Пока не взошло солнце

Лес словно затаился в предрассветной тишине. Сквозь тонкие ветви, усыпанные инеем, пробивается бледный, едва розовеющий свет. Снег лежит гладким сверкающим покрывалом, переливаясь серебром, отпуская последнее дыхание ночи. Воздух чист, прозрачен и будто чуть звенит, приоткрывая завесу нового дня. Ни звука вокруг, лишь редкий случайный треск где-то в глубине чащи напоминает о том, что природа живёт своей тайной жизнью… Пока эту хрупкую тишину не разрывает резкий, беспорядочный стук бегущих ног. Звук чуждый этой спокойной утренней мгле. Звук, пробуждающий всё вокруг. Лестер бежит, сломя голову и совершенно не разбирая дороги. Кусачий холод безжалостно щиплет щёки, кончики пальцев немеют, ледяная изморозь впивается в кожу, но он словно не замечает этого и упрямо передвигает ногами, невзирая на усталость. В его голове всё ещё стоит образ мгновения, когда едва не случилось непоправимое. Мир вокруг расплывается и Лестер непроизвольно сжимает ладонь Ноа сильнее, и в этот момент всё его сознание сходится в одной точке — в звуке сбивающегося дыхания, в гулких торопливых шагах по снегу чуть позади него. Каждый вдох словно разрывает лёгкие, но бежать нужно быстрее, пока зловонное дыхание смерти не останется далеко позади. В груди смешались ужас и облегчение, страх и счастье: Ноа рядом, он жив, и его рука у него в ладони тёплая, настоящая, но Лестер всё ещё с трудом верит в то, что смерть прошла настолько близко от него, но не коснулась, и осознание прошибает словно разряд тока, проходится ледяным лезвием по позвоночнику, вызывая дрожь по всему телу. Теперь каждый шаг, каждый вдох — это отчаянная попытка вырвать их обоих из пасти судьбы. Для Ноа же мир в этот момент словно покрылся тонкой, зыбкой пеленой — всё привычное кажется ненастоящим, искусственным. Деревья, снег собственное дыхание, заполошное биение сердца — всё будто потеряло вес и смысл. Взгляд скользит, цепляется за детали, но они упорно отказываются складываться в цельную картинку: линии размываются, звуки становятся приглушёнными, словно доносятся сквозь толстое стекло. Даже собственное тело ощущается каким-то чужим, а в груди разверзается пугающая пустота, похожая на холодное эхо, и с ней растёт тревога. Если это иллюзия или сон, то где же тогда настоящее? И вдруг ладонь Лестера, так упрямо и импульсивно стискивающая его руку, словно якорь возвращает его к реальности. Жар и тяжесть прикосновения контрастируют с холодом вокруг, и сердце Ноа начинает биться сильнее, быстрее, резче, а дыхание сбивается, словно лёгкие не поспевают за ритмом его сердца. Он поднимает взгляд на рыжую макушку, мельтешащую чуть впереди, а затем снова опускает взгляд на их сцепленные ладони — непреложную, ощутимую реальность. Тепло, осязаемая плотность ладони Лестера и ритм его дыхания рядом — всё это подтверждает: нет, это точно не сон, это происходит на самом деле. Лестер жив и он здесь, рядом, прямо сейчас. И каждая нервная клетка Ноа словно оживает и вздрагивает от такой простой, но такой важной истины. Каждое движение, вдох и удар сердца ощущаются особенно остро и болезненно приятно. В груди поднимается тихая, но мощная волна радости, тут же смешиваясь с тревогой: нельзя допустить, чтобы всё это снова исчезло. Но Ноа вдруг резко останавливается и неловким движением вырывает руку из цепкой хватки Лестера. Не от усталости. От злости, которая неожиданно ударяет тяжёлым молотом по его груди, вспыхивая, словно огонь в сухой траве. Не так давно сердце его было разорвано болью утраты и пустота внутри казалась бездонной. А теперь он стоит перед глазами — живой, невредимый, и в груди Ноа кипит такая буря, что ему становится трудно дышать. Радость и облегчение пытаются пробиться наружу, но их тут же душит слепая ярость. Как он мог?.. Как мог исчезнуть, заставив поверить в смерть, заставив прожить эту безумную боль? Стёкла очков совершенно безнадёжно запотели от частого горячего дыхания; в любой другой момент это бы его раздражало, но сейчас Ноа чувствует только странное облегчение — в его глазах слишком много того, что он ни за что не хотел бы показывать, в чем страшился признаться даже себе самому. — Что случилось? Ноа? Устал? — Лестер в непонимании оборачивается на него, слегка морщится и невпопад забрасывает его вопросами, неловко пытается выяснить, что произошло. Ноа никогда не понимал, как можно быть настолько слепым к очевидному. Ему до одури хочется обнять Лестера и тут же ударить, кричать и смеяться. И каждый взгляд на его лицо словно безжалостный клинок, что пронзает сердце насквозь, и всё это смешивается в одно жгучее чувство, от которого хочется закричать так, чтобы слышал весь мир. Он даже не знает, когда это произошло. Когда этот взбалмошный, шумный и непоследовательный болван стал для него смыслом всего? Это ощущение пришло тихо, как легкий ток в пальцах, когда их руки случайно коснулись. Но Ноа не придал значения, отмахнулся, а потом в какой-то момент вдруг стало ясно, что без Лестера мир теряет краски. Каждое сказанное им слово вдруг звучит теплее слов любого другого человека, каждая его улыбка будто оживляет всё вокруг, а в груди Ноа уже не просто лёгкое волнение, а глубокое и почти страшное чувство, от которого напрочь перехватывает дыхание. Всё внутри шепчет и шёпот этот оглушает похлеще любого крика: вот он, центр твоего мира. Приходит понимание, что это не случайная привязанность и не увлечение, а нечто куда большее, без чего уже невозможно представить ни настоящее, ни будущее. И сейчас каждое слово Лестера для Ноа — как маленькая горящая спичка, раз за разом только сильнее разжигающая гнев, и он, в итоге не выдержав, хватается за голову и не сдерживает злостного шипящего полу-крика, рвущегося сквозь плотно сжатые зубы. Лестер, на мгновение опешив от такого несвойственного Ноа всплеска эмоций, машинально делает шаг ближе, но Ноа тут же делает два поспешных шага назад, едва не падая — его ноги увязают в рыхлом снегу. Заледеневшей рукой он рваным жестом сжимает переносицу, чуть не роняя очки, зажмуривает глаза до зеленых кругов под веками, остервенело мотает головой, пытаясь вытеснить все эмоции. — Ты… — едва слышно срывается с губ, но слова тут же поглощает оглушающая тишина леса. — Ты… Я думал… — ещё тише. Ноа не выдерживает, поспешно разворачивается всем корпусом, словно хочет исчезнуть, раствориться в самом себе. Рваный вздох бесконтрольно сорвался с губ, и ему приходится высоко запрокинуть голову, как будто это поможет скрыть непрошенные слёзы. Но ветер, лёгкое дуновение, коснувшееся его щеки, ощущается словно обжигающе холодный поцелуй — слишком поздно. Бессильно опуская плечи и голову, он замирает; лишь ветер слегка колышет его тёмные волосы. Лестер наблюдает за ним и ловит себя на мысли, что это… Красиво. Слишком красиво, чтобы осознать сразу. Когда именно он понял, что глубоко влюблен в этого вечно ворчащего брюзгу? Он сам не знает. Может быть, когда ловил себя на том, что совсем не слушает Ноа, а безбожно залипает на движение его губ, когда тот в очередной раз отчитывает его за очередную глупость? Или в один из тех редких моментов, когда Ноа, пусть и скрывая это за привычной недовольной миной, проявлял беспокойство о нём? А может быть… Впрочем, это уже не важно. Важна волна чувства вины, пожирающая его изнутри прямо сейчас. За то, что пропал и заставил Ноа переживать, верить в то, что он остался один. И одновременно в голове зреет тихое, нерешительное понимание, почему Ноа так сильно переживает, почему эмоции обычно сдержанного Ноа сейчас настолько чисты, прозрачны и неприкрыто настоящи. И в этом откровении, среди вины и страха, неожиданно появляется пока ещё слабое, несмелое, но такое живое чувство — радость от того, что Ноа рядом, а его переживания — проявление глубокой заботы и… чего-то ещё? Он не решается довести эту мысль до конца. Лестеру нестерпимо хочется коснуться его. Не так, как обычно, без тычков под ребра, без задорных похлопываний по плечам, без сомнительных шуток. По-другому. Так, чтобы Ноа понял, что всё это время он был рядом и ждал его, и что ему совсем не всё равно. Тишина затягивается, дрожит, словно натянутая струна, которая только и ждёт, пока её наконец коснутся. Лестер тихо, но быстро подходит к Ноа и обхватывает его со спины. Его объятие выходит слишком крепким, почти удушливым, но в основе лежит нежность: Лестер бережно прижимает Ноа к своей груди, зажимая его в кольце своих рук, и медленно касается лбом его плеча — будто хочет удержать его здесь любой ценой. Пальцы инстинктивно сжимаются сильнее из страха, что его сейчас оттолкнут. Только вот этого не происходит — Ноа совсем не шевелится, а сердце его стучит так часто и громко, что каждый удар отдается в груди Лестера глухой вибрацией. Лестер выдыхает в его тонкую, не по погоде холодную куртку; пар оседает на ткани, и Ноа чувствует тепло этого дыхания, которое пробирает его до костей. Дрожь проходится волной от плеча до кончиков пальцев, и это совсем не от холода. Лестер чуть сильнее сжимает его, срывая с губ Ноа невнятный сдавленный звук, и наконец шепчет ему дрожащими губами тихое: — Прости меня, Ноа. Слова замирают в воздухе, переплетаясь с ускоренным дыханием обоих. Какое-то время Ноа молчит. Когда он заговаривает, его голос звучит устало, но не дрожит — он звенит сталью. — Я думал… Нет. Я был уверен, что ты погиб. Ты это понимаешь? — Я… — начал было отвечать Лестер, но горло сжимается и он останавливается на полу-вдохе. Ноа не даёт ему продолжить: как только Лестер на мгновение теряет бдительность и чуть ослабляет хватку, Ноа тут же ловко разворачивается в его объятиях и вырывается, снова сделав большой шаг назад. Его движение выходит сухим, резким; глаза светятся плохо скрываемым раздражением. — Я не договорил. — Бросает он, пытаясь стойко держать лицо, но в каждом слове, в интонации и его движениях так и сквозит вся накопившаяся обида. А Лестер просто остаётся стоять где стоит, и взгляд его полон боли. Тепло от их близости слишком быстро покидает его, оставляя лишь пустое пространство между ними, такое небольшое и бездонно огромное одновременно. Превозмогая жгучее желание приблизиться снова, Лестер не шевелится, пытаясь понять, что лучше — притянуть назад или отпустить. Он выбирает второе и просто вопрошающе смотрит на Ноа. Дыхание становится сухим, пальцы дрожат, а губы напряжены, готовые снова и снова произносить мольбу о прощении. Если будет нужно, он будет повторять это до мозолей на языке. Ноа потерян в собственных эмоциях. Обида, страх, облегчение, радость и ужас смешались в ужасающую какофонию, больно бьющую по вискам изнутри. Терпеть это не представляется возможным и слова бесконтрольно вырываются наружу хриплым криком: — Я не знаю, кто я без тебя! Что бы я делал, если бы ты умер?! Крик этот полон боли и испуганной нежности, отзывается в талой тишине леса, обнажая всю уязвимость человека, который недавно стоял на грани потери, разбивая на мелкие осколки его маску сдержанного безразличия. Лестер застывает. Даже такой «умник», как он, не мог бы неверно истолковать такой момент. Но сердце всё ещё сомневается, поэтому с лёгкой, нервной усмешкой у него всё же вырывается донельзя неуместное и глупое: — Это ты мне так в любви признаёшься? Лицо Ноа меняется мгновенно. Губы дрожат, подбородок чуть подрагивает, а пальцы нервно цепляются за ткань куртки. Ноа машинально проводит рукавом по стёклам очков, будто пытаясь стереть, скрыть то, что можно увидеть в его глазах. Но Лестер всё равно видит: глаза Ноа широко распахнуты, полны напряженного ожидания и тревоги, настолько, что зрачки, кажется, вот-вот заполнят всю радужку. Он видит страх и нерешительность, смешанные с чем-то уязвимым. Ухмылка тут же сползает с лица Лестера, сердце неприятно сжимается, а в голове проносится вихрь самых разнообразных мыслей, но самая яркая из них складывается из всех бесчисленных моментов, когда Ноа, в очередной раз закатив глаза, называл его дураком, глупым, идиотом. Лестер никогда не обижался на него, по правде говоря, ему даже нравилось видеть Ноа таким. Он не воспринимал его слова всерьез и для него их вечные перепалки и словесные столкновения были своего рода игрой. Но тут он вдруг понял, что Ноа, даже если и не говорил это совсем всерьёз, в целом был прав. Прав во всём. И сейчас, смотря на его потерянное лицо, Лестер на мгновение теряется сам, но понимает всё наверняка. О, нет… Боже. Кажется, я и вправду круглый идиот. И он всё же делает осторожный шаг навстречу, боясь спугнуть. — Ноа… Посмотри на меня. — Его голос дрожит чуть заметно. — Не опускай глаза… Что… Что ты хотел сказать? А Ноа всё молчит и думает, что это конец. Ему до ужаса страшно увидеть непонимание и отвращение, но он всё же украдкой поднимает глаза и вдруг сталкивается с такой невыносимо щемящей теплотой, что в груди его словно взрывается сверхновая. В моменте он пытается собрать себя заново, но выходит у него это максимально херово — всё равно что пытаться склеить фарфоровое блюдце дрожащими руками. Вырывается лишь судорожное: — Лестер, я…. И он снова замолкает. Чёрт… Значит, как язвить — так я первый, а здесь расклеился как тряпка. Он понимает, что сейчас тот самый момент, которого он ждал и опасался одновременно, но от злости на свою слабость он лишь только и может что до боли сжимать кулаки, царапая ногтями ладони. Лестер делает ещё один осторожный шаг и аккуратно касается запястий Ноа кончиками пальцев, оставляя тому последний шанс на отступление. Но Ноа словно застыл. — Ноа… — Он повторяет его имя снова и у него всё переворачивается внутри, когда взгляд карих глаз наконец находит его лицо и своей прямотой и беззащитной открытостью буквально пронзает насквозь тысячей иголок. Приятно. — Я прошу тебя, не убегай. Только не сейчас. Ладони Лестера на автомате поднимаются чуть выше и уже более уверенно, будто в подкрепление слов, легко сжимают предплечья Ноа. — Мне не справиться без тебя, я не хочу так. Пауза, глубокий вдох и шепотом: — Я просто не могу. Хоть они никогда и не говорили об этом друг с другом, прячась в вечных подколах и спорах, в глубине души оба всё понимали, но боялись признаваться даже себе самим. И сейчас все спрятанные чувства нашли свой выход, словно первый луч солнца после очень долгой ночи, и они оба вздохнули с облегчением. По-прежнему не встречая никакого сопротивления, Лестер решается и снова притягивает Ноа к себе, но на этот раз открыто и уверенно, и на этот раз Ноа не отталкивает. Тела идеально льнут друг к другу, безумно тепло, приятно. Правильно, знакомо. Их лбы мягко соприкасаются, Лестер нетерпеливо вглядывается в глаза напротив, безмолвно спрашивая разрешения. Когда губы Ноа слегка размыкаются, выпускают едва слышный выдох и он медленно закрывает глаза, словно принимая поражение, Лестер понимает его без слов, вдруг ставших такими лишними, сокращает расстояние и наконец целует его. Сдержанно, нежно, но уверенно, вкладывая все свои эмоции, которые так долго ждали возможности проявить себя. Ноа незамедлительно отвечает, губы находят единый ритм, подстраиваются, но дыхание всё же сбивается. Пальцы Ноа сжимаются, судорожно цепляясь за куртку Лестера, как будто он снова может исчезнуть. Но вопреки всему этого не происходит, и он робко возвращает ему улыбку, не прерывая поцелуя. На долю минуты Ноа всё же отрывается от него, чуть отстраняется и смотрит прямо в глаза с нечитаемым сосредоточенным выражением лица. Думает о чём-то. И с присущей ему строгостью вдруг тихо роняет: — Я хотел сказать, что люблю тебя. Но не для того, чтобы услышать то же самое. Я хотел это сказать, потому что хочу быть уверен, что ты знаешь. Вместо ответа Лестер лишь качает головой, улыбается так широко, глупо, но так искренне, что у Ноа перехватывает дыхание. И он понимает, что Лестер точно знает. А следом слышит донельзя довольное: — Так, значит, я был прав, и это всё же было признание. Утверждение, а не вопрос. Ноа привычно закатывает глаза, думая о том, что некоторые вещи всё же никогда не меняются, а ему это нравится больше, чем он мог предположить. — Павлин… — Парирует он с лёгкой ухмылкой. Звонкий смех Лестера снова нарушает тишину, пара испуганных птиц срывается с ветвей и уносится вдаль, но Лестер не замечает ничего, кроме внимательных тёмных глаз напротив. Он снова утягивает Ноа в объятия, зарываясь лицом в шею, по пути воровато оставляя лёгкий поцелуй на маленькой родинке на подбородке. Стискивает его ещё сильнее и сбивчиво, тихо шепчет на ухо то, что нужно было сказать уже очень давно: — Да, я павлин… Павлин, который до безумия любит тебя. Хочу, чтобы ты знал. Плечи Ноа медленно расслабляются, дыхание становится ровнее, мир будто выдыхает вместе с ним, и впервые за долгое время Ноа позволяет себе улыбнуться. Искренне, широко. Он прикрывает глаза, полностью принимая тепло родных объятий и на секунду ему кажется, что всё ужасное осталось где-то далеко позади. Только дыхание Лестера рядом, только ритм его сердца и слова, что пробирают глубже любого внешнего холода. И пусть мир по-прежнему остаётся опасным, холодным и хрупким, но Ноа понимает, что теперь это уже не так страшно, ведь пока Лестер рядом, его ничто не сломает. Лес будто смолкает, уступая место их тишине. Предрассветный туман ложится на снег и ветви, окрашивая мир в мягкие золотые оттенки. Первый робкий луч света превратился в сияющее солнце, и этот рассвет стал ярче всех предыдущих. Кажется, будто он наступил именно ради них. И они встретят его вместе, по настоящему.