Сквозь дуб проросшая рябина

“Они хотели похоронить нас, но не знали, что мы — семена” (с.) Эта история разбросана жемчужинами в воду. Собери их на леску и тогда вспомнишь все, что было, узнаешь, что будет, и поймёшь, что происходит сейчас. Холодный ноябрьский вечер стелился изморосью по брусчатке грязной от бесконечного дождя мостовой. И конца не было узким, дурно пахнущим улицам, которые петляли в разные стороны, как земляные червяки после грозы, и то и дело заводили в тупик. Куда ни обратишь взор, повсюду – разложение, вонь и сумрак, падающий с почерневшего неба, стекающий тяжелыми мутными каплями с темных волос прямо в глаза.Едва разбирая дорогу, шатаясь, как шарик, от одной кирпичной стены к другой, подволакивая перебитые ноги, куда-то брела женщина, сжимая в одной руке нож, а в другой разорванные жемчужные бусы. Она что-то шептала, что-то повторяла, но никак не могла разобрать собственных слов, которые, как ириски, липли к зубам и застревали между ними. Ей казалось, что если она вспомнит слова, обязательно найдет выход. Но выхода не было. Ее когда-то темно-синее бархатное платье изодралось, испачкалось и свисало лохмотьями с дрожащих от холода плеч. На туфлях сломались каблуки, и каждый шаг впивался в пятки острой болью. В очередной раз провалившись в лужу и подвернув лодыжку, женщина разулась и бросила бесполезную обувь, дальше пошла босиком, чувствуя, как леденеют ее мокрые ступни. Кто-то преследовал ее. Кто-то шел за ней тенью, и надо было бежать. В голове звенел и перекатывался с обратной стороны век красноватый туман, который, казалось, выдавливал глаза из глазниц. Женщина оступилась и рухнула на колени, увидела, как в темной дождевой воде отражается кроваво-красная луна, висящая над головой поверх желтых фонарей. Женщину нещадно колотило и рвало. В желудке уже ничего не осталось, так что изнутри с клокочущим хрипом изливалась горькая желчь. После очередного приступа тошноты она устало прислонилась спиной к стене какого-то дома, обтерла губы рукой и только тогда обнаружила нож с размазанной по лезвию рдяной кровью. Все ее существо пронзило яркой вспышкой какого-то страшного воспоминания, но разум был слишком слаб и запутан, чтобы распознать этот импульс. Нож выскользнул из подрагивающих пальцев и с плеском упал в лужу, обрызгав лицо грязной жижей. Луна в отражении мутной воды раскроилась на части, рассыпалась, и вокруг стало так темно. Так холодно. Липким щупальцем из мрака на плечо легла чья-то рука, и сквозь белый шум в голове до слуха дотронулся мягкий женский голос с восточными переливами. -       Зена, я хочу помочь тебе, - спокойно сказала незнакомка, заглядывая в мутно-голубые глаза, вокруг которых залегли глубокие буро-черные тени. Услышав, что к ней обращаются по имени, женщина чуть заметно улыбнулась. И взгляд ее немного просветлел. -       Да, меня так называли, - едва разлепляя губы, проговорила она, заново обретая себя. -       Тебе грозит опасность, императрица! – продолжила незнакомка. - Нам нужно ехать. -       Да какая я тебе имп… - не в состоянии выговорить это слово, Зена бросила его на половине и с каким-то бессильным cмирением выдохнула. – Делай, что хочешь. Мне все равно. Лицо незнакомой женщины размазывалось перед глазами Зены. Сливались блеклыми пятнами темные волосы и раскосые глаза, белая кожа и ярко-рубиновые губы. — Кто ты? – с трудом проговорила Зена. Незнакомка нахмурилась. – Называй меня Лао Ма, – ответила она. Откуда-то вынырнула карета. Лао Ма усадила Зену к окну и села с ней рядом, уложив ее голову на свое плечо. Повозка, запряженная худощавой лошадью, покатила вперед. Стук колес по каменной дороге укачивал и погружал в какой-то мутный сон, где Зена куда-то бежала, оглядывалась и беззвучно кричала, рассыпая белый жемчуг. Касаясь пола, жемчужины превращались в кровавые капли и растекались темными пятнами под ногами. Зена огляделась, пытаясь найти выход из лабиринта, и неожиданно споткнулась обо что-то и упала, ударившись затылком о металлическую стенку кареты, которая подскочила на очередной выбоине и чуть не слетела с дороги, но ловкий возничий успел придержать лошадь за поводья. -       Осторожно, Амала! – в сердцах воскликнула Лао Ма. -       Я стараюсь, госпожа, - ответила девушка-возничий тонким голосом. – В такую слякоть лошади трудно идти. Зена опустила глаза и увидела в своей руке разорванную нить жемчужных бус. Их осталось совсем немного, и они были уже не белыми, а буро-коричневыми от грязи и, кажется, высохшей крови. Зена зачем-то стала пересчитывать их, как четки, и снова что-то шептала, напевала какую-то песню. Она пыталась вспомнить, что означают эти слова, эти бусы, но не могла, и только что-то крайне мучительное и болезненное виделось ей в этих неровных жемчужинах. Ее бессвязные мысли прервал еще один толчок лошади. Это карета остановилась у невысокого особняка с изогнутой крышей. Лао Ма попросила свою помощницу отвести Зену в ванную. Омывая гостью теплой водой, Амала, смуглая индийская девушка с разрисованными менди руками, наблюдала, как вместе с грязью с тела некогда сиятельной императрицы смывается весь наносной блеск, вся ее помпезная роскошь и восхитительная ложь, обнажая истину, в которой ее спина была исполосована длинными красными следами хлыста, на плечах и груди багровели кровоподтеки и ссадины, на мягких бедрах расплывались размазанными пятнами голубовато-желтые и зелено-коричневые синяки. – Что случилось с тобой? – спросила Амала. В глазах потемнело. Зазвенело в ушах. Со всех сторон раздавались душераздирающие вопли и военные марши, звон мечей и стук барабанов. Мужские голоса скандировали имя Зены, и ее сердце наполнялось яростью и агрессией, злостью и непокорностью. Страхом. Она одновременно была хищником и жертвой, она убивала и убивали ее, разрывая на части, и по телу ее вместо воды лилась густая тёплая кровь, переливаясь через край. И черная тень, выныривая из глубины, тянула Зену на самое дно. Она задыхалась, захлебывалась солёной кровью, она пыталась подняться на поверхность, но не могла пошевелиться, и только крик, ее собственный пронзительный вопль, прорывался сквозь вязкую пелену. - Что вы делаете?! – ворвавшись в ванную, закричала Лао Ма и бросилась к Зене, хватая ее за плечи: - Все прошло. Слышишь? Все прошло. Зена вздрогнула и осознала себя в ванне, освещенной небольшими красными свечками, плавающими прямо в воде на подсвечниках в форме лотоса. Холодный кафель под пальцами, теплая вода, почти растаявшая мыльная пена. Запах расплавленного воска с какой-то цветочной отдушкой. Тихое, баюкающее пение механических соловьев. И мягкие ладони на плечах. – Сосредоточься на этих деталях и успокойся, – так говорила Лао Ма, гладя Зену по голове. А своей помощнице сказала строго: – Ей еще рано так глубоко погружаться. — Прости меня, — шептала Амала, окутывая Зену мягким покрывалом, расшитым золотыми птицами. Поддерживая Зену с двух сторон, Лао Ма и Амала проводили ее до спальни и осторожно уложили на постель. Прохладные шелковые простыни так приятно касались выпаренной до розоватой белизны кожи. В комнате было свежо и сумеречно, только свечи у изголовья кровати в высоких подсвечниках распространяли тусклый теплый свет и невесомую полупрозрачную дымку, стелившуюся по потолку. Зена глубоко вздохнула, ощущая, как ее голова становится чугунной, тяжелой и проваливается в подушку, как ее тело охватывает безвольная неподвижность, как обманчивая твердость и устойчивость постели превращается во что-то мягкое и бесформенное, поглощает в себя, уносит куда-то. Комната закружилась перед закрытыми глазами, внутри головы, Зена вцепилась пальцами в край кровати, чтобы не упасть, и все равно непроизвольно дернулась всем телом, сведенном судорогой, точно летела в бездонную пропасть, разверзнувшуюся прямо под ней. Сердце испуганно подскочило, но вскоре все успокоилось и вернулось на место. Зена судорожно глотнула воздух, шумно выдохнула, постепенно расслабляясь и наконец, заснула. Ей снился странный сон. Она оказалась в коридоре со множеством дверей. За одной из них был храм древнего бога. Все здесь было пропитано насилием и жаждой убийства. На полу были разбросаны человеческие черепа, кости. На полках, на стенах, повсюду было выставлено оружие, собранное со всего мира всех времен. Древнейшие топоры, которыми первобытные люди забивали мамонтов, мечи, которыми легионеры пронзали ненавистных варваров, тонкие ножи, помнящие руки предателей и удары в спину, револьверы с позолоченными барабанами, мушкеты, пушки и прочее. Прекрасные, восхитительные произведения искусства, несущие смерть. Одного торопливого взгляда на эти коллекции хватило, чтобы душой завладел ужас. В тяжелом воздухе витал запах жертвенной крови и опиума, все было погружено в дым ритуальных огней. Сам бог войны был огромен и всесилен, черной кудлатой головой он подпирал темный потолок с кровавыми пятнами, растекающимися по стенам. Перед ним на алтаре Зена увидела саму себя. Свое воспоминание, и сознание переместилось в него. Она смотрела на бога и пыталась разглядеть его лицо, но тени ложились жесткими черными пятнами на его острые контуры, различить можно было только злые глаза, время от времени вспыхивающие красными искрами. Зена хотела отвести взгляд, но не могла перестать смотреть на это страшное зрелище. — Видишь, Зена, когда-то ты была сильна и могла одолеть меня, но времена меняются, теперь душами людей завладела война, и она укрепляет мой дух, мое бессмертие. Теперь ты наконец-то будешь полностью моей. Навсегда. Арес зло засмеялся и раздвинул ноги Зены, подхватив под коленями, закинул себе на плечи. Взяв в руку твердый, налитый жаждой совокупления член, чуть надавливая на головку большим пальцем, он прижал его к промежности Зены, насмешливо поглаживая, довольно грубо всовывая пальцы в ее почти сухое влагалище, раскрывая вход. Сильным толчком Арес уронил Зену навзничь и жестко вошел в нее. Зена пронзительно закричала и зажмурилась, тут же очнулась с другой стороны. Возле двери. – Нет! – шептала Зена, чувствуя разрывающую боль в промежности и трогая бедра, по которым тонкими струйками сочилась кровь. Она стояла и смотрела, как бог войны хватает ее отраженное воспоминание за волосы, требуя безоговорочного повиновения. И вздрагивала от обжигающей боли, когда на ее тело ложилась хлесткая плеть, рассекая белую кожу уродливыми красными линиями ударов. Но откуда-то издалека звучала музыка, ласкающая слух мелодичными переливами. От нее становилось легче, от нее затихала боль, сердце наполнялось слезами и надеждой. Зена смогла наконец справиться с парализующим ужасом и захлопнула дверь красной комнаты. Она побежала на звук, который накатывал на нее теплыми волнами и с шелестом ускользал, чтобы возникнуть где-то совсем в другом уголке лабиринта, дразнящим зовом привлекая к себе. И все же Зена нашла ее. Белую дверь, за которой пряталась песня. Распахнув ее настежь, Зена прикрылась рукой от ослепительно-белого света, льющегося оттуда. *** – Просыпайся, императрица! – Лао Ма подняла бамбуковые жалюзи на окне, впуская в просторную комнату лучи утреннего солнца. - Пожалуйста, не называй меня так, - попросила Зена, чувствуя необъяснимую неприязнь к этому слову. Хотя сейчас ей любые звуки были невыносимы. Лао Ма сочувственно улыбнулась. Страдая от мигрени, Зена щурилась и выискивала вокруг себя какую-нибудь опору. Лао Ма взяла ее руки и села рядом с ней, тем временем юркая Амала забралась на кровать босыми ногами и, отодвинув плоскую подушку в сторону, устроилась позади Зены, положив разогретые и сладко пахнущие розовым маслом руки ей на макушку. Зена вцепилась в запястье Лао Ма и судорожно вздохнула. Головная боль, стучавшая в висках и перекатывающаяся острыми ножами за глазами, теплой волной уходила наверх, в руки Амалы, и стало заметно легче дышать, как будто кто-то снял с плеч огромный тяжелый камень. Зена медленно выдохнула, вытягиваясь. Лао Ма говорила каким-то особенным, тихим голосом, который спутывал сознание, гипнотизировал и погружал в облако безмятежности и успокаивающей пустоты. Закрыв глаза, Зена вслушивалась в свое постепенно выравнивающееся дыхание, в тонкое звяканье колокольчиков, звучащих повсюду от каждого порыва освежающего ветра из окна. Она чувствовала горячие, уверенные руки на своем затылке, чувствовала, как теплые сухие губы касаются ее лба. Лао Ма отошла и принесла на подносе изящную пиалу, от нее поднимался тонкий прозрачный пар, в извилистых линиях можно было разглядеть силуэт. В пиале был зелёный чай. Зена отпила немного. Сердце в груди зачастило, опьяненное каким-то волнующим и тревожным воспоминанием, рожденным терпким вкусом и запахом чая, но Зена так и не могла вспомнить нужный образ. - Не мучай себя, - мягко сказала Лао Ма, гладя Зену по плечам. – Не пытайся узнать ответ, постарайся почувствовать его. Не думай – ощущай. Что ты слышишь. Что ты видишь. Слушай и смотри сердцем. Зена прикрыла глаза и мягко выдохнула: - Я вижу ангела. *** Зена сидела в императорской ложе. Рядом с ней – её муж император Чезаре, на его большом пальце сверкал золотой перстень с голубым сапфиром. Зена бегло взглянула на него, но все ее внимание принадлежало удивительной танцовщице. Она была как будто соткана из света, ее белая полупрозрачная одежда, перехваченная золотым поясом под аккуратной, упругой грудью, развевалась мягкими волнами при каждом движении, обнажая стройные ноги и порой задираясь так высоко, что у Зены перехватывало дыхание от такой откровенности. Девушка двигалась по сцене беспечной бабочкой, перепрыгивая с места на места и нигде не задерживаясь надолго, ее босые ступни, звеня браслетами на щиколотках, едва касались пола, а руки, разрисованные цветочными узорами и унизанные тонкими золотыми цепочками, взлетали нежными голубками вверх и, рассыпаясь звоном, опускались к груди, распускались на ней прекрасными лепестками, постепенно стекая к поясу. Порой танцовщица замирала на самом краю сцены, покачиваясь на мысках, и читала стихи, такие горячие, так страстные, такие живые, что слова вгрызались в сердце Зены, заставляли ее душу разрываться и плакать от ощущения полноты, глубины и вдохновения, от любви, которой она никогда не знала, но чувствовала ее притягательную силу и так хотела раствориться в этом фимиаме, превратиться самой в стихи, в песни, что так легко и звучно лились прямо из сердца вестницы мира и любви, как называла себя танцовщица. Зена импульсивно тянулась вперед, хватаясь за синий бархат подлокотников, сжимала их так сильно, что белели костяшки пальцев. И в уголках ее голубых, обычно таких холодных и безразличных глаз, блестели слезы восторга. Но тут холодок пробежал по ее спине мурашками, Зена почувствовала, что за ней кто-то наблюдает, и поспешно обернулась. Но увидела только, как кто-то быстро исчез за дверью, мелькнув разлетающейся темной тканью, похожей на звериную шкуру. - Что случилось? - Лао Ма подняла голову Зены за подбородок. – Мне как-то не по себе…- Зена встревоженно вздохнула и энергично постучала пальцами по губам. - Курить. Выполняя просьбу Зены, Лао Ма мельком взглянула на ее руку и на мгновение обеспокоенно нахмурилась, но совладала с собой, и тонкая складка между ее бровей разгладилась, как вода после того, как брошенный в нее камень опускается на самое дно. Она спокойно подожгла сигарету. Зена жадно закурила, наполнив рот горьковатым дымом, и медленно выдохнула его через ноздри, еще одна затяжка – и сквозь белесую пелену дыма проступили очертания белой мраморной лестницы. *** Облокотившись на перила, Зена смотрела вниз, на бесконечную спираль убегающих вниз ступеней. В животе немного покалывало от ощущения неизбежного падения и спонтанного, почти непреодолимого желания прыгнуть в эту бездну вслед за клубами сигаретного дыма, рисующего мерцающие узоры в зияющей черноте. Подавшись вперед, Зена почти полетела туда, но тут кто-то схватил ее за плечи. Зена резко развернулась и невольно оказалась в объятьях той самой вестницы мира и любви, чьи стихи и танцы так впечатлили ее. - Простите, императрица, - смущенно засмеялась совсем юная девушка, не слишком охотно выпуская Зену из рук. – Я такая неловкая. - А на сцене ты была очень ловкой, - улыбнулась Зена, с любопытством разглядывая ее ухоженное, стройное тело. – Как тебя зовут? - Габриэль, - танцовщица стушевалась под властным взглядом императрицы. - Красивое имя, - заметила Зена, проведя кончиком костяного мундштука по ее лицу. – И ты сама красивая. И твои стихи… - Приятно слышать, - поклонилась Габриэль, слегка покраснев. Зена еще раз затянулась и медленно выдохнула, наблюдая, как белые колечки опиумного дыма запутываются в рыжеватых волосах Габриэль, уложенных гофрированными локонами со вплетенными в них жемчужными лесками. - Я бы хотела, чтобы ты выступила на моем дне рождения, - выдержав небольшую паузу, предложила Зена. - Это было бы честью для меня, - почтительно ответила Габриэль. – Какие стихи ты хочешь? - Я в этом все равно ничего не понимаю, - Зена изучающе прищурилась, дотрагиваясь до мягких губ Габриэль пальцами. – Если бы я только знала… Габриэль поцеловала пальцы Зены и горячо заговорила о том, как стихи рождаются из слез или смеха, из воспоминаний и снов, которые кажутся такими реальными, что потом, просыпаясь, чувствуешь тоску по чему-то утраченному. Песни рождаются из сердечных мук. Из радости, когда видишь того, чьё счастье важнее собственной жизни. Рождается песня из стука двух сердец, бьющихся в унисон и разбивающихся вдребезги от боли предательства. Как рождаются стихи из стона, из крика, когда, защищая своего ребенка, мать ножом убивает собственного мужа, недостойного быть отцом. И когда ее уводят на виселицу за преступление, в котором никто бы не увидел ее вины, какие стихи рождаются в воображении ребенка, когда он смотрит на гибель своей матери ясными невинными глазами. Но даже когда жизнь кажется совсем невыносимой, бессмысленной, жалкой, в глубине души откуда-то берется сила, и, как феникс из пепла, вдруг появляются самые прекрасные слова о вере, надежде и любви, которая искупает все, которая отмывает всю грязь этого мира и делает человека чище. Вокруг собиралась толпа, и голос Габриэль терялся в гомоне чужих разговоров. Зена прикрыла глаза, ощущая, будто находится на автомобильном заводе своего мужа Чезаре, где беспрестанно гудят двигатели, скрипят шестеренки и механические валы, как расплавленный металл разливается по формам, как тяжелые молоты ударяют по тонким железным пластинам. Было так шумно, что Зена едва разбирала слова, и незаметно все ближе и ближе притягивала к себе Габриэль, так что их одежды соприкоснулись. Зену окутало теплой волной сладковатого аромата ванили, сценической пудры и чего-то еще такого же резкого и бутафорского, но не только от этого у Зены кружилась голова. Сквозь всю эту напыщенную искусственность пробивался естественный и куда более волнующий запах нежного женского тела. К тому же на Габриэль было надето легкое, точно сотканное из облаков, полупрозрачное белое платье, похожее на греческую тунику, и Зена невольно заглядывалась на плавные линии груди, просвечивающие сквозь ткань. Габриэль нервно покачнулась, ощутив на себе слишком откровенный, слишком ласкающий и жгучий взгляд императрицы, но продолжала рассказывать. О том, как музыка ее песен, как Афродита из пены морской, появляется из шума дождя, из треска дров в камине, из стрекота насекомых в сочной траве, из пения птиц и журчания ручья, из тонкого трепета ивовых веток, касающихся глади озера, плеска упавшего камня в воду, расходящуюся кругами. И чем дольше Габриэль говорила, тем смелее и жарче становились ее слова. Может быть, это был опиумный кумар, может быть, чрезмерная сентиментальность, вдруг накатившая на обеих, но Зена чувствовала душевный трепет, глядя на раскрасневшуюся от вдохновения Габриэль, слушая о том, что танец хранит древние воспоминания тела о стародавних временах, когда человек ходил на охоту за диким зверем, и вся ловкость его и сила сливалась в одной ритуальной пляске вокруг костра, чтобы задобрить духов, ведь только от них зависело, будет ли дома праздник, или целое племя будет голодать. А потом – танец складывался из любви, из той любви, о которой люди так стыдятся говорить вслух, но мысли о которой, заставляют их сердца биться так сильно, что становится больно дышать… Зена не заметила, как плавная речь Габриэль вдруг влилась поцелуем в приоткрытые губы. Габриэль вдохнула в рот Зены горячий влажный воздух, целуя ее, оставляя на губах липко-сладкий привкус. От неожиданности Зена даже не успела опомниться, как сама уже жадно целовала Габриэль, сочно впиваясь в её губы, слизывая перламутровую помаду. Они целовались так горячо, так страстно, что Зена уже перестала понимать, что они не одни, что вокруг ходят люди, забывала, где они находятся. Ей все казалось, что они с Габриэль где-то далеко отсюда, на белом побережье Средиземного моря, и прохладные волны омывают их разгоряченные тела. Поверив в эту странную фантазию, полностью отдаваясь ей, Зена притянула к себе Габриэль, целуя ее в шею и гладя по животу и соскальзывая ниже, сквозь почти невесомую ткань одежды ощущая приятную влажность между округлыми бедрами. Габриэль чуть заметно дернулась вперед, на одно лишь мгновение поддавшись сильным и властным пальцам Зены. Но хоть тело ее слишком заметно выдавало ее желание, она все же убрала от себя руки Зены, прижала ее ладонь к своей горячей щеке, целуя кольца на пальцах, потом спустила ее руку к груди. Зена ощутила, как лихорадочно, как торопливо, как пылко бьется сердце Габриэль. Казалось, что оно в любой момент могло остановиться или вырваться наружу, и только широкая ладонь Зены удерживала его под ребрами. - От твоего взгляда, твоих прикосновений в моем сердце рождаются самые прекрасные строки, цепляются одна за другую, спешат, и… я…. – сбивчиво прошептала Габриэль и вдруг запрыгнула в руки Зены и, развернулись, села на перила, обхватив Зену ногами. — Здесь так шумно, - напряженно проговорила Зена. – Может быть, нам стоит поговорить где-то еще. Но тут поднялся ветер, и черная тень легла на лицо Габриэль, стирая, разбивая на детали мозаики ее черты. Она шагнула назад и полетела вниз, в пустоту золоченых пролетов, края ее туники развевались, как крылья ангела, свергнутого с небес. Отчаянный вопль вырвался из груди Зены и рассыпался долгим эхом по всей комнате. Зена открыла глаза. – Габриэль… – прошептала она. Зена быстро сдернула с себя покрывало, неловко запутавшись в нем, скатилась на пол и не смогла подняться, точно кто-то повесил свинцовые гири ей на лодыжки. Зена прикладывала все силы, но это было бесполезно. Тело больше не слушалось ее. - Я не чувствую ног! – панически всхлипнула она. Уложив Зену обратно на постель, Лао Ма нахмуралась и вздохнула. - Яд действует быстрее, чем я думала.- Яд? – пораженно воскликнула Зена. – Какой еще яд?- Кураре, - ответила Лао Ма. – Он блокирует мышцы, но обычно действует гораздо медленнее. Кто-то отравил тебя… У Зены пересохло во рту от ужаса. – А как ты узнала о яде? - спросила Зена. - Посмотри. Лао Ма взяла руку Зены и показала маленькую ранку, как от укола, в мягкой ткани между большим и указательным пальцами. - И что теперь будет? – холодея, спросила Зена. - Твое тело будет постепенно отключаться. Сейчас у тебя отказали ноги, потом яд будет распространяться по всем мышцам, парализуя их, пока не доберется до лёгких. Зена с шумом перевела дыхание, пока еще могла. - Я умру? – вопрос застревал в горле, но она все же выплюнула его.Лао Ма погладила ее по плечу. — Ты должна быть готова… – К смерти? – Зена тяжело посмотрела перед собой. – К ней никогда нельзя быть готовой. – К жизни, – возразила ей Лао Ма. – Грядет страшная война, мы должны остановить её. Должны спасти человечество. Ради жизни. — Но как? Я бессильна… – вздохнула Зена. — Если я все равно умру, какой в этом смысл? – Эта жизнь закончится, но начнётся следующая и в ней… – И в ней я встречусь с Габриэль? – с надеждой спросила Зена. – Возможно, – ответила Амала. – Все возможно. *** Приближался день рождения Зены. Она вся была не своя, предчувствуя и желая ускорить встречу с Габриэль. Что же случилось? Как танцовщице удалось растопить сердце холодной императрицы? Но это было так. Габриэль дотронулась до души Зены, не боясь её уязвимости. Зена ждала её… В комнате было душно, запах опиума и свечей окутывал все приятной расслабленностью. Зена сидела на бархатной софе, вытянув ноги, и разглядывала свое отражение в зеркалах трюмо. На столе стоял бокал вина. Габриэль пришла, держа в руках листочки со стихами, но едва она переступила порог, Зена осознала, что ей совершенно не хочется обсуждать поэзию. В горле пересохло, и она торопливо отпила из бокала. Габриэль жадно смотрела, как переливающиеся капли красного вина стекают с губ на подбородок и шею Зены. Шумно сглотнула. - Хочешь? – улыбнулась Зена, качнув с остатками вина.Габриэль торопливо кивнула. Зена похлопала рукой по пустующему месту рядом с собой на диване. Габриэль села. Зена набрала в рот вина и прижалась к губам Габриэль, переливая вино ей в рот. Габриэль проглотила вино и, когда Зена попыталась отстраниться, притянула ее к себе и поцеловала. — Скажи, императрица, ты когда-нибудь любила? – спросила Габриэль. – Не знаю, – смущенно ответила Зена. — Мне казалось, что я люблю Чезаре, но сейчас с тобой я чувствую нечто совсем иное, более сильное, более естественное, более живое. Я… задыхаюсь. Зена гладила Габриэль, нежно дотрагиваясь губами до её сладковатой кожи. – Ты чувствуешь, Зена, – ласкаясь, шептала Габриэль. – Чувствуешь нашу связь, протянувшуюся сквозь пространство и время. Будто мы были знакомы всю жизнь, все жизни. Мне часто снятся сны, где мы с тобой вдвоём. Где только ты и я и весь мир вращается под нашими ногами. Мне снятся приключения в древней стране, где живут великаны, циклопы, химеры, где боги живут посреди людей, предаваясь страстям и строя козни. Мне снится, что мы с тобой близки, что мы лучшие подруги, больше, чем лучшие подруги, что мы родственные души, и ничто не может разрушить наш союз. Мне снится, что я люблю тебя, а когда просыпаюсь – боль разочарования и пустоты терзает мою душу. Я верю: все это было по-настоящему, что это не игра воображения. Кто-то пытается нас разлучить, но я чувствую — мы созданы друг для друга. А ты чувствуешь? – Да, чувствую, – выдохнула Зена. И несдержанно нырнула рукой под кружевное белье Габриэль. Нетерпеливо ерзая на месте, Габриэль чуть шире раздвигала ноги, чтобы пальцы Зены вошли в нее еще глубже, погружаясь в теплую влажность ее тела. Она обхватила Зену за плечи, прижалась к ней, целуя в висок, игриво водя кончиком языка по ее скуле. Зена откинулась назад, обхватывая Габриэль так крепко, будто боялась выпустить её из рук. Все чувства, что Зена подавила в себе теперь прорвались из груди несдержанными хрипами и дрожью тела. Зена любила Габриэль, кажется, целую вечность и только сейчас открылась этой любви, что была недоступна ей, словно под действием злых чар, но поцелуй Габриэль разрушил тёмное колдовство, и Зена отдавалась горячему порыву и любила Габриэль, нежила её, ласкала и прижимала к себе, согревая, обретая ее, и было так хорошо, как никогда не было. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел Чезаре, свирепея и теряя самообладание. — Ах вы паскудные шлюхи, — зло выкрикнул он, увидев Зену в объятьях Габриэль. Он схватил Габриэль и грубо оттолкнул ее, только жемчужные бусы, соскользнувшие с ее шеи, остались в руках Зены. Чезаре выхватил с пояса револьвер и выстрелил в голову Габриэль, ее кровь брызнула на стену. Зена отчаянно завопила, подбегая к бездыханной Габриэль, но было уже слишком поздно. Габриэль была мертва. Зена набросилась на Чезаре, теряя самообладание. Ярость и боль смешались в ее крови, и душа горела жаждой мщения. В голове стучали боевые барабаны, Зена размахнулась для безжалостного и злого удара, но Чезаре, наделенный невиданной силой, перехватил ее руку. Незаметная игла выскользнула из его кольца. Зена вскрикнула, на нее нахлынула слабость. Чезаре закинул ее на плечо и потащил в тайный храм, что был возведен на заднем дворе автомобильного завода. Там он бросил ее на алтарь. – Вот, я привел ее к тебе, как договаривались, — крикнул Чезаре. Громогласный смех сотряс воздух комнаты, и в ней в густых тенях материализовался бог войны Арес. – Наконец-то! — довольно крикнул он. — Настало мое время. – Что теперь будет? – спросил Чезаре. – Разразится война, страшнее которой человечество еще не знало, – громогласно прорычал Арес. – Ты хорошо поработал, раб, собирая все эти украшения и орудия, и теперь будешь стократно вознагражден за свое усердие. Ты станешь моим посланником. С этим словами Арес схватил кинжал со стены и вонзил в горло Чезаре. – Ты умрешь, и твоя смерть станет черной вестью, с нее начнется война и не будет ей конца. – Ну вот мы и встретились, дорогая, – Арес встал над Зеной, взял в широкие ладони ее голову. Потоком хлынули воспоминания. О прошлых жизнях, где она была беспощадным Завоевателем и повсюду несла смерть во славу Ареса. Она увидела боль и ярость, когда Арес взял ее и грубо раздвинул ноги. Он трахал Зену зло и безжалостно, и с каждым толчком душа ее разрывалась в клочья. Арес продолжал настаивать. – Решайся, Зена, будь моей. Я верну тебе твою силу, а если будешь сопротивляться – не увидишь ничего, кроме страдания. Лучше встань на мою сторону и вместе мы будем собирать кровавую жатву. – Слишком поздно, – прохрипела Зена. – Что? Почему? – недоуменно спросил Арес, останавливаясь. – Я встретила Габриэль и познала любовь, – ответила Зена. – Габриэль мертва, – рыкнул Арес, ударяя Зену плеткой.. – Я тоже мертва, мне осталось недолго, – прошипела Зена. – Но мы встретимся снова. Она выхватила кинжал из горла распростертого Чезаре и вонзила в грудь Ареса. Ничего не случилось. Рана на теле Ареса быстро затянулась, и он зло рассмеялся. – Твои жалкие попытки меня остановить только делают меня сильнее. Я же бог насилия, Зена, и от насилия в мою сторону моя мощь растет. Я спрашиваю тебя в последний раз – ты будешь моей, Зена? – Нет, – выкрикнула Зена и плюнула Аресу в глаза. – Тогда убирайся, – Арес схватил ее и вытолкнул из храма. – Иди куда хочешь, ты все равно скоро сдохнешь, как собака. *** За окном вдруг раздался страшный грохот. В оглушительном вое сирены потонули иные звуки, зазвенели, разбиваясь, стекла и пол покачнулся под ногами. Резко стемнело, и на чернеющем небе багровыми росчерками забили молнии. – Это конец света? – взволнованно спросила Зена, хватаясь за одеяло. – Похоже на то, – ответила Лао Ма. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но в темных глазах читалось глубокое отчаяние. – Мы опоздали. Новый толчок землетрясения заставил дворец Лао Ма содрогнуться. Тяжелые бомбы, падали с неба и, разрываясь, погребали под собой все живое, повсюду разнося опустошительную смерть. *** Арес торжествовал. Реки крови, пролитые людьми, наполняли источник его могущества. И чем больше умирало простых смертных, тем сильнее он становился. Его бессмертие, его божественная энергия разливалось искрящимися импульсами с кончиков его пальцев. И не было никому пощады, никому спасения, все тонуло и гибло в страшной пасти безумия и насилия, охватывающего все больше и больше людей. Люди убивали друг друга так же легко, как насекомых: давили, резали, рубили, не умея остановиться, не зная, как сдержать агрессию, которая заполняла ожесточенностью и злобой сердца. Веселился Арес, подсчитывая оторванные головы, принесенные ему на алтарь жертвоприношений. Как милость он давал людям новые поводы для ярости и ненависти и наслаждался этим. Земля разрывалась в цепи разрушительных взрывов, на небе вспыхивали черные грибы ядерных ударов. Все было уничтожено. Сломлено. Убито. Не было в той великой войне никакого величия, не было победителей, но лишь проигравшие. Ничего не осталось. Не за что было сражаться, некому стало защищаться. А потом сделалась великая тишина, оглушительная, вязкая. Не стало слышно ни песен, ни криков, ни голосов. Не было никакого движения, только с неба все сыпался и сыпался черный пепел отгремевших сражений, покрывал густым слоем измученную землю. От человечества ничего не осталось, лишь изуродованные кости омывались солеными волнами океана. Жизнь, казалось, навсегда покинула планету. Пустынно и мрачно стало все вокруг. Но где-то на краю забытого мира, в расщелине расколотой скалы зародился зеленый дуб и сквозь него проросла тонкая рябина. Точно капли горячей крови, горели ее красные ягоды. Дуб и рябина срослись стволами, сплелись в тесных объятиях, как неразлучные возлюбленные. И было это странным, но необходимым свидетельством жизни посреди смерти, мира посреди бесконечной войны.