ли дух удовлетворён жертвой, им нужно было отрубить по мизинцу каждого от левой руки. Так они могли понять, не будет ли жертва напрасна. Туман, что окутывал деревню стал менее гуще, что значило "да" он примет жертв без последствий для Окчхон. Юноша был против, из сил что были в нём, он сопротивлялся. Даже ударил макушкой одного из палачей в подбородок, но его лишь прижали к земле, людей для жертвоприношения не смели избивать, потому тому повезло. Миён завязали глаза плотной повязкой, усадив на край колодца взялись и за ноги, окутав щиколотки плотной верёвкой, туго завязывая узел. С Чоном проделали так-же, хоть он сопротивлялся это кажется было без толку, видимо это будет последний раз, когда он пересекался с Миён. Да они мало говорили, и всё же она ему нравилась, прекрасная добрая девушка. Её скинули первой в колодец, а за ней и Чонгука. Он летел вниз головой, неприятное чувство, он уже готовился, что вот-вот разобьётся. Ударившись головой о воду, сознание кажется плыло, но то как он задыхался нечего не перекрывало из чувств. Его лёгкие заполняла вода, не щадя. Уши заложило, казалось его сжимают, всё его тело. А по голове стучал молоточек, звон в ушах. Свет он кажется угасал, его заменила тьма. Хоть глаза выколи, и вода становилась ледяной, тело дрожало. Казалось вот так он и умрёт не увидев море о котором рассказывал его друг, не увидит ни песок золотой что наверное щекотал бы его ноги, если верить словам друга. И вот его что-то схватило, такое склизкое, что даже через воду можно было понять это. Оно тянуло его вниз, ибо вверх учитывая что вместо темноты сквозь повязку проглядывался свет из род воды, а та на вкуc ощущалась солёной, последний воздух покидал его лёгкие. Жжение в горле радовало его больше всего. Он хватал ртом воздух как только вынырнул из воды. Пахло морским, скорее уж солёной водой что окутывал даже ветер что бил ему в лицо прохладой. Но он всё ещё ощущал, как его тянут куда-то, он брыкался но скорее уж кашлял и был рад спазмам в животе, лишь бы вывести всю жидкость в лёгких. Он почувствовал как его тащат за ноги, но.. на чём-то мягком, и таком нежном, казалось это пепел что так приятно лип к его мокрой коже и волосам. Но нечто что его держало, настораживало, но повязка на его глазах, чуть спала открывая мир, в который он попал, и ослепил его. Небо было цвета перламутра и жидкого золота, а под ним простиралось не поле и не лес, а дюны из того самого мягкого, золотого «пепла», который он чувствовал под собой. Но при ближайшем рассмотрении это была нежная, шелковистая чешуя, мелкая и теплая. Странные деревья с ветвями, похожими на кораллы, тихо пели на ветру, а вдалеке плескалось что-то огромное и незнакомое. Это было одновременно прекрасно и жутко. Над головой пели кажется.. птицы? Но и видно то их не было. Впереди него же, были скалы, высокие острые, но по своему красивые. Но у него не было времени восхищаться. То самое скользкое и тёплое, что спасло его от того что он мог утонуть задохнувшись, всё ещё обвивало его лодыжки. И теперь другие щупальца, гладкие и переливающиеся, как мокрая кожа угря, двигались по его телу. Они не были грубыми, но их настойчивость вызывала леденящий ужас. Чонгук попытался отползти, но связывающие верёвки и одежда, что были тяжки от воды, сковывали каждое движение. Кляп который был у его рта, стянули, что сам Чонгук не успел понять, когда же..       — Нет... отстань! — его голос прозвучал хрипло и несмело, скорее уж как у испуганного мальчика увидевший жучка. Щупальца не обратили на его протест никакого внимания. Одно из них скользнуло под мокрую белую ткань его рубахи, обвивая торс и испускали слизь. Он вздрогнул, когда холодная и упругая плоть прикоснулась к его соску, и тот против его воли набух от контраста температур. Чонгук заёрзал на песке сильнее, чувствуя, как по щекам разливается стыд. Это было неправильно. Унизительно!       — Перестань! — вырвалось у него с большей силой, почти с мольбой. Его проигнорировали. Снова... Другое щупальце, более тонкое и проворное, проникло под пояс его штанов. Казалось рубаха на нем, да и штанина растворялись из-за слизи. Панический страх ударил в голову. Он извивался, пытаясь сжать ноги, но щупальца на его лодыжках мягко, но неумолимо раздвинули их. Когда они только успели стянуть верёвки?!       — Нет, нет, пожалуйста... — его голос сорвался на шёпот, то ли визг. Он чувствовал, как это нечто скользит по внутренней поверхности его бедра, исследуя, приближаясь к самому сокровенному. Сердце бешено колотилось в груди. Он был парнем, он должен был быть сильным, но эта беспомощность перед неизвестным ломала его. Мысли о море, о девичьей улыбке — всё это казалось теперь насмешкой. Его первая близость должна была быть с любимой, с Миён которая ему нравилась, и он так и не решился ей признаться, а не с... с этим!! Щупальце коснулось его входа, и Чонгук замер, прекратив борьбу. По его телу пробежала судорога отвращения и дикого, животного страха. Оно было прохладным и влажным, но на удивление нежным. Оно не рвало и не давило, а будто уговаривало, покрывая его кожу какой-то скользкой, обволакивающей слизью, которая снимала резкость трения и вызывала странное, предательское тепло внизу живота. Что это? Он зажмурился, пытаясь отстраниться мысленно:       — "Это не со мной происходит, это не моё тело!!" Но ощущения были слишком яркими, слишком реальными. Щупальце медленно, с непреодолимой силой стало входить в него. Боль была тупой, растягивающей, непривычной, его распирало изнутри так стоанно. Чонгук вскрикнул, кусая губу. Слёзы выступили на глазах от бессилия и стыда, это унизительно, слишком, он же парень.. Но затем та самая слизь, казалось, начала действовать. Жжение сменилось нарастающим, глубоким теплом. Движения щупальца внутри него стали ритмичными, неспешными, находя какие-то точки, о которых он и не подозревал. Волны непонятного удовольствия, смешанного с ужасом, начали растекаться по телу. Его собственное тело предавало его, откликаясь на лапы монстра, а лапы ли это..? Он слышал свои прерывистые стоны, и ненавидел себя за них. Но изгибался в пояснице, не в силах даже пошевелить руками, что так и остались связанными за спиной. Другие щупальца в это время ласкали его тело: одно обвилось вокруг основания его члена, который, к его ужасу, начал наполняться кровью вопреки всему! Предатель! Другое продолжало играть с его соском, а третье нежно касалось его шеи, щеки, шрама, словно стирая след боли прошлого. И это так странно..? Он потерял счёт времени. Сознание плавало в море противоречивых чувств — боль, страх, стыд и это всёпоглощающее, грешное наслаждение, которое вытесняло всё остальное. Он больше не боролся. Его тело расслабилось, отдаваясь на волю неведомого существа, а разум утонул в странном, новом для него море ощущений. Это не было морем из его грёз. Это было морем из щупалец, тепла и соли, и он тонул в нём, забыв обо всём на свете. Даже ненависть к тем людям.. Сквозь влажную пелену собственных ресниц и слёз Чонгук увидел тень, нависшую над ним. Она перекрыла тот ослепительный, неземной свет, и впервые он смог разглядеть того, кому принадлежали щупальца. Это был не безликий ужас. Это было лицо — поразительно красивое и оттого ещё более пугающее. Кожа фарфорово-бледная, почти светящаяся изнутри. Волосы цвета воронова крыла, влажные и тяжёлые, обрамляли высокие скулы и острый подбородок. Но больше всего Чонгука поразили глаза — огромные, миндалевидные, цвета старого золота или мёда жидкого. В них не было злобы, лишь спокойствие. Была лишь бездонная, древняя любопытность, холодная и всепоглощающая.

Это был Тэхён.

Он не сказал ни слова, просто смотрел, пока его щупальца продолжали свою методичную, неумолимую работу. Одно, более толстое и мощное, скользило между его бёдер, входя в него с такой глубиной чем остальные что были тоньше, которую Чонгук не мог даже представить. Казалось, оно проникает в самую сердцевину его существа, заполняя всё внутреннее пространство, и каждый медленный толчок заставлял всё тело юноши содрогаться от противоречивых волн боли и нарастающего, запретного удовольствия. Будто током било ей богу. Хотя здесь и бог не поможет такому греху. Чонгук закинул голову назад, пытаясь отстраниться от этого пронзительного взгляда, но это лишь обнажило его горло. И тут же новое щупальце, тонкое и гибкое, скользнуло по его шее к подбородку, настойчиво, но без грубости коснулось его сжатых губ.       — Не сопротивляйся, — прозвучал голос. Он был низким, хриплым, будто рождённым в глубинах океана, и вибрировал прямо в костях Чонгука. — Твоя боль… она такая яркая. Но я могу сделать её сладкой. Щупальце у рта надавило, заставляя его разомкнуть челюсти. Чонгук попытался сжать зубы, но у него не было сил. Влажная, упругая плоть проникла в его рот, заполняя его, касаясь нёба, языка. Оно не было неприятным на вкус — лишь солёным, как море, и с лёгким привкусом меди, словно от поцелуя, в котором прикусили губу до крови. Оно пульсировало в такт движениям того, что было глубоко внутри него, создавая жуткий, гипнотический ритм. Слёзы текли по вискам Чонгука ручьями, смешиваясь с потом и влагой от щупалец. Было так много, и одновременно. Слишком хорошо. И тогда Тэхён протянул руку. Его пальцы были длинными и изящными, но заканчивались не ногтями, а острыми, полупрозрачными когтями, похожими на черенки. Он нежно, почти с благоговением, провёл ими по щеке юноши, стирая слёзы, что колили и окрашивали свою мокрые дорожки красным. Прикосновение было одновременно острым и пугающе ласковым.       — Ты так прекрасен в своём страхе, — прошептал Тэхён, наклоняясь ближе. Его дыхание было прохладным как и он сам и пахло озоном и морской бездной. — Твоя невинность.. она горит изнутри. Позволь мне принять этот дар. Щупальце во рту двинулось глубже, вызывая рвотный позыв, который тут же сменился новым витком странного наслаждения, когда Тэхён пальцами-когтями провёл по его мокрым ресницам. Чонгук закрыл глаза. Бороться было бесполезно. Страх начал растворяться в этом море противоречивых ощущений — боль смешивалась с удовольствием, унижение — с невероятной, интимной близостью. Кто был мог подумать, что вместо смерти, он встретит такие ощущения. Он больше не был жертвой на алтаре. Он был частью чего-то древнего, тёмного и бесконечно соблазнительного. Его тихий стон утонул в хриплом шёпоте монстра, а мир сузился до прикосновений щупалец, проникающих взгляда и голоса, который стирал границы между болью и экстазом. Его сознание плыло, границы между телом и внешним миром расплывались. Боль уже не была острой; она превратилась в глубокое, пульсирующее эхо, которое резонировало с каждым движением щупалец внутри него. Тэхён наблюдал за этим с вниманием учёного, изучающего редкий феномен. Его когтистые пальцы не ограничились лишь слезами; они медленно скользнули по виску Чонгука, погрузились в мокрые волосы, заставляя того невольно выгнуть шею, подставляя горло ещё больше под щупальце. Ритм, заданный щупальцами, стал сложнее. То, что было в нём, двигалось уже не просто вглубь, а извиваясь, находя такие уголки его существа, о которых он не подозревал, странно было бы такое представлять, будь он ещё там, в деревне. Волны удовольствия стали накатывать чаще и сильнее, каждая — горячее и влажнее предыдущей. Его собственное тело, преданное и запутанное, полностью откликнулось. Низ живота сжался горячим узлом, его член, зажатый между их тел, был твёрд как камень и болезненно пульсировал при каждом толчке внутри.       — Вот так, — хриплый голос Тэхёна был похож на скрежет гальки на дне. Он наклонился так близко, что его губы почти касались уха Чонгука. — Отпусти себя. Твоя борьба лишь улетучивает вкус твоих эмоций и удовольствия. А я хочу почувствовать их полностью. — говорил он, будто хитрый лис из сказок. Щупальце во рту выскользнуло, оставив после себя солёный привкус и странную пустоту, будто он и не хотел отпускать его. Чонгук судорожно вдохнул, но его крик или стон тут же были подавлены новым прикосновением. Другое щупальце, тонкое и прохладное, обвилось вокруг его возбуждённого члена, сжимаясь в том же ритме, что и движения внутри. Это было последней каплей. Двойная стимуляция, невыносимая и всепоглощающая, вырвала у него тихий, сдавленный вопль. Он больше не мог думать. Мир сузился до этого тела — своего и чужого, переплетённых в немыслимом акте, в горячем сексе. Его бёдра сами начали двигаться навстречу толчкам, искажая границу между насилием и согласием. Тэхён издал низкий, удовлетворённый звук, похожий на урчание или же рык большого хищника.       — Я чувствую, как ты горишь, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто хитрость, а жадность. — Вся твоя чистота, вся твоя жизнь... теперь моя. В моих владениях именно ты, юноша. Он ускорил движения. Щупальца работали в идеальной синхронности, доводя Чонгука до предела. Боль, страх, стыд — всё это растворилось в ослепительной белизне нарастающего пика. Его тело напряглось в одной долгой, беззвучной судороге, а затем обмякло, разбитое волнами экстаза, которые, казалось, вымыли из него всё — и душу, и память, и волю. Он извивался под ним будто рыба на суше, кричал высовывая язык, слишком.. слишком много и сразу. И тогда он излился себе на живот, пока его член обвивало уже не щупальце, а рука этого "злого духа". Когда спазмы стали стихать, Чонгук лежал совершенно бессильный, почти без сознания. Щупальца не спеша покидали его тело, оставляя после себя странное ощущение пустоты и липкого тепла. Тэхён медленно отстранился, его золотые глаза сияли в полумраке странного мира. Он провёл рукой по запястью Чонгука, где остались красные следы от верёвок и его слизь что растворила их.       — Спи, — его голос снова стал похож на отдалённый гул. — Ты дома. И Чонгук, побеждённый, опустошённый и навсегда изменённый, провалился в чёрную, бездонную яму беспамятства, где не было ни моря, ни золотого песка, лишь эхо прикосновений и хриплый шёпот в темноте.

***

Тёплый, солёный воздух сменился влажной прохладой пещеры. Своды из перламутра и чёрного обсидиана пропускали призрачный свет, отбрасывая на стены танцующие тени. Чонгук пришёл в сознание от нового, непривычного ощущения — его держали вниз головой, мощные щупальца Тэхёна обвили его лодыжки, раскачивая с почти невесомой плавностью. Он ещё был слаб, всё тело ныло от предыдущего их развратного акта, но разум прояснился, и с ним пришла новая волна стыда и унижения. Кровь приливала к голове, пульсируя в висках.       — Что... что ты делаешь? — выдохнул он, и голос его звучал хрипло и несмело. Снова как в первый раз у берега. Тэхён стоял перед ним, его получеловеческая форма казалась ещё более внушительной в мерцающем свете пещеры. Правда глаза невольно падали на кое что крупнее, чем его достоинство. В его золотых глазах светилось странное сочетание нежности и холодного обладания.       — Завершаю преображение, — его голос был ласковым, но в нём сквозила неумолимая сила. — Ты почти принял мою сущность. Теперь я подарю тебе часть своей природы. Ты больше не просто жертва. Ты — моё продолжение. Ты мой омега. Чонгук почувствовал знакомое скользкое прикосновение у своего входа. Но на этот раз щупальце было толще, намного толще, пульсирующее особой жизненной силой. Оно вошло в него без сопротивления — его тело, помня предыдущую боль и удовольствие, уже было подготовлено. Но это проникновение было глубже, медленнее, более наполняющим, более распирающим. Оно будто искало самую сердцевину его существа.       — Нет... остановись..а-ах~ — попытался протестовать Чонгук, но его слова превратились в прерывистый стон, когда щупальце начало двигаться. Оно не просто входило и выходило. Оно будто разворачивалось внутри него, заполняя каждую складку, каждую частичку него теплом, которое было уже не просто физическим, а почти магическим. Чонгук закатил глаза открыв рот высовывая язык, его тело содрогалось в конвульсиях, но теперь это были не только спазмы удовольствия, а что-то более глубокое — изменение на клеточном уровне. Тэхён приблизил своё лицо к его животу, наблюдая, как под кожей будто пробегают волны света.       — Совершенно, — прошептал он с удовлетворением. Пульсация внутри Чонгука достигла пика. Он чувствовал, как что-то тёплое и живое выпускается в него — не жидкость, а нечто более плотное, несколько маленьких, круглых образований, которые прикреплялись к его внутренним стенкам с лёгким покалыванием. Это были яйца, будто семя этого духа. Крошечные, но ощутимые. И в этот момент Чонгук почувствовал завершённость, странное чувство предназначения, смешанное с окончательной потерей себя. Перед его лицом, встал чужой более странной формы член. Когда он поднял глаза на лицо этого существа, покраснел, ощущал как щёки покалывало. И то ли его заставили, и то он сам, но уже ощущал это нечто у себя во рту. Странно, но немного приятнее чем щупальца, те то липли к стенкам его горла, а здесь.. горло распирало, а голова кружилась из-за долгого нахождения головой вниз. Но он старательно, двигал головой, шевелил языком как можно приятнее. Он не умел делать что-то подобное, поэтому чаще давился или пытался отстранился чтобы откашляться. Но вскоре ему оставили попытку отсосать. Как бы пусто в его глотке не было, кажется ему даже понравилось такое вытворять. И не скажешь, что он девственник. Тэхён медленно извлёк щупальце. Чонгука же он опустили на мягкий, покрытый мхом камень в центре пещеры. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя внутри себя инородную, но теперь уже неотъемлемую часть нового себя. Прошли часы или минуты — он не мог сказать. Но новое ощущение начало расти внизу его живота. Желание, отличное от всего, что он знал. Не просто возбуждение, а потребность извергнуть что-то. Он сжался, скуля от непонятного ему дискомфорта. Тэхён наблюдал за ним, не вмешиваясь.       — Не сдерживайся, — мягко сказал он. — Позволь новой природе взять своё. Чонгук, повинуясь инстинкту, которого не существовало ещё несколько часов назад, выгнулся. Волна сладострастного спазма прокатилась по нему, но на этот раз из него вышло не семя. На перламутровый мох перед ним упали маленькие, идеально круглые жемчужины, их даже было больше двадцати. Они переливались нежными оттенками — розовым, как утренняя заря, голубым, как глубина океана, и золотым, как глаза Тэхёна над ним. Он, тяжело дыша, смотрел на них с изумлением и ужасом. Это было частью его теперь? Как он только кончил ими.. Тэхён подобрал одну из жемчужин, его когтистые пальцы бережно коснулись её поверхности.       — Красота, рождённая из боли и наслаждения, — произнёс он, и в его голосе звучала почти что гордость. — Ты больше не мальчик, мечтающий о море. Ты — моё сокровище. И этот мир теперь твой дом. Твой дом из твоих грёз перед смертью.

***

Время в мире Тэхёна текло иначе, замедляясь и изгибаясь, как его щупальца. Преображение Чонгука было не быстрым, но неумолимым, как прилив. Его тело, некогда угловатое и мышечное, смягчилось, округлилось в бёдрах и талии. Кожа стала нежной, как лепестки, и приобрела лёгкий перламутровый отблеск. На его груди появилась мягкая, упругая выпуклость, чувствительная к малейшему прикосновению. Но самыми поразительными были изменения в лице. Его глаза, когда-то тёмные и полные огня, теперь стали похожи на те самые жемчужины, что он рождал — большие, с переливающимися разводами розового, голубого и серебристого. А волосы, некогда чёрные как смоль, отросли и посветлели, став цветом топлёного молока с радужным отливом, словно их окутал туман из крошечных кристаллов. Он больше не был пленником. Он был… его омегой. Его нежным комочком. Сейчас Чонгук сидел на мягком берегу из золотой чешуи, положив руку на округлившийся живот. Внутри него тихо шевелилась жизнь — не яйца, а нечто большее, что-то, что они создали вместе. Беременность делала его уязвимым, но также наполняла странным, глубоким спокойствием. Из мерцающих вод появился Тэхён. Вместо устрашающего вида повелителя бездны, он нёс в своих щупальцах дары. Одно из них держало плетёную корзину из гибких ветвей, наполненную диковинными фруктами, сияющими, как драгоценные камни. Другое — крупную рыбу с полупрозрачными плавниками, которая ещё трепетала.       — Принёс тебе гимноспермиум, — голос Тэхёна утратил былую хриплость, став низким и бархатным. Он указал на фрукт, похожий на спелый персик, но переливающийся всеми цветами радуги. — Говорят, он сладкий, как первый поцелуй. Хотя… твой поцелуй всё равно слаще. — с улыбкой произнёс его альфа, касаясь лица своего омеги. Чонгук улыбаясь его комплименту, уже смущённо прикрыл лицо рукой, но он уже привык к этой странной, почти человеческой нежности со стороны как раньше он его называл "Тхэян".       — Ты сегодня особенно красноречив, мой Тэ — улыбнулся он, принимая фрукт. Его пальцы, ставшие более изящными, коснулись щупальца. — Или это рыба так на тебя подействовала? Тэхён издал звук, похожий на тихий смех. Он пристроился рядом, его щупальца мягким кольцом окружили Чонгука, не сковывая, а будто защищая.       — Рыба молчит. А вот ты… от тебя исходит такая тихая музыка, что хочется слагать поэмы. — Он осторожно, когтистым пальцем, провёл по животу Чонгука. — Они сегодня активны. Наши наследники будет сильным. — Или наследницы, — поправил Чонгук, откусывая кусочек фрукта. Сок оказался невероятно сладким и ароматным. — Они уже любят, когда ты говоришь. Затихают и слушают. Тэхён наклонился и приложил ухо к его животу. Это зрелище — древний дух, слушающий шепот будущего жизни в утробе своего преображённого возлюбленного — было одновременно сюрреалистичным и бесконечно тёплым.       — Они умны, как и ты, — прошептал Тэхён, поднимая взгляд. Его золотые глаза сияли не грустью или жадностью, а с безграничной нежностью. — И красивы, я уверен. С твоими глазами и моей.. настойчивостью, хаха. Чонгук рассмеялся, и этот звук был чистым и ясным, как колокольчик, эхом разнёсшимся по берегу. Он потянулся и погладил Тэхёна по щеке.       — Я ведь так и не увидел море из своих снов, — сказал он задумчиво. Тэхён взял его руку и прижал к своим губам целуя как нежную розу.       — Ты стал морем, моя жемчужина. Целым океаном, в котором я тону с наслаждением. Но поверь, этот мир был создан из твоих последних грёз перед тем как утонуть там.. Закат в этом мире был не из огня, а из жидкого золота и лаванды. Они сидели так, кажется целыми днями — человек, что стал женой и омегой, и его безграничная любовь к существу, к мужчине которого он полюбил хоть и с принуждением. Никто из них не был тем, кем родился. Они нашли друг в друге нечто большее, чем мечты или проклятия. Они нашли дом. И тихий шелест чешуи под ними был похож на колыбельную для их будущего.