Deus Nova

***

Солнечный свет Гейдельберга был особенным — он казался таким же древним и мудрым, как и стены местного университета, он заливал аудитории, в которых когда-то читали лекции великие умы, а сейчас, грел спины двум студентам, не подозревавшим, что им суждено стать одними из последних умов старого человечества, по крайней мере один точно. Йохан Шрайк и Клаус Вебер. Они стали неразлучными друзьями с первых пар, словно два солнечных зайчика, что пробились в комнату играя бликами на разных предметах обихода, однако, приглядевшись, можно было заметить их коренные различия, если Йохан был кометой — яркой, несдержанной, сжигающей себя в огне идей и познания, то Клаус был надежной гравитацией, удерживающей его на орбите здравого смысла. Йохан мог просидеть три ночи подряд, выводя формулы в своей тетради, или на компьютере, а Клаус приходил утром, с бутербродами и кофе, а после, терпеливо разбирался в этом хаосе, находя изъяны в расчетах и пробелы в логике своего товарища, они действительно подходили друг другу, два похожих снаружи, но такие разные внутри. — Ты снова хочешь перевернуть все с ног на голову, Йохан? — смеялся Клаус, глядя на очередной чертеж цепочки ДНК, но если приглядеться, она была больше похожа на карту звездного неба, со всеми этими выделениями линий нуклеотидов и так далее. — Я хочу понять, почему оно вообще стоит на ногах и работает! — парировал Йохан, его глаза горели фанатичным огнем. — Наш геном — это не священные тексты, Клаус! Это древний, полный ошибок архив, но мне больше нравится слово бочка, заполненная мусором. Возможно, однажды, эти ошибки выйдут нам боком, и мне бы хотелось это предотвратить. Этой «ошибкой» стал странный вирус, о котором впервые написали в научных дайджестах где-то на задворках научного общества, просто короткая заметка, о неизвестном патогене, вызывающий резкое отторжение плода у беременных на ранних сроках. Трагично, но не глобально. Ученый мир пожал плечами, даже не заметив этого. Однако, Йохан не пожал своими плечами, он вырезал ту заметку из чертового журнала и приколол ее над своим столом, а позже, рядом с ней появлялись новые — о росте числа выкидышей, о редких случаях бесплодия у молодых женщин. Он строил графики, пытаясь найти закономерность там, где другие видели случайность, по началу, Йохан мог бы думать, тешить себя надеждой, что его умозаключения, это действительно перебор. Вирус был не системным, распространялся крайне странным образом, а именно через слизистые оболочки, в основном от полового акта, но кроме как выкидышей вирус за собой ничего не нес, пока. — Брось, Йохан, — уговаривал его Клаус, видя, как друг истощает себя. — Это статистическая погрешность. Сам посуди, ты по сути — ищешь черную кошку в темной комнате, где ее никогда не было! — Она там есть, — фыркал Йохан, стиснув зубы. — И она готовится к прыжку на нас, будь уверен. Он пытался говорить об этом на кафедре во время учебы. Его презентации, где он робко намекал на возможность целенаправленной атаки на репродуктивную функцию вида, все это встречалось вежливым недоумением. «Слишком смелая гипотеза, Шрайк, но недостаточно данных. Да и в целом, вирус скорее похож на изолированный генетический паттерн, который сохранился в физиологии вида, так что считать это можно, разве что погрешностью. Сами посудите на земле 7 миллиардов человек, и около 1% из них имеется такая болезнь, она не распространяется, так как ее невозможно передать большому количеству носителей из-за хорошей системы здравоохранения, ну и науки» — говорили его научные руководители. Для них Йохан стал одним из тех, о ком говорят: «Мальчик, что кричал — волки». Занудство Клауса, казалось Йохану в некотором роде апофеозом этой недоверчивости, а вот слова Йохана, Клаусу казались чистой паранойей. Они сидели в своей любимой забегаловке, пили теплое пиво и спорили до хрипоты. За окном кипела жизнь — люди влюблялись, строили планы, рожали детей. Они и представить не могли, что невидимая гроза, о которой говорит странный студент с факультета генетики, уже набирает силу, что скоро этот вечерний Гейдельберг с его уютными огнями станет призрачным воспоминанием, а их дружба окажется на острие самого страшного выбора, который когда-либо стоял перед человечеством. Тогда, в лучах заходящего солнца, они были просто двумя студентами. Гений и скептик, мечтатель и реалист, они не знали, что будущее уже стучится в дверь, и его стук отдается эхом в тикающих часах их беззаботной юности.

***

Клаус Вебер был незаурядным парнем, ну если не иметь во внимание его склонность идеализировать людей, бояться собак и обожать пауков. Да, в целом обычный. Он поступил на факультет генетики просто потому, что ему нравилось колупаться в структуре человеческого организма, его фундаментальных основ так сказать. И впервые увидев яркие, горящие глаза такого же первокурсника по имени Йохан — Клаус понял, что он влюбился. Знаете, как в тех романах о любви с первого взгляда. Вот он как раз и ощутил это «с первого взгляда», думать о том, что Йохан разделит его симпатию у Клауса не было, Йохан… он был не от мира сего, постоянно писал и писал свои научные статьи, улыбался и с пеной у рта доказывал свою точку зрения. Клаус просто решил, что он станет тихой гаванью, ну и будет оттаскивать горячего Йохана от проблем разной степени тяжести, как например однажды, когда Веберу приспичило заказать научный журнал, он их почти не читал и сбагривал Шрайку. Так вот в тот день друг и увидел статью про странный неназванный вирус, который ну уж очень походил на ВИЧ или даже СПИД, но в какой-то странно легкой форме, с последтвиями немного другими — невозможность завести детей. Страдили в основном женщины, но эта статья так впечатлила Йохана, что он даже вырезал ее из журнала и пришпорил к столу. Тогда Клаус и не думал, что будет происходить дальше.

***

Но вот, спустя несколько лет, получив степень и место в исследовательском институте, Йохан столкнулся с проблемой, которую не мог решить с помощью формул, ёе звали Сабрина. Высокая, горячая брюнетка с такими яркими и большими глазищами цвета изумруда, что Йохан просто… поплыл. Вообще познакомил их именно Клаус, который хоть как-то хотел вытянуть друга из его добровольного аскетизма в небольшой квартире в Берлине, куда они перевелись после окончания университета. Йохан был из приюта, а потому он был непретизательным и чуток грубым, в то время как Клаус жил не бедствуя. В тот осений день, кажется это был Октябрь, Клаус всеми правдами и неправдами вытащил Йохана из его квартиры, в которой он засел, изучая разные статьи, штудируя литературу и пытаясь достать хотя бы один образец вируса. — Твою мать, Клаус, честно! Ты заебал меня тянуть, отпусти! — Вырвался Йохан поправляя волосы и теплую кофту, поверх которой был накинут серый кардиган. — Ну и чего, изверг? Какого хрена ты меня опять вытянул? Я очень занят, готовлю доклад… Клаус же хитро улыбнулся (хотя внутри все сжалось, когда друг увидел девушку), представляя Йохану Сабрину. Девушка улыбнулась ярко, живо, словно она только что спасла чью-то жизнь, хотя это было так, Сабрина была педиатором в одной из Берлинских Больниц. Шрайк тут же подобрал слюни и они пожали руки, девушка тоже тут же была заинтересована в худоватом, немного сутулом парне, но чьи глаза горели таким огнем науки, что Сабрина ощутила, как по ее позвоночнику бегут мурашки. Клаус хмыкнул, говоря, какой он молодец. С тех пор так и повелось. Они стали не разлей вода, по крайней мере первоначально, потом Клаус отошел чуть в сторону, когда отношения Йохана и Сабрины закрутились. Однако, не смотря на то, что Йохан действительно полюбил Сабрину, он в какой-то момент снова стал пропадать в своем уже новом кабинете, поскольку Сабрина и Йохан съехались в одну квартиру, чтобы жить вместе. Девушка сначала не придавала большого внимания тому факту, что ее динамят, а на ее немой вопрос к Клаусу тот пожал плечами, тихо говоря о том, что Шрайк ненормальный по своей натуре, и что он все-таки больше любит микроскопы и колбы. Девушка закатила глаза, и просто стала больше общаться с Клаусом, а тот был не против, поскольку Вебер в отличие от Шрайка уделял работе и личной жизни одинаковое количество времени. Клаус даже свозил Сабрину в горы, за несколько дней до того, как у девушки и Йохана была бы годовщина в год, с начала их отношений. Клаус вообще стал для Сабрины чем-то типо друга-подружки, которому она всегда изливала свое горюшко о том, как тяжело жить с гением и озобоченым лишь своей работой. Вебер кивал и всем видам показывал, как он возмущен этим, хотя глубоко внутри Клаус был даже рад, что девушка и его лучший друг не так много общаются, но виду не подавал. В день перед годовщиной Сабрина вошла в кабинет к Йохану, уперев руки в бока, смотря на своего парня и кстати будущего супруга, ну по крайней мере Сабрина на это надеялась. «Боже, упаси нас от ребенка, который будет копией этого гения» — сетовала мысленно девушка, уже готовясь к гневной терраде. — Йохан, ты обещал! Хотя бы сегодня вечером без твоих чертовых графиков, формул и предсказаний! — ее голос звучал устало, но все же четко и требовательно, она стояла на пороге его домашнего кабинета, заваленного бумагами. — Я знаю, солнышко, прости… Просто, я, почти, нашел кое-что важное, — он не отрывал взгляда от монитора, где ползли кривые данные статистики по рождаемости. Его «кое-что важное» всегда было важнее ужина при свечах в честь их гребанной годовщины! — Важнее нас? Важнее того факта, что мы вместе уже год? — спросила она тихо, и в ее голосе прозвучала такая боль, что Йохан на секунду отвлекся, но лишь на секунду, после чего он вновь скосил глаза к экрану. — Это важно для всех, Сабрина. Для будущего. — Отрезал Йохан, начиная быстро щелкать по клавишам, а Сабрина сжав челюсть, ушла, тихо назвав своего парня бесчувственным баобабом. Этим «будущим» стала его первая крупная лекция для студентов-первокурсников, которую доверели лаборанту с огромным будущим, который все больше говорил о какой-то призрачной болезни в своих статьях, но пока украткой, намеками. На самом деле Йохан слукавил, он хотел показать будущим лучшим умам Германии, или даже человечества, что работа на общие благо очень важна, и что все они люди, которые должны помнить важность этики и морали в их не спокойный век. Сабрина, не смотря на то, что она была зла, все же пришла его поддержать (хотя ей хотелось прибить этого чертового, черствого засранца прямо там на сцене), и когда Йохан, зажигая аудиторию страстью к генетике, делал паузу, он искал ее глаза в зале, ее фигуру. В какой-то момент, его горящие голубые глаза наткнулись на нее, девушка стояла почти рядом со сценой, около нее улыбаясь лукаво, стоял Клаус, в глазах которого на секунду Шрайк увидел тень грусти, когда Йохан брал девушку за руку и помогал той подняться к нему. Шрайк обнял девушку за талию, прижимая ее к себе, впервые, он понял, что был дураком в некоторых моментах с Сабриной… Стоит дать ей больше внимания, ведь она этого заслуживает. Парень громко, с улыбкой начал говорить: — Однако, господа! Генетика, человеческий организм, наше поведение, это не отменяет главное, что дала нам природа! Химия и генетика дала нам самое главное чувство, и это любовь! Так что любите, учитесь и будем строить наш мир!» — Клаус свистнул и начала громко хлопать его поддержали все люди в зале, смех и аплодисменты сыпались на них, а Йохан поцеловал Сабрину у всех на глазах. В этот момент, кто-то снимал видео, где молодой, красивый гений и его восхищенная и смещенная невеста, целовались на сцене. Да, Сабрина тут же простила этого негодника. Как он вообще мог так круто целоваться? Он действительно был невероятен. Йохан забрал Сабрину с собой, уводя со сцены, кивнув Клаусу, которому досталась работа по успокоению студентов, и отправки их на пары. Шрайк же подхватил Сабрину на руки и понес ее по каридорам в кабинет лаборантов, который им выделили в университете. Йохан не медля не секунды, как только они оказались в комнате, прижал девушку к столу и провел губами по ее шее вверх, прикусив нежную мочку уха. Девушка выгнулась дугой, не ожидая от Йохана такой пылкости. — Йохан… А если кто-нибудь войдет?! — Последнее слово она чуть ли не фальцетом выдавила из себя, потому что чьито настойчивые руки спускались вниз, к ее юбке. — Если кто-то и войдет, то это Клаус, но он уже понял, что я собрался делать, так что… — Йохан улыбнулся в губы девушки, целуя ее, так настойчиво и с какой-то выверенной тактикой, что Сабрина откинула все мысли обнимая своего парня за шею. Да, они занились сексом прямо на рабочем столе Йохана, а когда девушка тяжело дыша, обнимала парня и пытаясь прийти в себя спросила насчет того, как тут с шумоизоляцией, Йохан только пожал плечами, говоря, что так себе. Девушка еще три дня не заходила в университет после этого. Однако, намечанная свадьба и счастлиывая жизнь были растоптаны уже через год. Сабрина поехала к родителям в город, где-то в Баварии, девушка рассказывала Йохану, что город там был не большой, и что все будет нормально. Тогда Сабрина еще не хотела говорить Йохану, что беремена. Однако после посещения врача в своем родном городе, девушка стала чувствовать слабость, а затем у нее случился выкидышь. Девушка не могла ничего понять, старалась не говорить с Йоханом, который на тот момент старался посвящать все свободное время девушке, но… Сабрина не могла сказать, и понять тоже, что с ней. Брюнетка впала в депрессию, хотя пыталась выглядеть все так же, но она не удержалась, и однажды рассказала все Клаусу, который был в шоке, и пытаясь поддержать девушку спросил, а не стоит ли все-таки сказать Йохану? Девушка сначала не хотела, но когда появился кашель, и кровоподтеки в области глаз, Йохан не выдержал, он сам взял у девушки анализы, настойчиво, потому что он не хотел ее потерять. Однако, то, что увидел Шрайк было невообразимо, нет, это было чудовищно. Он просил материал для исследования, но не так! Его девушка сто процентов была заражена тем патогеном о котором он вскользь писал в своих научных статьях, но этот штамм был другим, он уже больше был похож на аутоиммунные заболевания, только, более агрессивным. Структура гормонального фона девушки день ото дня становилась все хуже. Йохан стал одержим, он превратил их с Сабриной квартиру в чертову лабораторию, брал образцы ее крови, тканей. Он даже показывал эти результаты коллегам, прося, нет, умоляя их о блядской помощи, но все крутили пальцем у виска и говорили, что это проблема врачей, и что СПИД нужно лечить в больнице, а не в лаборатории. Йохан рвал и метал, он даже ударил декана факультета малекулярной биологии. Голубоглазый Шрайк делал все, рыскал по базам данных, ища слабое место патогена во время опытов, пока Сабрина слабела день ото дня. Он был уверен, что его разум, спасший столько гипотетических будущих, сможет спасти одно-единственное, настоящее, что у него было.

Но он не смог.

Йохан сидел у ее кровати в полутемной комнате, беззвучно сжимая ее уже холодную руку. Экран монитора, на котором еще утром пульсировали кривые ее жизненных показателей, теперь показывал одну линию. Никакие формулы, никакие гениальные озарения не смогли остановить ход этих противоестественных вещей. Шрайк ощущал, как внутри него что-то ломается, а пустота внутри словно жрет его душу. Йохан немигающим взглядом смотрел на белое, безжизненное лицо Сабрины. В этот момент дверь скрипнула. В комнату вошел Клаус, но он не говорил ни слова. Он просто подошел и положил руку на плечо друга, замершего в немом оцепенении. В тишине комнаты, пахнущей лекарствами и смертью, пищал только манитор кардиограммы, который разрывал сознание. Клаус прокусил щеку изнутри, он бы хотел, черт побери, как бы он хотел, чтобы лучше умер он, а не та, кому Йохан решил отдать свое сердце. Вебер ощутил, как Йохан поднимает на него пустой, холодной взгляд. — Я был прав, — прошептал он, и его голос прозвучал как скрежет металла. — И теперь я буду делать все, чтобы остановить это. Клаус понимал, что друг так и поступит, и он решил, что даже так, Клаус хочет остаться рядом, чтобы помочь всем, чем сможет. В тот вечер умерла не только Сабрина, но вместе с ней умерла частичка веры Йохана Шрайка в то, что люди, которые сидят в высоких кабинетах, и не обращают внимание на катастрофу, должны жить. Шатен отвел взгляд от Клауса и поднялся. Он позвонил в службу и в квартиру приехали врачи, диагностируя смерть. На вопрос, почему Йохан не отправил свою девушку в больницу, Йохан пусто ответил, что вирус, который поразил девушку не был знаком врачам, а личить девушку методами, которые привели бы к более мучительной смерти, Йохан не стал. Через пару дней, когда Сабрину предали земле, и получив от ее родителей шквал обвинений, Шрайк был полностью с ними согласен, он не смог, не уследил, не удержал. Однако еще более сильным ударом стал Клаус, который подошел к Йохану после похорон. Клаус выглядел плохо, он похудел и осунулся, черные круги под глазами выдавали у него бессоницу. Клаус пытался, обивал пороги научных сообществ, чтобы рассказать о том, что вирус о котором говорил Шрайк существует, но ему не ответили, приказав не слушать и не следовать за Йоханом. Карие глаза Вебера опустились в мокрую и начинающую промерзать землю. — Йохан… Я… должен был сказать об этом с самого начала… еще тогда, — начал тихо, надрывая голос, и не смотря в глаза лучшему другу Вебер, Шрайк напрягся. — Но… Сабрина не хотела, она боялась сказать тебе… у нее… был выкидышь, сразу после того как она вернулась от родителей. Скорее всего там она и заразилась. Глаза Йохана наполнились яростью, он схватил друга за ворот черной рубашки и притянул к себе, не смотря на разницу в росте. Он со всей силы ударил Клауса по лицу, что тот упал. — Ты! Друг блядь! Ты хоть представляешь, что ты наделал?! Она… я. если бы не ты, я мог бы раньше распознать болезнь, раньше начал бы ее лечить! Клаус… Ублюдок… Какой ты друг после такого?! — Йохан сжал челюсть до боли, ему было тяжело и обидно, что чертов лучший друг, не стал говорить о таком, хотя Шрайк каждый божий раз говорил о вирусе, говорил, что он делает! Голубоглазый презрительно посмотрел на друга и пошел прочь, его ждала работа, а Вебер понимал, горько осознавая, что виноват.

***

Йохан стал агрессивным, его отстранили от работы преподователем, но Шрайку было плевать, он работал на износ, подавал свои исследования, даже в чертов ВОЗ! Однако, везде ему отказывали, говоря, что СПИД уже давно часть человеческой жизни, они действительно списывали все на это, не обращая внимание, что уже в странах третьего мира поднимала голову болезнь, которая странным образом начала мутировать. В итоге Йохана отстранили от работы, запретили публиковать свои работы, поставив клеймо «Чокнутого свидетеля Апокалипсиса». Комната была погружена в сизую дымку, за окном дождливый берлинский вечер догорал, как спичка, отражаясь в лужах на асфальте. Йохан Шрайк сидел у стола, заваленного папками с пометками «Отклонено» и «Недостаточно доказательств». Пальцы его были желты от никотина, пепельница переполнена окурками. Он затянулся очередной сигаретой, глядя на хаотичные формулы на листе перед ним. Они были правильными, он в этом не сомневался, он знал что мутагенез вируса был крайне велик и релевантность штаммов вируса все продолжала увеличиваться, словно вирус был усовершенствован. Однако, не смотря на его доводы, его яркие, но подчас безумные речи, научный мир счел их безумием. Тихий стук в дверь вывел его из оцепенения. Йохан не ответил, а стук повторился, уже настойчивее. Йохан встал из-за стола, проходя по темному, грязному коридору мимо заколоченной двери, там умерла Сабрина. Йохан не смог, он отгородил от себя эту часть, чтобы не впасть в отчаяние. За дверью послышался голос, знакомый, предательский: — Йохан?! Я знаю, что ты там. Открывай, ты знаешь, что это я. Голос Клауса дрожал, после того, как Йохан ударил его и ушел с кладбища, они не виделись. Прошло уже месяцев 10, и все это время Шрайк благополучно игнорировал друга. Клаус же поднялся по карьерной лестнице, получив должность профессора, ибо Вебер был «правильным» и его работы о генотипе и наследственных заболеваниях были на том уровне, когда готовы похлопать по плечу и вручив грант отправить изучать бесполезные нуклиотиды в структуре прогнившего ДНК. Йохан все же открыл дверь, смотря на Клауса, который выглядел немоного иначе. Усталось не сошла с лица друга, но общая подтянутость говорила, что Клаус держит себя в форме. Карие глаза с беспокойством смотрели в голубые, потухшие. Вебер поправил свой свитер, на который был накинут пиджак. Клаус глянул за спину друга на заколоченную дверь и тут же отвел от нее взор. Друг… Йохан выглядел страшно: волосы были грязными, отросли и свисали паклями на лицо, голубые глаза были красными и больными, а синяки напоминали скорее глазные дыры в черепе, Йохан за эти десять месяцев стал словно меньше, он ослаб и его тонкие руки в синих проступающих венах были нездорового сероватого цвета, а пальцы от никотина пожелтели. Клаус сжал челюсть, чтобы не начать говорить всякую чушь, от которой Йохан его снова ударит и точно порвет все связи, Клаус решил действовать иначе. — Господи, тут можно резать воздух ножом, как сыр. Можно войти, или ты решил завершить эксперимент по самоуничтожению себя асфиксией? Йохан молча отступил, пропуская его. Клаус, не снимая пиджак, прошел в кабинет, который был завален аппаратурой, документами, словно Клаус попал в логово сумашедшего ученого. Вебер прошел к стулу и спустив с него стопку книг, сел. Взгляд несколько раз падал на работы с пометками «Отклонено», но старательно пытался их не замечать. — О тебе ходит все больше слухов, — начал он, печально глядя на Йохана. — Говорят, ты совсем выжил из ума, пытайсь найти химеру… Я понимаю, что… — Ты нихуя не понимаешь, мне насрать на слухи, плевать на ублюдков что не видят слона в комнате, — хрипло, надрывисто проговорил Йохан, закашлявшись, потушив окурок и тут же закуривая новую. — Я уже перешел на стадию безразличного тления. Это более экономично, как по мне, теперь выкладывай, какого хрена ты приперся? И пожалуйста не загоняй мне тут свою телегу, мне уже плевать. — Брось, Йохан. Это же просто неудача, отклонение теории — это не конец света. — Нет, — резко парировал Йохан. Его глаза, уставшие за долгие ночи за микроскопом, вспыхнули. — Конец света — это то, что моя теория как раз и предсказывает. Медленный, незаметный и абсолютно неизбежный. Они не просто отвергли мою теорию, посчитав это всего лишь изобритением велосипеда. Подумаешь подштамм СПИДА, который действует по другому, нет Клаус, эти ублюдки, которые сидят так высоко, отвергли диагноз о смерти нашего сраного вида. Я блядь как врач, который сказал крименальному боссу, что он завтра умрет, а за это врача убивают, но кто по итогу оказался правым, когда босс умер? Он прошелся по комнате, сгребая рукой бумаги с дивана, после чего сел на него, ударяя лодонью по кондырю, от чего Клаус вздрогнул, он невольно снова посмотрел на заколоченную комнату, после чего перевел взгляд на Йохана, который курил сигарету, а его пальцы дрожали как у паралитика. Клаус выдохнул и встав подошел к окну, открывая его, впуская свежий воздух в квартиру. Йохан на этот жесть только презрительно фыркнул. — Знаешь, как это забавно? Они пытаются, пускают в свои ряды идиотов, которые лечат рак аспирином и травами. Говорят о бессмертии, редактировании генов, когда наш, ебучий, прогнивший фундамент рушится под напором вирусов и болезней. Мы не эволюционируем как вид, мы разлагаемся изнутри нашей генетической структуры, и знаешь что? Мне уже плевать. Мутации, которые мы считали нейтральными, все изменения в системе распределения белков, все это словно ржавеет, разъедает основу нашего проклятого вида. — И что? — спокойно спросил Клаус, но его слова прозвучали как-то скомканно, все же друг мог убеждать, и Клаус действительно ему верил, но просто так подтверждать слова друга, чтобы тот еще больше закопался в себе, он не хотел. — Ты составил блестящий некролог для человечества. Поздравляю, а что дальше? Ты будешь сидеть здесь, в этой прокуренной клетке, и с удовлетворением ждать, когда твой прогноз сбудется? — А что я еще могу сделать? Кричать на улицах? Меня уже выставили сумасшедшим! Особенно, после того, как меня с позором выкинули. Даже ВОЗ не обратил на мои заявления ничего. — Йохан как-то криво улыбнулся, прикрыв глаза, опираясь головой о руку, сигарета тлела в его пальцах. — Ты можешь бороться! — Клаус отошел от открытого окна, его голос зазвучал тверже, но с ноткой грусти, которую тот пытался скрыть, ведь Клаусу было невыносимо смотреть за таким Йоханом. — Собери новые данные, пересмотри методы, найди другой подход! Ты же ученый, черт возьми, а не пророк апокалипсиса! Йохан горько рассмеялся, его смех был похож на шелест металических листов, что проржавели. — Ученый? Ученому нужны лаборатории, финансирование, коллеги. Посмотри, у меня ничего этого нет, есть только эта квартира и уверенность, что я прав, и это знание — самое бесполезное и тяжелое на свете, хотя мне уже как-то все равно. Клаус издал звук походящий на стон отчаяния, или рычание. Он резко подошел ближе, от чего Йохан даже не пошевелился, открывая свои голубые глаза. Вебер вытащил сигарету из тонких пальцев и затушил ее в пепельнице, благо кругом их было много, ибо Шрейк здраво травил себя этой дрянью. Взгляд карьих глаз был серьезным, требовательным. Голубоглазый хмыкнул, он впервые видел, чтобы Клаус вел себя так уверенно. Однако, Клаус решил, что нужно было вывести Шрейка из себя, сделать так, чтобы тот понял — надо бороться! — Я помню парня, который сутками мог сидеть у склянок с реагентами, микроскопа, радуясь простому делению клетки! Парня, который верил, что наука спасет человечество и наш прогнивший мир! Куда он делся черт побери?! Блядь! Ее смерть, не конец, ты должен это понять, встань наконец и сразись с этой напастью! — Тяжело дышащий Клаус схватил Йохана за худые плечи, чуть встряхнув его и опустив голову, добавил. — Ведь ты мой друг, и я знаю, что ты не хочешь для нас конца. — Этот парень, просто посмотрел данным в глаза и увидел там пустоту и пропасть человеческой глупости, — прошептал Йохан, отводя взгляд. — Я не хочу их гибели, Клаус, ты прав, всех тех людей что уже болеют, мне жалко их, и больше всего я боюсь, что будет дальше, а ведь они не поймут, что происходит, пока все окончательно не начнет рушится. — Тогда не сдавайся, — процедил сквозь зубы Клаус. Ему до одури хотелось прижать этого идиота к себе, но это было бы неправильно. — Если ты действительно любил ее, и любишь человечество, не лишай их шанса, даже самого призрачного. Поезжай со мной завтра в институт, в Гамбург. Я постараюсь выбить для тебя лабораторию. Йохан пару минут тупо смотрел в карие глаза, они всегда казались Шрейку странно притягательными, разум в них точно имелся. Шатен оттолкнул блондина от себя, и посмотрел сквозь открытую дверь кабинета на заколоченную комнату. Клаус, этот чертов придурок прав. Он не может оставить все на самотек, отняв у людей шанс, даже призрачный на исцеление. Город за окном медленно засыпал, перестраиваясь на ночной лад. Там работали клубы, рестораны, люди не знали, что грядет, а Шрейк все же глубко вздохнул, в комнате становилось холодно из-за открытого окна, но он медленно встал и посмотрел на Клауса. — Ты прав, мне… нам… не стоит сдаваться.

***

Следующее утро застало Йохана и Клауса на Берлинском вокзале. Вокруг суетились люди, спеша к своим родным. Все же был декабрь, рождество не за горами. Однако, Йохан стоя на пероне, погрузившись в себя. Он выставил на продажу квартиру, в которой умерла Сабрина, и голубоглазый словно на яву чувствовал, как в ушах поднимается гулкий треск аппарата в той комнате, гже умерла Сабрина. Ему казалось, будто на яву он видет ее бледное, мертвое лицо. Клаус, что стоял рядом в теплом пальто, подошел ближе, подавляя в себе желание обнять, а потому просто положил руку на плечо друга. Йохан вздрогнул, навождение пропало. Клаус, единственный, кто у него остался, и Йохан был благодарен, что тот помогал ему не сойти с ума окончательно, заразил его идеей, что «нужно боротся не смотря не на что». Все это засело в голове Шрейка, и он действительно был благодарен. Хотя, не смотря на то, что он не верил в успех, но сдаться сейчас — значило признать, что Клаус со своим наивным оптимизмом прав, а он, Йохан, со своей пророческой тоской — ошибался, ему так бы хотелось верить, но нужно иметь силы, и, главное, возможноть проверить все лично. Потому, когда Клаус сказал, что договорился с лабораторией, позвонив ему утром, он немедленно направился на берлинский вокзал, чтобы отправиться в Гамбург. Тут они встретелись. — Йохан… тебе бы стоило одеться потеплее… В Гамбурге достаточно холодно, — произнес мужчина, убирая руку с плеча Шрейка. Шатен посмотрел на блондина и покачал головой. — Клаус… я практически перестал выходить из квартиры еще летом, когда меня выкинули отовсюду. Так что как-то было плевать на одежду и иже с ним. — Произнес Шрейк шмыгнув носом, ожидая, когда поезд подойдет. Он был одет в легкую весеннюю куртку. Клаус вздохнул и сняв с себя пальто накинул его на плечи друга. Йохан поднял левую бровь смотря на друга как на идиота, а тот развел руками и невинно улыбнулся. — Ты похож на скелет Йохан, а я в отличие от тебя хорош собой и смогу потерпеть пару минут. — Клаус улыбнулся, смотря на Йохана, который ничего не ответил, но в пальто укутался. Клаус был рад, может быть, они смогут, сблизиться? От раздумий Клауса отвлек поезд, который подъехал, и друзья отправились в Гамбург. Шрейк отказался от идеи Клауса жить у того на квартире, которую Веберу выдал научный иститут. Йохан сказал, что ему просто нужна лаборатория и доступ ко всем интересующим его реагентам. Лаборатория встретила Йохана стерильным холодом, который гармонировал с его холодом внутри. Клаус шел рядом, неся сумку друга (ибо нефиг этому полу-трупу таскать тяжести, хотя сумка была легкой) которую отобрал, отшучиваясь. Пока они шли по коридорам к отдельной комнате в лаборатории, коллеги по научному цеху избегали смотреть на Шрейка, хотя здаровались с Клаусом. Для тех, кто работал тут, Йохан был прокаженным, психом, что кричал на каждом углу о смерти их вида, они были наслышаны о его апокалиптических предсказаниях, и все крутили пальцами у виска, даже если и есть смертность, то она в пределах погрешности, учитывая населения планеты. Техники, которых он встречал, наоборот, здоровались сдержанно, но с меньшей долей скепсиса, чем непосредственные генетики, Клаус не обманул, ему дали то, за чем он приехал: уголок с доступом к закрытым базам данных — геномным картам сотен тысяч людей. Именно к той самой масштабной выборке, которой ему не хватало, когда его осмеяли. Клаус положил сумку на стул и принес раскладушку, заявляя другу, что он будет приходить каждый день, Йохан был не против, ведь приходя, Вебер притаскивал еду, ну и новости, который были не очень утешительные, по крайней мере для Йохана. Йохан можно сказать законсервировал себя в этой небольшой комнате, скрывшись ото всех, кроме Клауса. Он не выходил из своей комнаты семь дней, спал небольшими урывками на той самой раскладушке. Клаус заходил каждый день, и в свободное от своей работы время помогал Йохану, и его помощь была кстати. Клаус вообще стал этакой тенью, которая постоянно была рядом, потому что Шрейк проваливался в рабочий процесс так глубоко, что в чувство его приводил именно Клаус. Воздух наполнялся запахом старого, засохшего кофе, пота и сигарет, которые Йохан исправно курил прямо в вытяжку, дабы не сработала система пожаротушения. Экран компьютера пылал циферблатами статистики, он искал не подтверждение своей теории — он отчаянно, как утопающий, искал дно, за которое можно было бы зацепиться, чтобы опровергнуть ее, найти хотя бы одну чертову ошибку, любую ошибку, дабы опровергнуть свои же теории. Однако, дна не было. Данные были безжалостны. Шрайк видел, как вредные мутации, которые при помощи вируса становились сильнее и убивали носителя. Медицина, которая пыталась спасти людей от СПИДА или ВИЧ, делали то, что еще сильнее убивало человека, а общая тенденция к вырождению генома человека добавляла плохих событий. Йохан изучая вирус, все-таки приходил к выводу, который был для него странным, но очень страшным, вирус был искуственно усовершенствован, вирус хранил в себе странные нуклиотиды, которых раньше Йохан не видел, даже в крови Сабрины они были немногочислены. Шрейк ощутил гнев не только на человечество в целом, что из-за отсутствия отбора генов человечество вырождалось, так и сами люди горели желанием убить друг друга, и вот — вирус, который уничтожит их. На восьмой день, на рассвете Йохан откинулся на спинку стула. Перед ним на мониторе была итоговая симуляция. Кривая распространения вируса скакнула вверх, начиная действовать на других людей иными способами, все говорило о том, что дикий и достаточно безобидный вирус, который был действительно статистической погрешностью, был взращен в боевое оружие, и скорее всего был направлен на сокращения населения в странах третьего мира, а вон оно как, вирус из-за мутагенеза мутировал слишком быстро, и вот что по итогу вышло. Сабрина… она скорее всего погибла от первых этераций вируса. Он подошел к окну, которое в комнате было одно, взглянув на город в котором люди спешили на работу, строили планы, они не знали, что многие из них уже могут быть носителями вируса. В дверь постучали. Йохан не обернулся. Вошел Клаус, его лицо было мрачным, словно он тоже потерпел сокрушительную неудачу в своих исследованиях. — Ну что? Нашел свое опровержение? — спросил он без предисловий, опираясь о стол и заглядывая в компьютер. — Нет, — тихо ответил Йохан. — Нашел эпитафию нашего конца, причем, написанную нами же. В этот момент дверь распахнулась снова. В лабораторию вошел незнакомец — высокий, с безупречной осанкой, в дорогом пальто, черные как смола волосы были уложены гелем. Его взгляд карьих, почти черных глаз, был тяжелым и оценивающим. За ним робко жался молодой лаборант с бумагами, а Клаус скрестив руки на груди стоял полубоком. — Доктор Йохан Шрайк? — произнес незнакомец. Его голос был низким и властным. — Меня зовут Ерген фон Хаус. Я представляю фонд, который интересуется вашими… тревожными выводами. Мы прочитали ваши ранние работы. И считаем, что вашим исследованиям необходима серьезная поддержка. Йохан медленно повернулся. Его глаза, красные от бессонницы, встретились с холодным взглядом фон Хауса. В воздухе повисло напряжение, от чего Клаус все же подошел к другу, и встал рядом сним. От того, что рядом появлися друг Йохан вздохнул с облегчением, отвечая. — Ваш фонд опоздал, герр Хаус, — цинично усмехнулся Йохан. — Выводы уже сделаны. Человечество как биологический вид обречено. Процесс необратим, и я бы хотел передать привет всем тем ублюдкам, которые сами сделали это нечто! Вы вообще представляете себе, каким безолаберным человеком надо быть, чтобы рекомбинация генетической структуры вируса привышала бы 200%?! В такой ситуации наш вид обречен. — Обратимое и необратимое, все это вопрос ресурсов и воли, доктор, — парировал Ерген, его губы тронула чуть заметная улыбка. Он обвел взглядом заваленную распечатками лабораторию, остановившись на Клаусе, который молча наблюдал за разговором, будто бы прикрывая собой Йохана. — Мне кажется, вы с коллегой исчерпали личные возможности. Позвольте мне предоставить вам новые. Позвольте мне помочь вам не хоронить вид, а… переоснастить его, или спасти, тут все зависит от вас. Йохан и Клаус переглянулись. Впервые за долгие дни в глазах Йохана, помимо усталости и отчаяния, мелькнула искра чего-то нового, возможно это была надежда, ведь Йохан знал, насколько этот пронырлевый Ерген богат, а еще тот был слишком помешан на будущем и что самое главное новым витком развития человека. Йохан был в целом непротив, он считал, что он сможет справиться со всем, что ему готовит этот сраный мир. Если человек сам себя захотел уничтожить, он будет полицейским, который его остановит. — И если я согласен, что вы предлагаете? — поинтересовался Йохан, смотря на Ергена, который хмыкнул и взяв у стоящего позади себя лаборанта планшет показал изображение двум друзьям. — Это комплекс Вальгалла, на который я потратил 5 миллиардов долларов, плюс еще полтора на то, чтобы собрать генетиков со всего мира, закупив такое количество реагентов для эксперементов, что вам бы хватило на три жизни. — И вы хотите?.. — Не глупите, герр Йохан, вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать. Ваш ум и ваши способности, я хочу чтобы вы возглавили комплекс Вальгалла и стали тем, кто спасет всех нас. Вы согласны? — Ерген прищурился, как зверь, который загнал свою добычу. Вообще фон Хаус был очень проницательным, и тут же заметил в этом молодом, хоть и измученном парнишке того, кто сможет воплатить его мечту о новом этапе жизни людей. Клаус посмотрел на Йохана, и увидел, как в голубых глазах снова появился огонь. — Я согласен, герр Хаус. Ерген на это улыбнулся хищно, а после без слов покинул их. Лаборант который тут же протянул Йохану документ, в котором Ерген декларировал, что комплекс Вальгалла переходит под управление главного ученого Йохана Шрайка.

***

Он ушёл из Гамбургской лаборатории, доказав себе, что вирус «Афродита» рукотворен и что он будет убивать постепенно, пока человечество не вымрет окончательно. Йохан все же приехал к Клаусу, дабы привести себя в порядок. По документу что ему оставил Ерген, Йохан должен был отправиться на научный совет, предоставив им свою работу. Клаус был рядом, и в очередной раз помог. На следующий день, строгий и холодный Йохан читал для научного совета свой доклад о вирусе, который он назвал «Афродита» это аутоиммунный патоген, который был приобразован в боевой патоген с наивысшей мутагенностью из всех патогенов, которое знает человечество. Клаус тоже читал результаты и он был в шоке от того, кто мог создать такой патоген, который в перспективе истребит все человечество! После выступления Йохан увидел другую картину, люди в коммисии молчаливо кивали, их усталые и боязливые глаза говорили обо всем. Постарался Ерген, в этом шатен был уверен. Однако, научный совет вернул только статус ученого, но не поддержку, что совет может сделать? Они часть Европейской цивилизации, сказать о том, что человечеству угражает вирус, который уничтожает всех на своем пути, и что нужно искать решение, будет значить то же самое, что поджечь фитиль пороховой бочки на складе снарядов. Они не спорили, признавали долю правды в словах молодого ума, но признать публично — значило обрушить хрупкий мир всего спящего в неведение человечества, разрушить их замки из песка о том, что медицина сможет спасти их. В кармане пальто жгло визитку, которую оставил Ерген фон Хаус. Фонд «Прогресс». Комплекс Вальгалла, куда нужно было отправиться по тому же документу через месяц, когда посление приготовления будут готовы.

***

Йохан сидел на диване, подогнув ноги под себя, читая исследования. Он жил уже неделю у Клауса, который редко появлялся в квартире, хотя когда тут начал жить Йохан он старался каждый день бывать дома. Йохан читая исследования прибывал в плену какой-то тянущей безысходности, словно время утекало сквозь пальцы, томительное ожидание, которое его нервировало. Спасал ситуацию только Клаус, который постоянно пытался пошутить, готовил, когда был дома и в целом держал Йохана в тонусе. За это голубоглазый был очень благодарен другу. Так и сейчас он отложил документ со своим же исследованием и посмотрел на телефон. Он уже списывался с подчиненным Ергена, который и инструктировал его по поводу завершенности комплекса и всех проволочек с документами. Йохан нашел информацию о том, что Ерген фон Хаус со своим фондом Прогресс спонсировал националистические партии внутри Германии, да и его взгляды были не совсем уж демократическими, хотя Йохан не был политиком, но все же риторика Фон Хауса была очень беспокоющей. — Йохааан! Я пришел! — Раздался громкий голос Клауса, от которого Йохан даже взрогнул. Парень вышел в коридор, увидев как Вебер снимая ботинки поправляет свои короткие волосы перед зеркалом. Вообще Йохан только сейчас (да, это капец как долго до него доходило) понял, что Клаус выше него на голову, да и спортивнее Вебер, и красавчик в целом, почему тот себе еще девушку не нашел? Хотя… ситуация не подходящая. Йохан посмотрел на себя в то же зеркало, когда Клаус с улыбочкой до ушей нырнул на кухню, Йохан стал немного лучше выглядеть, волосы которые отрасли сейчас были чистыми и спадали до плеч, острые черты лица предавали ему немного грозный вид, немного большая нижняя губа по сравнению с верхней, прямой нос, синяки под глазами и общая бледность и в некоторой степени хрупкость. Курить Йохан не переставал а потому то он и выглядел как смерть, хотя сейчас все было получше. Йохан вздохнул и направился на кухню, там уже во всю шипела рыба на сковородке. Клаус что-то себе бормотал под нос. — Что слышно наверху? — Тихо спросил Йохан, садясь на стул и подперая голову рукой. Клаус на вопрос хмыкнул. — Число больных выросло на 4% и это только по Германии, источник начала распространения «Афродиты» пока неизвестен, но по данным Интерпола которые я изволил прочитать, могу сказать точно, это деятельность либо Японцев, либо Англичан, ну либо Американцев. Я больше склонен к последнему, потому что первая вспышка началась в Колорадо, а потом потекла ручейками по странам центральной и юнжой Америки. Поначалу патоген удерживался врачебными действиями, потому что «Афродиту» считали СПИДОМ в новой форме, не более, ну так вот и получилось, что вирус по итогу мутировал еще сильнее. Йохан кивнул, рассматривая спину друга, который говорил дальше о том, что Европейский союз начинает закрывать границы и вводить в некоторых регионах чрезвычайное положение. На это Шрейк тоже пожал плечами, вирус уже свирепствует, и непонятно сколько конкретно людей уже болеет. Однако, несмотря на это все меры достаточно мягкие и как бы такое уже бывало со свиным гриппом в начала 21 века, так что люди не обращают на это внимание. В конечном итоге Шрейк просто забил и отдался течению жизни, посвятив себя отдыху вместе с Клаусом, который заявил, что не кинет друга и пойдет с ним в огонь и воду. Так ближе к концу оговоренного срока в документе друзья поехали в Баварию, слушая в поезде сообщения, робкие потуги, но без паники, скупые сводки о неизвестном патогене с высокой летальностью, затем — оглушительная деталь, что поразила всех, но не Йохана, он знал об этом с самого начала: болезнь изберательно атаковала женщин, сначала старых дам, потом девочек-подростков, мододых девушек, а в конце и женщин репродуктивного возраста. Вирус заставлял имунную систему убивать носителя, вирус получил название «Афродита», красивое имя богини с исходом всего человечества. Смерть наступала за три-четыре дня, после заражения и инкубационного периода в неделю.

***

Комплекс «Вальгалла» еще пах свежей краской и неким подобием надежды, Йохан был рад, что Ерген так постарался, что федеральное правительство в кратчайшие сроки смогло предоставить им лабораторию. Из разговора с Ергеном, Йохан узнал, что данный комплекс с четырьмя уровнями безопасности строился уже давно на деньги фонда «Прогресс», а Йохан лишь добавил последний штрих своими наработками по поводу устройства комплекса. Здесь, по словам Йохана и надеждам всего человечества должна родится панацея, а идущий рядом с ним Клаус хмыкнул от слов друга, но соглашаясь кивал. Они прошли в лабораторию, одевшись соответственно. По комплексу сновали туда-сюда люди, охрана была почтительной и ее было много. В итоге Клаус и Йохан прошли с ассистеном в помещение с резервуарами, столами, разной аппаратурой. — Шрайк, как тебе? Впечатляет наша скорость? Я уже говорил, сколько средств потратил на это, — голос Ергена фон Хауса, раздавшийся из громкоговорителя, из-за стекла, был ровным, но в нем чувствовалось удовлетворение собственника, наблюдающего за удачной инвестицией, по крайней мере он сам старался так думать, чтобы не впасть в отчаяние, которое царило в мире. Он не заходил внутрь, соблюдая протокол, но его властный взгляд скользил по блестящему оборудованию. Клаус хмыкнул, смотря, как Йохан не отвечая на слова подходит к микроскопу, осмотривая его, на слова Ергена, мужчина только кивнул. Лаборант который находился тут же с черными густыми волосами, наблюдал за Йоханом с таким амбициозно-благоговейным взглядом, что Клаус только фыркнул, не любил Вебер видеть, как его любимого друга вот так обхаживают взглядом. — Кстати, познакомьтесь с вашим ассистентом и одном из первыз ученых, который согласился тут работать, зовут его Юлиус Штрайхер, 24 года, только закончил Гановерский университет, так что, думаю, он будет хорошим работником. — Юлиус тут же кивнул, показывая, что он готов работать. — Благодарю, герр Хаус, — протянул Йохан, отходя от приборов, осматривая комнату. В любом случае, лаборатория и комплекс в целом были большими, что говорило о намерениях Ергена бороться за будущее человечества. Клаус прошел к Юлиусу, беря у того из рук планшет с данными, в котором говорилось о том, что в комплекс уже доставили около 300 больных, которые сейчас содержасиль в изолированных боксах внутри лаборатории. Йохан же глянул на стекло, за которым стоял Ерген, а потом приняв планшет из рук друга, стал листать документы, хмурясь. — В общем, все в вашем распоряжении, господа ученые, надеюсь, вы порадуете меня результатом. Финансирование будет удвоено к концу квартала, так что, удачи господа. Да поможет нам прогресс. — Произнес фон Хаус, после чего в сопровождение своих наемников ушел, а Юлиус поправив халат, посмотрел на двух друзей. — Мы будем создавать вакцину, герр Шрайк, герр Вебер? — Спросил он, и в его голосе звучала неподдельная вера и желание работать до победного конца. Йохан встретился с карьим взглядом Клауса, который неопределенно кивнул ему, и Шрайк хмыкнул. — Мы должны создать то, что обязаны, — уклончиво ответил Шрайк. — Пока что наша задача полное изучения потогена и выявление тех аспектов которые мы можем ослабить и по крайней мере замедлить распространение вируса. В ту ночь им казалось, что будущее еще можно спасти старыми, добрыми методами. Они могли считаться богами в своей стеклянной башне, державшими на кончиках пипеток жизнь миллионов, и Йохан наивно предполагал, что он сможет добиться успеха. Хотя на первых этапах с таким колличеством ученых и персонала все пошло быстро. Клаус став правой рукой Йохана стал работать в удвоенном режиме, как в прочем и все остальные. Пока они изучая умирающих людей выявляли новые и новые мутации, мир постепенно стал понимать, что происходит что-то ужасное.

Несколько лет спустя

Иллюзия контроля рассыпалась, как песочный замок перед приливом. «Афродита» оказалась не врагом, с которым можно было бы легко бороться, да даже просто отсрочить нападение, этот проклятый вирус был словно стихия. Он мутировал с чудовищной скоростью: путь передачи со слизистой сменился на более коварный — контактный и, что самое ужасное, водный. Патоген научился выживать в системах водоснабжения, превращая каждый глоток воды из-под крана в лотерею со смертельным исходом. Комплекс перешел на внутреннее потребление, Йохан распорядился сделать скважины внутри двора лаборатории, а Клаус заведовал тем, чтобы все тела, которые после эксперементов становились рассадниками патогена, сжигали в крематории, комплекс полностью был отрезан от мира, в него поставаляли еду, и то в основном консервированную, сделанную несколько лет назад, дабы минимизировать любые проявления патогена. Ученые перешли на спартанские условия, лишь раз в несколько месяцев ученые, что не могли терпеть замкнутость и работу на износ, уходили из комплекса, а их место занимали проверенные десятки раз лаборанты, постепенно, колличество старых ученых становилось меньше, молодые парни от 23 до 27 лет занимали их места. Клаус получал сведения от начальника охраны, что страны в Африке уже охватила паника, а другие государства переходят на повышенный контроль. Начинались новые кофликты. Женское население было объявлено непрекасаемым, за ними следили вдвойне усерднее, но случаи когда военные правительств устраивали зачистки увеличивались с каждым днем. Вода, которую использовали с очесных сооружений не всегда была безопасной, а потому иногда человек с ранками на руках, помывший руки, мог заразиться. Покупая овощи, промытые зараженной водой, кофе в кафе. Мир постепенно погружался в пароноидальный страх перед обыденностью. Маски и перчатки за пределами лабораторных комплексов вошли в обиход на постоянной основе, а доверие к ближнему стало чем то вроде роскоши. Клаус вошел в кабинет Йохана, который сидел за столом, забравшись пальцами в волосы, сжимая их, чуть ли не выдерая, он был в отчаянье, последние испытания были провальными, даже в стирильных условиях четвертого уровня, патоген менялся, он рекомбенировал сам себя, используя простейшие организмы, что обитали в стирильной обстановке. Клаус прокашлялся, смотря на друга. Мужчина был слишком измотан, он смотрел на друго виновато и… устало. — Йохан, мне позвонил отец, моя мать умерла, а сестра находится на грани смерти, прости за мое бегство, но, я хочу попытаться лично спасать людей, хотя бы отсрочить неизбежное — Произнес Клаус, опуская голову. Ему было тяжело это говорить своему объекту воздыханий, однако, сестра которая была лучиком света в их семье, сейчас умирала и он хотел побыть с ней хотя бы в последние дни ее жизни. Йохан услышав это поднял свой нечитаемый взгляд. Клаус был с ним всегда, даже не смотря на их сору из-за смерти Сабрины. Йохан ощущал как его начинает переполнять ярость, бессилие и апатия. На фоне последних неудачь во время создания вакцины, Шрайк не выдержал. — Ты… ты хочешь сбежать?! Вот так просто? Просто оставить то, чем мы тут занимаемся. Посмотри как стараются эти парни, что не щадят себя тут! Ты же решил променять свой гений на то, чтобы умереть где-то там?! — Рыкнул Йохан, сбрасывая со стола пачки отбракованных исследований. Клаус ощутил, что в нем тоже нарастает гнев. Из-за изаляции, постоянных переработок, он тоже не мог контралировать себя. — Ты сам знаешь! В отличие от тебя, у меня есть о ком заботиться! — После этих слов Клаус осекся, прикрыв рот рукой, он не хотел говорить этого, но из-за усталости и переработок вышел из себя. Йохан посмотрел на друга горько, после чего закурил, и отвернулся в кресле от него, смотря через окно на догорающий закат. — Тогда иди… если ты так решил, я не буду тебя держать, но если ты заразишься и умрешь… Я тебя не прощу, понял? И ты не прав, у меня есть кого защищать — людей этой страны, мира, и самое главное тебя, идиот, последнего кто остался у меня… — Йохан опутстил голову, остервенело втягивая сигарету, он не поворачивался, чтобы не показывать, что его глаза были наполенны не пролитыми слезами. Клаус хотел было подойти, но остановился, сжимая руки в кулаки. Его так сильно разрывали противоречия: он хочет остаться, но его семья умирала, и он не мог оставить отца одного. Закусив губу до крови Клаус сделал свой выбор, он подошел к столу бесшумно, слыша сдерживаемые всхлипы со стороны Йохана. Клаус было остановился от того, чтобы положить листок, но сильнее прокусив губу все же положил его, отходя назад. Карие глаза смотрела на руку которая свисала с кресла и подрагивала. Вебер выдохнул устало и обреченно, после чего вышел из кабинета. Как только дверь закрылась, Шрайк вскочил с кресла и со всей силы ударил по столу, скидывая оставшиеся документы. Подойдя к стенному шкафу, он вынул оттуда бутылку с виски и открыл ее. Он никогда не пил ничего крепкого, но сейчас на душе было так паршиво, что Йохан опрокинул треть бутылки одним залпом, падая обратно в кресло и закуривая. — Идиот… какой же ты идиот… — Шептал Йохан, откидывая голову на спинку кресла, закрывая глаза. Клаус же попрощался со своим отделом, в котором работал француз Шарль Фуше, молодой паренек, который настолько сильно восхищался работами и деятельностью Йохана Шрайка, что можно было подумать, что Шарль фанатик, хотя тот скорее походил на милого студента из тех самых фильмов. Невысокий, с капной каштановых волос, которые были частенько завязаны в небрежный пучок, милое лицо с пухлыми губами и чуть вздернутым носиком и яркие зеленые глаза, прям удивительно яркие, что иногда заставляло Клауса задумываться, а не носил ли Шарль Фуше линзы, но оказывается что нет. Его часто называли «куколкой», хотя Шарль на это фыркал и шипел, приводя аргументы о том, что ученые в первую очередь ученые, а не тупые школьники которые впервые услышали слово «многочлен». Шарль подошел к наставнику и посмотрел на него, спрашивая о том, куда тот направляется и по его обеспокоенному голосу Клаус понял, что тот переживает скорее за Йохана, чем за него. Потрепав волосы парнишки Вебер сказал, что у него семейные дела, так он и покинул комплекс.

***

Клаус прибыл в свой город Людвигсхафен-ам-Райн, который сейчас напоминал декорации к фильму про апокалипсис, чем милый город, в котором он родился. Город встретил Клауса молчанием, прерываемым воем сирен и звука самолетов и вертолетов. Воздух, который он помнил свежим с легкой рябью от Рейна, теперь был тяжелым и густым. В нем витал едкий коктейль из запаха гари, хлорки и чего-то сладковато-гнилостного, это точно был запаха неубранных тел. Город, когда-то аккуратный и индустриальный, теперь напоминал раскрытый гнойник. Улицы, по которым он ехал на старом, но надеждном джипе, который предоставили люди из фонда Прогресс, были почти пусты. «Почти» — потому что движение все же было, это брошенные машины, перекрывавшие перекрестки, стоящие аккуратно и как попало, словно скелеты исполинских насекомых, и, конечно, люди. Их было не много, кто-то бежал домой в респираторе, кто-то сидел и кажется уже умирал, другие двигались медленно, сгорбленно, закутанные в несколько слоев одежды, маски и самодельные защитные очки. Взгляды из-под капюшонов были пустыми, остекленевшими уже от болезни. На многих — характерные для поздних стадий «Афродиты» темные кровоподтеки вокруг глаз, будто они не спали годами, и сухой, надрывный кашель, сотрясающий тела. Клаус смотрел на них, поправляя свою маску, воздушно-капельным путем болезнь не передавалась, но вот дышать запахом гари он не хотел. Однако, главными хозяевами улиц были теперь не жители, на каждом углу, у каждого уцелевшего магазина или аптеки стояли блокпосты. Бронетехника с дулами пулеметов, направленными в сторону города, а не от него. Солдаты Бундесвера и полиция в полном антихемическом снаряжении, с автоматами наизготовку. Клаус знал дерективы — контроль и недопущение распространения заразы. Сквозь респираторы и маски их голоса звучали механически, отдавая приказы людям, у которых они проверяли документы и проводили «Санитарный досмотр». Те, кто проявлял открытые симптомы болезни уводили люди в противочумных костюмах. Клаус остановился у блокпоста, который вел в его район и вышел из машины. Он подошел к солдату в ОЗК, который потел и выглядел крайне недовольным. Протянув свои документы военный показал своим ребятам проверить машину. — Цель визита в серый район? — прогнусавил сквозь противогаз боец. — Эм… к семье… у меня отец тут… с сетрой. А что за серый район? — Спросил Клаус поправляя ворот своего пальто. — Серый — значит зачищен и там остались только зараженные, мы в тех районах не ходим, потому, герр… — Военный поднес паспорт к окуляру противогаза. — Вебер, прошу вас соблюдать карантин, когда покинете район. — Я вас по… — Не успел Клаус договорить, как в соседней очереди досмотра один мужчина завизжал, что не хочет он в карантин, попытавшись сбежать, военный просто выстрелил ему в спину, и крикнул чтобы труп убрали. Клаус сглотнул и получив документы поехал в своей район. Повсюду был дым, он стелился низко над крышами, вырывался из-за высоких заборов бывших заводских территорий и футбольных полей. Это горели не здания. Это работали полевые крематории. Клаус видел, как к одному такому месту, огороженному колючей проволокой, подъезжал серый грузовик ИРК — Института Роберта Коха. Из него, словно дрова, выгружали тела, завернутые в черный пластик. Люди в костюмах биологической защиты, похожие на инопланетян, деловито и безэмоционально переносили этот груз к жерлу печи. Другой отряд таких же «скафандров» работал прямо на улицах, вытаскивая из брошенных квартир и подъездов тех, кто не дожил до приезда грузовика. Зрелище было сюрреалистичным и леденящим душу: в некогда ухоженном немецком городе фигуры в белом, призрачные и безликие, занимались похоронами целой цивилизации под аккомпанемент сирен и отрывистых команд военных. Родной район Клауса был тих и мертв. На окнах многих домов висели черные шторы или были вывешены куски красной ткани — новый знак беды, означавший, что в доме есть больные или мертвые, и таких домов было большинство, даже целые подьезды были заварены сваркой и помечаны черным крестом — современный могильник. Ветер гонял по асфальту обрывки газет с заголовками о «мерах сдерживания» и мусор, который уже давно никто не убирал. Клаус считал, что это был конец того привычного мира, в котором они жили, а если бы его друга тогда послушали? Вебер опустил голову на руль, когда остановился у одного из домов с белым крестом. Как только Вебер покинул машину к нему навстречу вышел отец Фридрих Вебер, который был одет в обычную маску, но по состоянию его лица можно было понять, что он уже тоже заразился. Клаус протянул руку, показывая отцу, что объятия невозможны и Фридрих понимающе кивнул. — Привет… Сынок, как видишь… Я тоже уже подхватил заразу… Матушка твоя… умерла 5 дней назад, говорил я дуре… чтобы не набирала воду из-под крана… а она… Теперь вот… Анджелика умирает. Клаус сжал челюсть, после чего кинул отцу и проходя к машине сам одел противочумный костюм, ибо он должен был находится с семьей, особенно сейчас. Отец по этому поводу ничего не сказал, и они вошли в дом. Поднимаясь в комнату сестры Клаус уже знал, что там будет, и так не желал этого видеть. Анджелика лежала неподвижно, превратившись в бледный призрак самой себя, ее когда-то полные щеки впали, обтянув скулы кожей цвета мутного воска. Темные, почти фиолетовые кровоподтеки, похожие на синяки, расползались от уголков глаз, так же покрывая шею со вздутыми лимфоузлыми. Каждый вдох давался ей с тихим, булькающим хрипом, наполняя комнату сладковато-гнилостным запахом, который не перебивали даже медикаменты. Ее глаза, тусклые и остекленевшие, смотрели в потолок, не видя ничего, лишь когда Клаус взял ее иссохшую, горячую руку, в них мелькнула смутная, безмолвная искра узнавания — последний проблеск уходящего сознания. Ее тело, изможденное до состояния скелета, обтянутого пергаментного цвета кожей, уже почти не принадлежало ей, медленно пожираемое изнутри вышедшей из-под контроля собственной иммунной системой. Клаус закрыл на секунду глаза, как бы он хотел, чтобы все это был сон. Его костюм не был таким громоздким как у членов ИРК, так что он аккуратно сел на кровать, погладив сестру по волосам. Девушка одними губами пыталась что-то прошептать, но Клаус ей не дал, прикрыв ее рот своей рукой. — Не нужно, я понимаю… но я не мог оставить вас… — На эти слова девушка закрыла свои глаза и отвернулась, она до последнего надеялась, что тот не приедет, оставшись в безопасности, но этот балбес оказался тут. Она с трудом, последними силами подняла руку и погладила брата по плечу, молясь, чтобы тот остался жив. Через пару часов Анджелики не стало. — Уходи Клаус. — Хрипло сказал отец, беря на руки мертвую дочь. Сын не мог понять выражение лица отца, он отнес девушку в родительскую комнату, где лежал черный мешок. Клаус широко открыл глаза, что отец собрался делать?! — Я… не уйду. Тебя ведь могут спасти, отправить в карантин! Там стабилизируют, лекарство уже ищут! — Чуть ли не кричал Клаус, отец же на это вынул пистолет и нацелил его на сына. — Я сказал… уходи. Ты должен остаться жить… понял меня?! Я же не смогу жить без них. Ты уехал на учебу и жил вдали от нас, у тебя есть жизнь и я уверен есть кого нужно защищать. Я сглупил отправив тебе сообщение. А теперь… уходи! Отец выстрелил в потолок и Клаус вздрогнув, все же пошел на выход. Как только сын покинул дом, раздался выстрел, а Клаус закрыл глаза, сжимая до боли пальцы в кулах. В костюме становилось очень жарко и тяжело дышать, по щекам текли слезы. Он не смог, ничего. Как же он теперь понимает… Йохана. Однако, мужчина сел в машину и поехал в больницу Святой Марии, чтобы там помогать тем, кто не может ничего сделать. Около больницы стояли военные Бундесвера, все в ОЗК, когда Клаус показал свои документы и сказал, что будет тут помогать, военные обрадовались. Вебер получил статус главы больницы, потому что прошлая глава умерла два дня назад. Больница Святой Марии, некогда образец немецкого порядка и медицинской эффективности, теперь напоминала переполненный морг, где смерть опережала документацию. Здание, построенное в конце XIX века, с высокими потолками и длинными коридорами, выложенными кафелем цвета выцветшего мха, было рассчитано на триста коек. Сейчас здесь находилось более тысячи человек, и это число росло с каждым часом. Главный вход был забаррикадирован мешками с песком и противотанковыми ежами. Патруль Бундесвера в полном ОЗК пропускал только транспортировочные группы и персонал. Вместо привычной таблички с названием больницы на фасаде висел огромный баннер, наспех нарисованный на простыне: «Зона карантина №7. Вход только для персонала категории А». Окна нижних этажей были заколочены фанерой, на многих — те же зловещие черные или красные метки. Внутри царил специфический запах — густая смесь хлорки, формалина, пота, мочи и того сладковато-гнилостного запаха разлагающихся тел, который стал визитной карточкой «Афродиты». Освещение работало аварийное, потому длинные коридоры тонули в полумраке, прерываемом редкими люминесцентными лампами, мерцающими как в дешевом фильме ужасов. Электричество подавалось по расписанию из-за перебоев в работе электростанции на которой не хватало работников и из-за мародеров и бандитов, четыре часа утром, три вечером. В остальное время полагались на фонари и свечи, что добавляло сюрреалистичности и без того адской картине. В холле и приемной был создан сортировочный пункт, тут прямо на полу, застеленном одеждой прибывших, старыми простынями, даже казетами и клеенками, лежали вповалку только что прибывшие. Медсестры быстро бегали от одного к другому, ставя три вида меток прямо на лбы: Красный крестик это терминальная стадия, их отправляли умирать либо в боксы, либо в морг, желтый, люди со средней тяжестью, и им давали возможность лежать в палатах, и зеленые в основном те, кто только заразился. Большинство получали красную метку. В бывших палаты на 2-4 человека сейчас вмещали по 15-20. Койки стояли вплотную, между ними на полу лежали люди на одеялах, матрасах, даже на картоне. Не хватало не только мест, не хватало постельного белья, подушек, посуды. Родственники, которым разрешили остаться (те, кто был здоров или скрывал симптомы), помогали медсестрам, которых итак осталось мало. Операционные и процедурные были превращены в импровизированные лаборатории и зоны для самых тяжелых. Оборудование работало на износ, запасных частей не было. Дефицит всего от шприцев, капельниц, перчаток, масок до медикаментов. Антибиотики, которые иногда помогали сдерживать вторичные инфекции, были на вес золота и распределялись по строжайшим квотам. Морг был переполнен, тела складывали штабелями, обернутые в черный пластик, и ждали отправки в полевые крематории, военные вместе с ИРК приезжали раз в 2-3 часа. В подвале организовали «тихую зону» — место, куда переносили тех, чья агония была особенно мучительной или кто уже не подавал признаков сознания. Там было темно, холодно и тихо, если не считать хрипов. Клаус в первые часы организовал что-то по типу совета из оставшихся заведующих отделениями. Персонал был на грани коллапса. Из пятидесяти врачей осталось восемнадцать. Из двухсот медсестер — около семидесяти. Они работали посменно по 12-16 часов, спали урывками в кабинетах на раскладушках. Их лица были серыми от усталости, глаза пустыми, движения — автоматическими. Многие уже проявляли ранние симптомы: покашливание, слабость, но скрывали это, потому что некому было их заменить, ведь те кто помогал не могли в полной мере заменить медсестер. Поскольку вакцины от патогена «Афродита» не было, пытались облегчить симптомы, лекарства выдавали очень строго и по квотам. Велась борьба со вторичными инфекциями такими как, язвы на коже, пневмонии, сепсис. Антибиотики последнего резерва использовались, но вирус, казалось, делал их неэффективными, ускоряя распад иммунной системы. Психологической помощи как таковой не не было. Священники не заходили в «красную зону». Люди умирали в одиночестве, часто в панике или, наоборот, в состоянии полной апатии. Медперсонал, чтобы не сойти с ума, выработал защитную черствость. Клаус ходил по отделениям, пытаясь вдохнуть надежду. Он проверял повязки, поправлял капельницы, говорил тихие слова утешения умирающим. Он видел ту же картину, что у сестры и тех подопотных в комплексе Вальгалла, а это впалые щеки, фиолетовые круги вокруг глаз, кожу, приобретающую оттенок воска или земли. Иногда, глядя в остекленевшие глаза пациента, он словно видел свою сестру, это было тяжело. Клаус вышел ночью на балкон и впервые закурил сигарету, которую он взял у солдата. За день, что он тут провел три медсестры вскрыли вены, один парень повесился в подвале. Это все так отличалось от той собраности, что была в комплексе. Он выдохнул дым и закашлялся от вкуса дыма и выбросил не докурив, нет, он точно не может эту гадость докурить. Тут к нему подошла уставшая медсестра, говоря о том, что закончились капельницы, и Клаус выдохнув пошел за ней. Так продолжалось неделю. Люди гибли, военные и ИРК увозили трупы, сжигая их. Город покрылся пеленой дыма, а больных было все больше и больше. Одним днем он увидел, как военные Бундесвера куда-то собираются, бросая блокпосты, на вопрос к последнему заведующему, тот пожал плечами, сказав, может смена? Смена пришла в лице Командование сил специального назначения (КСК), они в полной ОЗК на бронемашинах прибыли к больнице ночью, пара солдат что добровольно остались в больнице была убита. Спецназ зачищал больницу. Клаус слыша крики и вопли людей выбежал в коридор, видя как спецназ кидает гранаты в палаты. Вирус уже добивал слабых, больных, ослабленных, а теперь еще и военные встали против населения. Клаусу прилетел удар прикладом в лицо, сломав ему нос, кажется, а потом его и трех оставшихся в целом врачей вывели на улицу. Командир спецназа сказал, что Федеральное правительство совместно с советом ЕС приняли директиву о устранение очагов заражения, чтобы предотвратить распространение болезни. Один из врачей выкрикнул в сторону военных, что они ублюдки, за что один из бойцов что стоял рядом прострелил врачу голову. Вебер смотрел на это не веря своим глазам, что это происходило. Командир спецназа сказал, что врачей забирают, но Клаус попытался возразить, потому получил пулю в грудь и упал, истекая кровью. Спецназ ушел, оставив больницу гореть, а шатен подполз к стене, смотря на то, как место, где он пытался хоть кому-то помочь — спалили. Он посмотрел на свою окрававленную ладонь и опустил голову, надеясь, что Йохан сможет простить ему смерть. Перед тем как потерять сознание Клаус услышал вой шин и чьи-то голоса с сильным английским акцентом, он не мог понять, кто это. Да и не важно, он хотел спать.

***

Когда Клаус только покинул комлекс Йохан на следующий же день (после пьянки, ага) позвонил Ергену и настоятельно попросил того последить за парнем. Ерген по военному ответил, что сделает это и к Клаусу были приставлены трое бойцов ЧВК «G4S», которые и нашли раненного Клауса у горящей больницы. Ерген фон Хаус стоял около койки Вебера, которая находилась в Мюнхене, парень впал в кому. Мужчина провел рукой по волосам, после чего посмотрел на свеого секретаря. — Слушай меня внимательно, Йохану сообщи, что его друг погиб, мне не нужно, чтобы этот гений отвлекался от своей прямой обязаности — спасти человечество. — Холодно сказал Ерген, после чего обратился уже к доктору. — А вы доктор, чтобы привели парня в порядок, ясно? Я должен получать сведения о его состояние каждые 6-7 дней. Если придет в себя, вы его удерживаете в больнице до полного восстановления. Вам ясно? — Холодный карий взгляд мужчины впился в доктора, а тот сглатывая, закивал. — Вот и славно. Работайте.

***

Йохан в герметичном отсеке лаборатории для испытания вакцины, услышав от своего ассистента Юлиуса, что у него срочная информация, мужчина покинул отсек и снял с себя защитный костюм, смотря устало на Штрайхера. — Герр Йохан… Пришли сведения, что герр Клаус Вебер… погиб в Людвигсхафене, во время зачистки больницы силами специального назначения. — Йохан посмотрел на ассистента так, словно тот его оскорбил, а потом бросив шлем от костюма и сняв вообще костюм пошел в кабинет, рявкнув, чтобы вакцину проверили на людях. Уже в кабинете Йохан упал в кресло, закрыв лицо руками, тяжело дыша и кашляя от подступающих слез. — Придурок, придурок, ты чертов идиот. — Шептал Йохан, откидываясь в кресле, сжимая между пальцев тлеющую сигарету, на которую упала горючая слезы. — Я же сказал, что не прощу тебя… С этого момента Йохан Шрайк умер. Остался только его двойник, машина из плоти и крови, которая поставила цель и стала работать еще усерднее. Он не хоронил Клауса, даже не собирался покидать комплекс. Этим занялись другие, люди о которых Йохан даже не слышал. Он заперся в главной лаборатории и погрузился в работу с такой исступленной яростью, что это пугало окружающих. Сон, еда, отдых — все это было вычеркнуто. Работа, пока не отключался, еда только когда ему ее практически насильно впихивали. Его можно было представить как реактор, работающий на распаде собственной души и тела. Именно тогда он отмел идею с вакциной. «Не можешь восстановить — создай новое», так он сказал своим подчиненным, которые стали его побаиваться. Именно тогда родился проект «Новый Бог» или «Deus Nova». Йохан стоял в лаборатории, смотря на пробирку с мутной жидкостью, прототип сыворотки, которая должна была не вылечить человека, а пересобрать его, сделать невидимым, невосприимчивым к вирусу. Юлиус будучи ассистентом главного ученго стал еще пристальнее наблюдать за Йоханом не с жалостью или прежней восторженностью, а с холодным, аналитическим интересом. В его глазах предстал не сломанный человек, а фактически чистая сила воли, неограниченную более сантиментами, и потому это его завораживало. Юлиус начал подходить с расчетливыми вопросами, стараясь стать полезным, стать тем, кого Йохан заметит. Но больше всех волновался именно заменивший Клауса на посту главы — Шарль Фуше. Француз с грустными глазами, который смотрел на Йохана с обожанием и теперь — с животным страхом. Шарль видел, как гаснет его кумир. Он тихо подкладывал ему на стол бутерброды, даже пытался насильно кормить, но Йохан его игнорировал. Он пытался брать на себя часть рутинных расчетов, робко предлагая: «Герр Шрайк, я могу это сделать, вам нужно отдохнуть». В ответ он получал лишь ледяное: «Не мешай». Однажды ночью Шарль застал Йохана спящим за клавиатурой в его кабинете, его лицо было мокрым от слез, которые он никогда не признал бы наяву. Шарль не решился его разбудить. Он просто накинул на его плечи плед с диванчика, на котором и спал ученый, и ушел, чувствуя себя беспомощным. Йохан же работал, как заведенный, каждый день, каждый час. Он хоронил свое прошлое, свою боль, своих друзей в километрах распечаток и гигабайтах данных.

***

Комплекс «Вальгалла» спустя два года после «смерти» Клауса больше походил на склеп, чем на научный центр. Воздух был густым от отчаяния и едкого запаха дезинфектанта. На стенах во многих отсеках лаборатории висели графики, где кривые выживаемости подопытных животных упрямо ползли вниз, пересекая роковую красную линию. Эксперементы над трупами людей не давали нужных, положительных результатов. А те подопотные что оставались молили их убить, потом что они не выдерживали психологической нагрузки. Йохан Шрайк стоял перед стеклянной клеткой, внутри которой металось, издавая хриплые звуки, существо, лишь отдаленно напоминавшее примата. Результат 47-й попытки, которая снова была неудачной. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомое лезвие вины вонзается ему в глотку. Он был не богом-творцом, скорее был мальчишкой, который играл с огнем в пороховом погребе корабля под названием человечество. Примат в клетке забился сильнее, и начал блевать собственными органами, а Йохан закурил, наблюдая за этим. — Процент нестабильности запредельный, — его собственный голос прозвучал слишком хрипло, особенно после затяжки. — Сорок пять процентов успеха. Пятьдесят пять это мучительная смерть. — Он кивнул на клетку. — Правительство до сих пор тормозит с возможностью начать эксперементы на людях, чертовы лицемеры, как убивать во имя «спасения» они горазды, а как этические нормы в науки убрать, так не могут. — Йохан говорил хрипло, переодически кашляя, постоянное курение и наплевательское отношение к себе давало свои плоды. — Мы не имеем права медлить, герр Йохан. Население земли уже сократилось с 7,5 миллиардов до 4,1, это слишком быстрое снижение численности. Он обернулся, за ним стояли двое. Слова пренадлежали именно Шарлю, который за два этих года стал чем-то вроде матери терезы, который помогал всем, ну и стал окончательно правой рукой Йохана во многих делах, его глаза, всегда поленные робким восхищением, сейчас были серьезны и не по-юношески тверды, а так же Юлиус Штрайхер, его бессменный ассистент, который часто был рядом, и чья мощная фигура выражала не просто согласие, а готовность к действию. За ними стояли еще десяток молодых ученых и лаборантов. — Люди вымирают, — тихо продолжил Шарль. — Каждый день. Те сорок пять процентов… это ведь шанс? Лучше, чем ноль… Если мы не сможем провести эксперемент на людях… то у нас не будет больше шансов — Это русская рулетка с барабаном в котором из 6 отсеков 5 патронов! — выдохнул дым Йохан, с хрипотцой продолжая. — Я не могу… я не буду убивать вас своих сотрудников. Я ненавижу этику, но если вы умрете, вы все, то я не смогу в одиночку проводить исследования! Вы все живые и молодые, я не могу поступить так. Вы вообще видели результаты вскрытия?! — Мы видели, — твердо ответил Юлиус. Его низкий голос не дрожал. — И мы видели ту обезьяну из 12-й попытки, ту, что выжила. Она сильна, быстра, здорова. Ее потомство… живое и нормально, не смотря на то, что примат был изменен координально, его жизненные показатели удивительны. — Он сделал шаг вперед. — Вы боитесь наших трупов на своей совести, а мы боимся трупа всего человечества на совести всех нас. Йохан стиснул сигарету в зубах. Он ненавидел все запреты на исседования, вся эта этика, что чтили его коллеги, но он боялся остаться один на один с вирусом. Однако, он смотрел на людей которые уже столько лет жили под его парадигмой мышления, и он видел как они менялись, впитывая как губки его отношение и его идеалы в науке. В лаборатории осталось не так много ученых, около сотни, и если результат на людях окажется провальным, он погубит жизни людей которым доверяет, однако, что весит больше, жизнь сотни или шанс на жизнь для вида? — Я первый, — сказал Шарль, и его голос вдруг очистился от страха. Он улыбнулся своей мимолетной, печальной улыбкой. — Если что… запишите меня как героя, герр Йохан. Ученый закрыл глаза, выпуская клуб дыма. Перед ним всплыло лицо Клауса: «Ты должен был их остановить», — сказал бы он, но его здесь не было, уже давно. Был только выбор, и Йохан усмехнулся, понимая, что выберет свой вид, особенно, когда эти безбашенные парни сами готовы встать на абмразуру. — Хорошо, — громко и отчетливо сказал Йохан, и в этом слове прозвучала вся его решимость. — Готовьте палаты, я ввожу полный карантин. На процедуру отправяться десять человек, прошу, подпишите документы, которые я вам дам, это заявление, что вы отдаете себя во имя человечества. — Он открыл глаза, и в них горел огонь истинного ученого, который сделал свой судьбаносный выбор. — Мы начинаем. Когда Шарль, Юлиус и еще восемь кандидатов ушли готовиться к процедуре, Йохан подошел к компьютеру и одним движением удалил все файлы с пометкой «Этические ограничения» во всех своих документах о проекте «Deus Nova». Он переступал Рубикон, понимание было с самого начала, что предстоит откинуть старые и ненужные этические нормы, и его первородный грех будет отлит не в виде яблока познания, а в пробирке с мутной жидкостью, несущей в себе сорока-пяти процентный шанс на будещее. Однако он и его люди были готовы заплатить за это.

***

Шарль Фуше родился на западе Франции в городе Ла-Реоль, и с самого дества он задавал вопросы: почему и зачем мы дышим? Почему мы болеем, почему мы умираем, как устроен наш организм? И потому он не раздумывая после окончания школы поступил в Мюнхен в Германии, он поступил на микробиологию, и почти 4 года прилежно учился, а на 5 год, пришел какой-то вирус. Ему предложили работу в фонде «Прогресс», этот фонд строил под Мюнхеном научный комплекс Вальгалла, и по заявлению рекрутера, там будет главой небезызвестный Йохан Шрайк, очень интересный ученый, чьи работы, когда тот еще мог их публиковать, Шарль читал. Однако, около года ученого не было в поле науки, а потому Шарль сразу согласился. И даже сейчас, спастя столько лет, он не жалеет, что станет подопотным, потому что это его выбор.

***

Воздух в операционной «Вальгаллы» был стерилен и звеняще тих. Только монотонный писк мониторов нарушал тишину, отсчитывая последние секунды до точки невозврата. Шарль лежал в стеклянной капсуле, его лицо было бледным, но решительным. Напротив, в другой стеклянной капсуле, находился Юлиус — его сжатые кулаки и напряженная челюсть выдавали не страх, а готовность к бою. Йохан стоял между ними с ассистентами и другими учеными (в основном они тоже уже как и Йохан были на грани), которые были профессиональны и готовили приборы. Однако, руки ученых не дрожали. Страх стать убийцами остался в прошлом, вместе с иллюзиями о медицинской этике. Этический комитет? Он был роскошью в виду вымирания их вида. Теперь, единственной этикой было выживание, но был другой страх, острый и живой — страх потерять их, парней лаборантов и ученых, чья жизнь еще не пересекла рубекон в 25-26 лет. — Последний шанс отказаться, — голос доктора Шпенглера прозвучал металлически-ровно, без хрипоты Йохана, который стоял у экрана и подготавливал сыворотку. — Вперед, доктор, я верю вам и профессору Йохану, — выдохнул Шарль, закрывая глаза. Юлиус лишь молча кивнул, его взгляд был устремлен на Йохана с безоговорочным доверием. Сам ученый отошел к пульту, приказывая ассистенам и коллегам начать процедуру. Один из них нажал на кнопку. Автоматизированная система ввела коктейль из гормонов, генномодифицирующих ретровирусов и патогенов которые выговорить было трудно. Когда колбы опустели, процедура началась. Следующие сорок восемь часов стали адом. Йохан и его помощники не отходил от мониторов, следя за буйством биохимии в телах своих коллег. Температура, гормональный фон, физиологические изменения, мутации, нейронная активность, — все кривые плясали в предсказанных пределах, но одно неверное движение, один сбой и организм превратится в кашу белков. Сначала кризис наступил у Юлиуса. Его тело содрогалось в конвульсиях, мониторы взвыли тревогой. Один из ассистентов ввел ему стабилизатор, его лицо было маской концентрации, хотя это было плохо видно под защитной маской, никто не думал «я убиваю его», они думали все как один: «Борись, черт тебя дери. Выживай и создай новый мир!», а доктор Шпенглер так вообще это орал прямым текстом: — Давайте роднинькие! Мы с вами! — Рычал старый доктор, который и выступал разработчиком потогенической системы, которую вживляли в парней. Потом застонал Шарль. Его худое тело выгнулось, из горла вырвался тихий, раздирающий гланды звук, Йохан ввел коды о введение стабилизаторов, все подавляли панику холодным расчетом и словами Шпенглера. Они стали хирургами, оперирующими само человечество, для кого-то они были друзьями, а потому никто не имел права на ошибку. Тела обоих словно пульсировали, перестраивая костную структуру, изменяя само ДНК. Вот, когда пики кризиса миновали, наступила так называемая мертвая зона. Оба пациента лежали без движений, погруженные в искусственную кому, пока их тела окончательно перестраивались. Когда прошло еще десять часов, обоих стали выводить их из комы. Первым очнулся Шарль, прозрачную стеклянную крышку подняли, и Йохан со Шпенглером подошли к юноше, который хоть и был похож на себя очень изменился. Его черты лица, тело, все стало другим, более изящным, упругим, без какого-то намека на прежние тяжелые года в комплексе, когда Шарль медленно открыл глаза, они были такими же ясными, но в них появилась странная глубина и блеск которого раньше не было. Он осмотрел ученных в их костюмах, а когда вперед вышел Шпенглер и Йохан в костюмах другого цвета, Шарль слабо улыбнулся. — Профессор… Доктор… — его голос был тише, выше и мелодичнее. — Мне снилось, что я летал. Это… процедура сработала? Йохан ничего не ответил, а вот Шпенлер тихо хмыкнул сказав, что юноша прошел процедуру и он жив. Когда Шарля укатили в палату, Шпенглер подошел к капсуле Юлиуса, приказав открыть ее, в то время как Йохан записывал результаты о процедуре Шарля. Как только крышка поднялась, Юлиус открыл глаза, он тут же резко сел, с какой-то мощной грацией. Его глаза метнулись по комнате, выхватывая детали, словно, он что-то забыл, тут его взгляд сфокусировался на Шпенглере, в нем промелькнуло узнавание, но не было огня, как раньше, будто они встречались лишь пару раз. От чего Шпенглер хлопнул парня по плечу. — Как ты себя чувствуешь Юлиус? — спросил Шпенглер взяв из рук подошедшего Йохана медицинский фонарик, подойдя ближе и посветив в зрачок, который не стал меньше, как у людей, а распластался, как у кота. — Я… Юлиус Штрайхер, а вы доктор потогенеза и вирусологии Ганс Шпенглер, вы вчера сказали мне, что будет процедура… Ничего не понимаю, я… — Альфа схватился за голову и стал рычать. Йохан отошел, а Шпенглер потер небольшую бородку и приказал ввести транквилизатор. — Он умрет? — поинтересовался Йохан, записывая в свой отчет все, что происходит, и вместе со Шпенглером смотря на то, как Юлиуса увозят в палату. — Возможно, но я предположу, правда, очень аккуратно, что при его телосложении, а так же реакции тела, он частично потерял память. Собери его досье, видео с ним, и дайте ему изучить, как проснется, если это ему не поможет… Будем пытаться починить другим способом. — Констатировал Ганс, выдыхая. — Ну что же, герр Йохан? Я думаю наши с вами теории подтвердились, и это можно считать успехом. — Говорил старый Ганс, когда они вышли на балкон и закурили. — Я поддерживаю, герр Ганс. Учитывая процентное соотношение. Думаю, мы сможем уже на основе их крови создать более стабильный вариант сыворотки. — Произнес Йохан, подкуривая себе и доктору, оба затянулись. — Я рад, что мои исследования не прошли даром, Йохан… Жаль наша троица… — он осекся, не говоря о третьем ученом по имени Ульрих Кранштейн, который застрелился за неделю до начала эксперементов, Ульрих отвечал за проработку гормональной системы. — Понимаю… Мне тоже жаль, что он не увидет этот момент, но я рад, что мы смогли… Думаю я пойду к Шарлю, хочу поинтересоваться его состоянием. — Тихо сказал Йохан, гася окурок. — Хорошо, но с Юлиусом говорить буду я, тебе он еще шею свернуть может, чует мое сердце что он может. — Выдохув дым вместе со словами мужчина. Йохан отвел взгляд, действительно умирать сейчас уже не хотелось. Йохан спустился в комнаты, куда отвезли Шарля и Юлиуса, войдя в его комнату, тот улыбнулся нежно, сложив руки на колени, и отвечая на вопросы Йохана. Юноша ответил, что он помнит все, как родился, где жил, родителей, как поступил, и что с ним произошло. Однако, юноша, который на внешний вид помолодел этак до лет 17-18 сказал, опустив глаза, что от Шрайка пахнет странно, слишком плохо, а мужчина на это посмеялся, сказав, что он курил. Фуше фыркнул и сказал, что это дрянь, а Йохан впервые за лет 5 улыбнулся. Выходя из комнаты Шарля, Шрайк встретился лицом с Шпенглером, который выходил из комнаты Юлиуса, ученые кивнули друг другу, направившись в кабинет Йохана, там они налили виски, и закурив, официально подтвердили, что процедура работает, пациенты здоровы, если не брать во внимание некоторую потерю памяти у Юлиуса. — Это чертов прорыв, мой мальчик! — Выдохнул дым Ганс, улыбаясясь, а Йохан кивнул ему, размышляя об этом.

***

Три дня спустя когда стабилизация закончилась, Йохан и Шпенглер заглянули в общую комнату для персонала, Шарль сидел на диване в обычной одежде сотрудника. Хоть никто не мог это видеть, от обоих словно исходило что-то вроде поля, или по крайней мере его напоминало, так показывал созданный техниками датчик, который держал в руках Шпенглер. По показателям датчика от индивидов исходил стойкий запах феромонов, как у некоторых видов животных, только он был странее. От Шарля веело легко и ненавязчиво, а вот от Юлиуса шла более плотная аура. Юлиус же стоял у мониторов на стене, изучая данные о своем состоянии и смотря в очередной раз видео с собой. Его тело, прежде просто подтянутое, теперь казалось высеченным из гранита. Он двигался с новой, хищной грацией, а когда он смотрел на Йохана и Шарля, в его глазах была странная искорка, а когда на старого Шпенглера толи уважение и принятие, толи сопернеческий взгляд, особенно при взгляде на Шарля, по его словам от парня несло так, что ему хотелось заткнуть себе нос, а Шарль в ответ на это шипел и говорил, что от Юлиуса воняет. По предварительным оценкам, Юлиус восстановил большую часть воспоминаний, но все еще плохо систематизировал свою историю. Йохан же посмотрел в распечатку о их состоянии и вздохнул, он составлял отчеты и практически не спал эти три дня, но в его глазах читалось облегчение. Шпенглер подошел к парням, который уже расположились на креслах, заговорив: — Протокол стабилизации завершен, — его голос прозвучал громко в тишине, опять с хрипотцой и алкогольным выхлапом, он посмотрел на них по очереди, сначала на Шарля, который смотрел на него в ответ с новой яркой эмоцией в глазах, и на Юлиуса, который, словно, оценивал Шпенглера. Йохан же наблюдал за этим и ловил на себе взгляд Шарля, который улыбался, Шпенглер же продолжил. — Данные превзошли ожидания, ваша физиология устойчива. Репродуктивная функция… активна и совместима между вашими биотипами. Он сделал паузу, подбирая слова, так чтобы казаться более солидным, хотя с его то бородой и искрящимися серыми глазами это было через чур. — Нам нужно дать вам имена. Не как пациентам, или подопотным боже упаси. Как виду. Йохан прошел к столу между двумя учеными и парнями и положил распечатку с итогами процедуры на стол, начиная говорить: — С точки зрения таксономии, вы — Хомо Новус, или просто — Новый Человек. — Йохан произнес это с торжественной тяжестью, пробуя свой же термин на слух, звучало интересно. Шарль завороженно смотрел на него. Юлиус скрестил руки на груди, слушая с практичным интересом, но переодически глядел на Шпенглера. — Но таксономия для всяких учебников, — продолжил Йохан. Его взгляд стал острым, почти пророческим. — Ваша суть… ваша роль в том, что будет после… требует иного имени. — Шпенглер прикрыл рот рукой и отвернулся, чтобы не засмеяться, мальчишка таки прочел ту главу в библии, которую он ему притащил вчера? Забавный он, не смотря на то, что еще молодой. Йохан же указал на Юлиуса. — Ты будешь Альфой. Началом источника, та сила, что дает импульс жизни, создает и защищает ее, как буква «Альфа», что стоит первая в алфавите. Ты — основа, на которой все будет строиться. Потом его взгляд упал на Шарля, и в нем мелькнула тень нежности. Шпенглер же прошел чуть дальше к парням, кивая на ходу, мол круто же звучит. — А ты — Омега. Завершение, или воплощение, та самая жизнь, которую дает Альфа. Ты — ее цель и ее смысл, ты — то, ради чего все начинается, как буква «Омега» — последняя. Ты — конечная точка, в которой идея обретает форму. Ты несешь в себе начало новой жизни. Круто придумал? — Улыбнулся ученый, доставая сигареты. Шпенглер тут же подошел и взял себе тоже сигарету, подмигивая главному ученому, мол прочел же, да? В ответ на это Йохан совсем чуть-чуть покраснел, отводя взгляд. Он хоть и был уставший и измотанный, всю ночь думал, как назвать эти два противоположных пола, ответ он нашел, как ни странно в Библии, которую и притащил Шпенглер. В лаборатории воцарилась тишина. Шарль прикоснулся к своей груди, словно пытаясь ощутить эту новую суть внутри себя. Быть не просто Шарлем, а Омегой по имени Шарль, тот кто взращивает и хранит жизнь. Юлиус медленно кивнул, соглашаясь без слов. — Логично, — произнес он. — Иерархия и симбиоз. Альфа… дает. Омега… воплощает. — Он повернулся к Шарлю, и в его взгляде, не смотря на ферамонную неприязнь пронеслось осознание. — Видовая связь определена. — Да, — прошептал Шарль, чувствуя, как по его телу разливается странное тепло, не смотря на то, что ему хотелось прикрыть нос рукой, не просто эмоция причастности, а глубинное, биологическое принятие своей роли. — Определена. Йохан выдохнул дым, смотря на этих вроде разных парней, но он понимал, что он и его команда создали нечто новое, то, что должно заменить собой вид, который движется к смерти. Шпенглер толкнул коллегу плечом в бок и произнес уже сам. — Еще один плюс, ваша жизнь отныне растянута примерно втрое, тобишь, лет до 300. Не благодарите. — Шпенглер рассмеялся хрипло по старчески, поправляя свои полностью седые волосы. На его слова Юлиус и Шарль переглянулись и тихо рассмеялись, а Йохан просто улыбнулся. История пишется человеком, и сегодня он смог перевернуть страницу, на которой было предначертано вымирание и открыть новую.