Разрушая песочные замки

      Его кожа точно суновский раскаленный песок — обжигающая, полупрозрачная, мерцающая в лунном свете прожилками серебристой слюды. Я мирно дремала, устроившись у Саске на груди, и сквозь то отступающий, то вновь накатывающий сон наблюдала, как жаркий пустынный ветер ласково треплет его волосы. Саске морщился, начинал беспокойно ворочаться, но все никак не мог перевернуться на другой бок — мне не хотелось отстраняться и вновь ложиться на вторую половину кровати. Постельное белье пропиталось потом и неприятно липло к коже. Летом в Суне было невыносимо жарко даже по ночам, поэтому мы с Саске спокойно обходились без одеяла, согревая друг друга теплом наших тел, не успевших остыть после близости. В квартире за стенкой нам на зависть шумно работал соседский кондиционер — непозволительная роскошь в здешних краях, прелести технического прогресса, что неизбежно добирался даже в самые бедные и захолустные уголки. Будь то рельсы железной дороги или гудящий в ночи стальной короб, благодаря которому наши соседи могут позволить себе спать с закрытыми окнами.       Жара изматывала, оплетала своими песочными щупальцами, выползшими откуда-то из глубин бездны, что разверзлась посреди безлюдных просторов равнодушной ко всему древней пустыни. Она упорно не давала мне уснуть после долгого дня, полного всевозможных забот. Я взглянула на мерцающий в полумраке спальни циферблат будильника — три часа ночи. За что мне это, Ками-сама?       Ужасно хотелось пить. В Суне, как назло, с водой было сложно: из крана текла непонятная мутная жижа с кучей примесей, причем по ночам ее вообще отключали. Даже не сполоснуться нормально, если вдруг задержали вне дома! Приходилось покупать воду в бутылках и забивать ей добрую половину холодильника, иначе она тут же нагревалась и по вкусу больше напоминала мочу.       Я всерьез задумалась над тем, чтобы аккуратно, стараясь не потревожить сон Саске, пробраться на кухню и попить, как вдруг он дернулся и неудачно заехал по мне логтем. Я сдавленно выдохнула и чуть не расцарапала Саске плечо. В такие моменты хотелось толкнуть его в ответ, разбудить Саске и выпытать наконец, какие такие ужасы ему снятся. Но он и сам никогда не мог толком этого объяснить. Если я будила его во время кошмара, Саске подолгу смотрел в пустоту, позволял гладить себя по щеке, но на вопросы не отвечал. Словно в забытьи, он бормотал что-то несвязное и переворачивался на другой бок, спиной ко мне, забирая себе все одеяло. В Конохе на такой случай я всегда держала рядом с футоном плед, иначе не смогла бы уснуть. Не люблю спать без одеяла. Но только если на улице не стоит тридцатиградусная жара, от которой даже камни плавятся, как сейчас в Суне.       Суна была липкой, жаркой, полной песка, который постоянно хрустел на зубах. Она быстро утомляла. Я не могла подолгу находиться на улице и всегда утягивала Саске в тенистый полумрак одного из многочисленных киссатэнов. Саске заказывал мне холодную воду и тайяки с сыром на двоих — мы оба не любили сладкое, поэтому обходились солеными начинками в десертах — пока я делала вид, что задремала у него на плече, и приходила в себя.       Ох, Суна! Она восхищала своим аскетизмом, беспросветной бедностью удаленных от центра улиц и одновременной красотой продающихся тут и там тканей, блеском золотых украшений и остротой местных специй. И ровно этим же она утомляла, но ее изнуряющий зной не давал уснуть, из-за чего я все чаще задумывалась о том, чтобы написать в Коноху и попросить выделить нам квартиру с кондиционером. Мы здесь всего лишь сопровождающие, но тоже заслужили комфортной жизни!       Я лежала, вслушиваясь в хрустальный перезвон качающегося на ветру фурина. С улицы горько потянуло полынью — кто-то из наших временных соседей тоже мучился без кондиционера и жег благовония, лишь бы перебить аромат безнадежно стухшей рыбы из лавки неподалеку. Во рту окончательно пересохло, еще чуть-чуть — и весь наш легкий ужин попросится наружу. Я глубоко вздохнула, борясь с подступающей тошнотой, но стало только хуже. Горечь полыни смешалась с рыбным смрадом. Мне было нечем дышать.       Гниль и разложение. Разложение и гниль. Невозможно жаркое лето, несущее сплошь лишения и смерть. С тех пор прошло почти пять лет, но я до сих помнила каждую деталь столь отчетливо, будто бы все случилось только вчера.       Гнилой рыбный запах, утратившие всякий жизненный блеск глаза, подернутые бесцветной дымкой, брызги застывшей крови на татами — именно в таком состоянии я увидела свою мать в последний раз. Ее нагадзюбан распахнулся, на полупрозрачной, точно рисовая бумага, коже синели переплетения вен, похожих на выведенные кистью чернильные разводы. Было что-то неправильное в том, как жадно я рассматривала ее оголившуюся грудь, поросль черных волос на лобке и молочно-бледные разводы промеж разведенных ног. Но я ничего не могла с собой поделать.       Даже будучи мертвой и оскверненной, моя мама была самой красивой на свете.       Шел девятнадцатый год моей в общем-то скучной, несмотря на благородное происхождение, жизни рядовой куноичи. Я тогда только вернулась с какой-то пустячковой миссии. Клановый квартал еще не проснулся, нежась в лучах ласкового утреннего солнца, поэтому я очень удивилась, когда, зайдя домой и не успев толком скинуть обувь, услышала гул что-то бурно обсуждающих голосов. В столь ранний час мать должна была отсыпаться после бурной ночи с одним из своих многочисленных любовников, Госпожа — готовить завтрак, а дедушка Джун — сидеть на энгаве и читать трактат о военном искусстве. Наш привычный мирок, полный из раза в раз повторяющихся ритуалов. Таких обыденных и простых, но оттого не менее ценных. Благодаря ним мы понимали, что живем и что существует хоть какая-то стабильность в мире, в котором прогремело вот уже три войны.       И именно в тот летний денек нашему привычному миру было суждено разбиться вдребезги. Песочный замок нашего спокойствия смела мощная, затопившая весь берег приливная волна.       Я опустилась на гэнкан принялась разуваться, тут же приметив на татаки еще одну пару мужских сандалий. Значит, у нас гости. В коридоре раздались чьи-то торопливые шаги. Наверное, все же Госпожа решила меня встретить. ‌       — Я дома. Прости, что без приветствия. Шум такой стоит, что даже в прихожей все слышно, — отозвалась я, не поднимая головы. На эту миссию я решила надеть высокие сапоги, чтобы в деревне Скрытой Травы меня не цапнула за ногу какая-нибудь ползучая гадость, и отчаянно сражалась с молнией, которая все никак не хотела поддаваться. — Что у вас там стряслось с утра пораньше? Мать снова что-то учудила, стоило мне уйти на пару недель?       Но ответила мне вовсе не Госпожа.       — Мацуюки.       Я хорошо помнила этот голос. Он всегда произносил мое имя отрывисто, подобно швее, что чикала ножницами и отрезала от шелкового полотна гладкий переливчатый кусок. Даже когда он говорил с родителями, в нем слышалась неприкрытая усмешка, усталость и обыкновенная скука.       Учиха Саске — тогда еще всего лишь младший наследник клана Учиха, всего лишь сын Фугаку-сана, главы Военной полиции и близкого друга нашей семьи, всего лишь мой бывший одноклассник и в теории потенциальный жених, под которого дедушка Джун порой очень навязчиво всего лишь хотел меня подложить, чтобы, так сказать, породниться со старинным другом.       Слишком много всего лишь.       Я невольно перевела взгляд на свою голую ногу, с которой успела стянуть сапог, — за время миссии лак облупился, покрылся сеточкой трещин, да и ногти тоже успели отрасти. А ведь Саске уже какое-то время стоял рядом и, возможно, даже обратил внимание на это безобразие.       Стыд мне и позор.       Увидеть Саске у нас дома, еще и в форме Военной полиции Учиха, было последним, чего я ожидала, вернувшись с миссии.       — Здравствуй, Саске, — я постаралась как можно более невозмутимо стянуть второй сапог и подняться с гэнкана. Я никогда ему не кланялась, пусть Саске и был старше меня по званию. Хоть какие-то плюсы от дружбы наших семей и неплохого социального статуса. Я должна выказывать уважение главе клана, зато могу не кланяться его младшему сыну, которого собственный дед прочил мне в женихи. — Давно ты к нам не заходил.       — Дела по службе. Родители решили меня не тревожить.       Он отвечал сухо, без особого интереса, но и без раздражения. Все же я никогда не входила в число его ярых поклонниц, которые были готовы вешаться Саске на шею, лишь бы получить хоть жалкую кроху его драгоценного внимания, и он прекрасно это знал.       — Жаль, что ты оказался так занят. Я могла бы сыграть тебе на сямисэне.       И, разумеется, меня ждал все тот же неизменный ответ:       — В другой раз.       Саске продолжал упорно отказываться от моих ненавязчивых попыток его развлечь во время наших званых обедов, а я упорно не оставляла этой своей затеи. Кто бы смог запретить мне дразнить его? Пытаться вызвать у Саске хоть какие-то интересные эмоции, отличные от скуки и показного равнодушия? Если дедушка Джун и вправду устроит нашу помолвку — а в таких делах дорогу ему лучше не переходить, — мне бы хотелось вызывать у Саске хоть что-то, помимо снисходительности и смирения.       Злые языки утверждали, что его не интересовали женщины. Я лишь усмехалась, ведь знала, что надо брать шире. Женщины, говорите, его не интересуют? Да что там женщины! Саске в принципе мало интересовался другими людьми. К девятнадцати годам ни друзей, ни даже приятелей, с которыми можно было переброситься парочкой слов между миссиями. Младший наследник. Тень своего знаменитого старшего брата. Запасной вариант, рожденный на случай гибели гениального, любимого всеми Итачи.       Тогда я немного ему завидовала. Второй ребенок в семье, от него ждали обычных для Учиха старательности и хладнокровия. И шарингана, куда уж без него. У Саске все это и так было, но ему хотелось большего. Я видела, какое внимание приковывал к себе Итачи, стоило ему открыть рот, и как пристально Саске за ним наблюдал. Он старался наблюдать незаметно, но его выдавали побелевшие костяшки пальцев, сжимающих палочки для еды, и чуть подрагивающие уголки губ — искусанных, в мелких кровоточащих трещинках. Дедушка Джун обычно оставлял Саске место подле меня, чтобы я подливала ему чай — сакэ Саске принципиально не пил. И я охотно этим пользовалась, позволяя себе следить за столь очевидными проявлениями откровенной зависти. Прелюбопытнейшее зрелище.       Мне всегда казалось, что Саске будет житься гораздо проще, нежели мне, если я не выйду за него замуж. Он мог позволить себе тихо перебирать бумажки в здании Военной полиции, но все равно получать высокое жалование и каждый день возвращаться в большой клановый дом, в Главный дом квартала Учиха. Тогда я его не во всем понимала. Не всегда понимаю и сейчас. Но его злость, его амбиции, распускающийся маков цвет на губах смогли привлечь мое внимание. Итачи же вечно улыбался, говорил заученными у Хокагэ фразами и критиковал каждое озвученное Саске предложение.       — Храму Нака уже несколько лет требуется ремонт.       — Для этого необходим бюджет, Саске-чан. У клана хватает расходов на более приоритетные нужды.       — Я это предусмотрел. Недавно дайме запустил программу по сохранению объектов культурного наследия. Если Хокагэ подаст заявку, то нам выделят все необходимые средства.       — Зачем же беспокоить Четвертого, а впоследствии и дайме по такому незначительному поводу? Сейчас он занят торговым соглашением с Суной и строительством железной дороги. Лучше подними этот вопрос на собрании. Примерно через месяц. Если старейшины не будут против, мы скорректируем бюджет на следующий год.       Итачи не смотрел его в сторону, зато с большим интересом отпивал сакэ из полного до краев отёко. Даже гениям не были чужды соблазны и простые человеческие радости. В конце концов, все мы люди, несмотря на долг шиноби, о котором простые гражданские так любили напоминать в моменты нашего бессилия. Итачи наслаждался сакэ и умело играл на публику. Явно хотел принизить Саске этим нарочито ласковым обращением. Саске-чан. Уверена, Итачи никогда не разговаривал так с ним без лишних глаз. И чего только добивался? Он явно привык к тому, что все вокруг готовы ему в рот смотреть и целовать подошвы его дзори.       Фугаку поначалу вслушивался в то, что пытался донести Саске, но всегда соглашался с Итачи — сохранял вынужденный нейтралитет, хоть и ратовал за благополучие клана куда больше, чем за всю Коноху. И это несмотря на одобрение от дедушки Джуна, который, очевидно, хотел поддержать потенциального родственника. Он мог уже много раз договориться о будущей помолвке за нашими спинами, но все же пытался создать иллюзию естественности. То ли ради меня, то ли ради собственного самолюбия.       Пусть думают, что они сошлись благодаря удачному стечению обстоятельств. Никто их не заставлял. Мы лишь подтолкнули молодых друг к другу. Для их же блага.       Так мне представлялся один из разговоров дедушки Джуна и Фугаку, но я ничего не знала точно. Могла лишь предполагать. Мое дело — быть одним из украшений званого обеда наравне с Микото и Госпожой. Мать обычно предпочитала проводить время не столь культурно, сколько бы дедушка Джун ее ни порицал, поэтому за одним столом с нами она появлялась редко. Я поначалу грустила, но с возрастом постепенно привыкала к ее редким появлениям как дома, так и в моей жизни. Я занимала себя и других хайку и игрой на сямисэне — никогда не творила сам, только воспроизводила чужое. Никакой души, никаких чувств — лишь сухое, заученное повторение трехстиший истинных творцов, техничные мазки плектром по струнам, жалобные переливы савари. В самом инструменте души было больше, нежели в той мелодии, которую я из него извлекала.

Пурпурной глицинии грозди

Теряют в ночи лепестки.

Замолчал бурый ястреб.

      Я повторяла чужие истории на потеху небольшой публике, возвращалась за стол, чтобы унять гудящие пальцы, и довольствовалась скупой похвалой. Впрочем Госпожа и Микото всегда улыбались, хвалили тягу к искусству и элегантность, столь редкую для куноичи моего возраста, которые так и рвались в бой, требовали себе чуть ли не миссии S-ранга. В эти мгновения я невольно радовалась, что еле-еле стала чунином. Повышения в звании после такого от меня никто не требовал, поэтому миссии выше ранга B мне не грозили. Меньше платят, зато целее буду.       Я скромно кивала им в ответ, подливала сидящему рядом Саске чай, а Итачи — еще сакэ. И, конечно, слушала, какие разговоры велись во время еды. Иногда они превращались в фоновый шум, невыносимые перебросы множеством экономических и военных терминов. Шелест опадающих лепестков вишни казался и то более содержательным. Танец розового на ветру в переливах закатных лучей — сплошная поэзия, удел цветов и ив. Не мой.       Во время таких бесед дедушка Джун иногда даже спрашивал мое мнение, как будто я действительно могла сказать что-то путное по тем вопросам, в которых совершенно не разбиралась. Приходилось импровизировать:       — Благодарю за возможность высказаться, одзи-сан. Не могу назвать себя компетентной в вопросах экономики и распределения бюджета. Но если говорить о Храме Нака, то мне бы хотелось, чтобы на его ремонт все же выделили средства. Это один из символов нашего клана. Наследие необходимо беречь. Мы с Госпожой регулярно посещаем его по праздникам и просим у Ками благословение.       Слишком прямо. Слишком в лоб.       Подобно Итачи, я говорила напыщенные, очевидные в своей простоте и примитивности вещи. Но это лучшее, что я могла выдать, не продумывая ответ заранее. В конце концов, мужчины, подобные дедушке Джуну и Фугаку, наверняка не ждали от меня ничего иного. Не стоило лишать их возможности убедиться в моей верности клану. Я не собиралась перетягивать на себя одеяло, лишь бы дорваться до власти и поломать все то, что выстраивалось веками до моего рождения. Отлаженный, прекрасно работающий механизм. Соглашаться с мнением великих мира сего — вот мой удел.       Саске хмурился, искоса поглядывая на меня, и одним своим видом говорил: «Мне не требуется ничье заступничество. Зачем ты это делаешь?»       Я лишь пожимала плечами в ответ на его невысказанный вопрос: «У меня не было выбора. Ты и сам должен это понимать».       Итачи снисходительно улыбался Саске и щелкал его по лбу. Он был скучен. Он даже не был красив. Но от его будущей жены потребовали бы слишком многое. Истинный наследник. Продолжатель великого рода. Как хорошо, что Итачи, если верить слухам, уже встречался с Изуми — поистине везучей девочкой. Она пробудила шаринган в довольно юном возрасте — даже раньше Итачи — после смерти отца во время нападения Девятихвостого на Коноху. Я тогда еще не родилась, появилась на свет ровно через месяц. Ее отец даже не был Учиха, но ей бы и слова никто не посмел сказать, зная, что материнская кровь в Изуми проявилась гораздо сильнее. Изуми выросла очень доброй девочкой. Даже слишком доброй. Она всегда улыбалась мне, говорила без всякого снисхождения. Наверное, считала нас похожими — я ведь тоже росла без отца. Вот только никто не знал, от кого понесла моя дорогая матушка. Так что это наше с Изуми сходство я считала крайне сомнительным. Тяжело родиться в семье шиноби и не остаться сиротой. Но я ничего не имела против Изуми — она никогда не упоминала о сомнительном поведении моей матери и не пыталась меня жалеть. Ее доброта хотя бы не раздражала. Да и куноичи она была хорошей. Идеальная партия для Итачи.       — Хочешь, сыграю на сямисэне, Саске? — я попыталась разрядить обстановку, как только старшие снова заговорили о чем-то важном. — Недавно я разучила несколько новых композиций. Можем пойти на энгаву. Заодно посмотришь, как цветут ирисы в нашем саду.       — Не сегодня, — Саске от музыки отказался, но уже привычным жестом пододвинул ко мне свою тяван.       И так каждый раз.       Я залюбовалась пятнистыми карпами, выведенными глазурью на ее фарфоровом боку, и подтянула поближе еще горячий чайник. Иногда Саске тоже чем-то напоминал мне карпа, который все никак не мог побороть бурное течение реки и наконец-то стать драконом. В отличие от него, я плыла по течению, покоряясь его холодным водам, наливала Саске душистый травяной чай, когда наши семьи обедали вместе, и отмечала его природную красоту. Любовалась луной издалека, чтобы не обжечься ее тусклым, равнодушным ко всему светом. После очередной миссии в одной из унылых деревушек Страны Огня мне как раз не хватало красоты, пусть даже несколько отрешенной.       Саске очень шла нежно-голубая рубашка без единой складочки с гербом Учиха на шевроне и дымчато-серый жилет Военной полиции. Я смотрела на его колючие волосы, которые так и хотелось взъерошить, и радовалась, что Саске, хвала Ками, не стал их отращивать, вторя своему старшему брату. В свете солнца они искрились, вспыхивали, подобно раскаленному угольку в трескучем костре.       Я беззастенчиво изучала его, подмечая каждую выбивающую из строгого образа Саске деталь. Сегодня он был молчалив, гораздо сильнее обычного, общался рублеными фразами и, как мне казалось, невольно отводил взгляд, будто ему было неприятно или, скорее, неловко смотреть в мою сторону.       — Военная полиция в нашем доме… — я могла бы еще долго ждать, когда он решится продолжить разговор, но тело все чесалось, требуя горячей ванны с жасминовым маслом, поэтому молчание между нами пришлось прервать. — Ты лейтенант, Саске. Никто бы не стал посылать офицера на какое-то мелкое дельце просто так.       — Тебе это не понравится, — нахмурился Саске. Несмотря на привычную холодность, в его голосе, выражении лица и жестах я видела куда больше человечности, чем за все те годы, что мы были знакомы. — Не от меня тебе следовало все услышать. Это связано с твоей матерью, Мацуюки.       — Моя мама? Что с ней?       Его молчание прозвучало громче тысячи высокопарных слов и извинений. Исчерпывающий ответ. Даже слишком.       Я глубоко вздохнула, переминаясь с ноги на ногу. Лоб под протектором взмок, капли пота неприятно стекали по вискам, но я не двигалась, даже не пыталась вытереть их, боясь пошатнуться. Устойчивость. Она мне необходима. Что бы я ни услышала. А я догадывалась, к чему он клонит. Иначе и быть не могло. Лишь сейчас я наконец-то заметила, каким уставшим был Саске все это время. Прежде отливающая благородной белизной кожа словно истончилась и посерела; белки глаз налились краснотой то ли из-за недосыпа, то ли из-за слишком частого использования шарингана; губы были все такими же искусанными, расцветали знакомым маковым цветом. За пару недель моего отсутствия ничего не изменилось: Саске все также рано вставал, много работал и совсем себя не щадил в попытках добиться отцовского признания и процветания клана. Я чувствовала исходящий от Саске аромат кофе и чистоты, особенной чистоты, присущей только ему. Он пах накрахмаленными простынями и гвоздичным мылом. Я стояла возле гэнкана, незаметно опиралась на дверной косяк и вбирала в себя аромат Саске, стараясь вдохнуть его как можно глубже. Это успокаивало, помогало сохранить концентрацию. Так я точно смогу вести себя, как должно, и ничего не испорчу.       — Девочка моя… Ты вернулась.       Не успел Саске толком мне все объяснить, как в коридоре послышалась легкая поступь Госпожи и ее ровный, мелодичный даже в это странное утро голос. Не изменяя себе, она надела кимоно, собрала волосы в высокую прическу, украшенную кандзаси, и нанесла макияж. Госпожа всегда так делала, даже если точно знала, что весь день будет сидеть дома и готовить обед. Она просто не могла иначе. И я восхищалась ее утонченностью, грацией, которая не терялась за пурпурной тканью кимоно и массивным поясом-оби. Еще до моего рождения Госпожа упорно носила траурные мофуко, плакала и молилась подле бацудана, но потом решила уступить просьбам дедушки Джуна и вернула в свою жизнь хоть какие-то яркие краски. Судя по всему, ненадолго.       — Я дома, оба-сан, — я поклонилась, с трудом удержавшись от того, чтобы не накинуться на Госпожу с вопросами.       — Саске-сан не успел тебе рассказать?       Госпожа была старше нас на целую жизнь, но никогда не позволяла себе обращаться к Саске без уважительного -сан. То ли в силу его статуса, то ли из-за смышлености. Мне всегда казалось, что она была одной из немногих женщин, кому Саске импонировал гораздо сильнее Итачи. Да и девушек моего возраста, чего уж греха таить. Им было проще переключиться на кого-то более светлого, доброго и не настолько язвительного — того же сына Четвертого. Наруто — солнце, которым можно любоваться и не бояться обжечься. Стой себе, сколько хочешь, да смотри на его ласковые золотистые лучи, мягко оплетающие тебя, подобно шелковым нитям. Никакого равнодушия холодной луны, никаких бурных рек и водопадов, никаких карпов, мечтающих стать драконами. Сплошная беззаботность. В Наруто было легко увязнуть. Слишком легко. До одури просто и оттого невероятно скучно. Для тех, кому не лень напрягаться и выдумывать себе игры посложнее.       Либо же я сама придумала все эти смыслы, на деле существующие исключительно в моей голове. Из раза в раз возводила бесчисленные замки, достойные августейших дочерей нашего феодала. Правда, не из воздуха, а из песка. Тогда я еще не бывала в Суне, не видела гребни барханов, что тянулись к выцветшему из-за невыносимой жары небу. Казалось, оно застыло, подобно жирному мазку гуаши на холсте, и уже никогда не изменится, никогда не окрасится в цвета ночи, не покроется дымчатой вуалью облаков, не обрастет россыпью бледных звезд — таких же ничтожных крупиц посреди равнодушной пустыни. Тогда замки были обманчиво прочными — под стать моим смыслам. Я признавала только песок, принесенный морем. Влажный, противно липнущий к коже. Идеальный фундамент для того, что обязательно рухнет в тот момент, когда ты совсем этого не ждешь.       Я могла бы наброситься на Госпожу, вывалить успевшие накопиться вопросы, выпытать все детали: как, кто, зачем, почему сейчас, почему я не чувствую себя пустой и сломленной, но в душе столько липкого, столько грязного, столько странного? Вот только детали могли подождать. Не при Саске. Сейчас меня волновало только одно:       — Где мама? Я должна ее увидеть.       Госпожа лишь вяло кивнула, попросив меня следовать за ней. Саске стал невольным участником нашей семейной трагедии, но удалиться пока не мог — он шел прямо позади нас и раздавал какие-то указания по рации. Свежесть его выглаженной рубашки стала моим якорем в лабиринте одинаковых фусума наравне с кандзаси Госпожи — фиолетовыми колокольчиками в ее высокой прическе. Свежесть и цветы. Свежесть и цветы.       — Мацуюки, не ходи туда, милая…       Госпожа до последнего хотела меня остановить, но я не слушала. Лишь замерла возле чуть приоткрытой фусума и, чтобы успокоиться, разглядывала незатейливый рисунок: на плотной васи пышно цвела сакура, теряя пурпурные лепестки. Банально и удивительно скучно. Совсем не подходящий матери сюжет. Перед тем, как до конца отодвинуть фусума, я обернулась к Саске, внимательно наблюдающему за каждым моим шагом:       — Можно самой открыть? Я в перчатках.       Он согласно кивнул.       — Только в комнату не заходи. Стой на пороге.       Створка противно скрипнула, ненадолго заела в пазу — у меня с трудом получилось ее открыть, будто сам Ками не хотел, чтобы я увидела, что сотворили с женщиной, породившей меня на свет. Пусть я и ожидала для матери подобного исхода: уж слишком безрассудной она была. Годом раньше, годом позже — это бы все равно произошло. Еще в коридоре я почувствовала запах: сладковатый аромат гниения, вязкость свернувшегося белка. Даже не оборачиваясь, я услышала, как глубоко вздохнула Госпожа, удаляясь в другой конец коридора. Жаль, что дедушка Джун куда-то пропал. Госпоже бы не помешало его крепкое плечо, пока я бесстыдно разглядывала свою мертвую мать, цепляясь за каждую деталь, ничуть не исказившую ее холодную красоту. Я видела отравленный смертью плод с лопнувшей кожицей, чувствовала оседающую повсюду липкость трупного яда. Никаких синяков на ставших еще бледнее запястьях, лишь аккуратная багряная полоса, рассекающая горло, — чистая работа. Даже слишком.       Захотелось выйти на энгаву, перебить гниль ароматом водяных лилий, плюнуть на все и опустить уставшие ноги в небольшой пруд, теряющийся за кустами рододендронов. Я молча закрыла фусума и, стараясь не перейти на бег, поспешила в сторону сада. Куноичи нельзя плакать. Плакать я и так не умела, а вот приступ тошноты мог застать в любой, даже самый неподходящий момент. На миссиях мне редко приходилось убивать: в основном этим занимались Сатоши и Фудо. Благодаря ним к виду мертвых тел я давно привыкла. Но только не к запаху, Ками, только не к запаху гнили и разложения.       На энгаве тут же начало припекать: выгоревшее полуденное небо пришло на смену сизым утренним краскам, туманная зыбкость развеялась, пригретая солнцем древесина обжигала босые ступни. Я шла на звон фурина, вслушивалась в перезвон рожденной ветром колыбельной. Такой обволакивающий и жаркий, царапающий щеки золотистым песком ветер наверняка пришел в наши края прямиком из Суны и окружающих ее бесплодных земель.       Энгава была островком, дарующим мнимое ощущение спокойствия. Я могла просто сидеть в тени под навесом и смотреть на сад. Наш сад. Место, где я в последний раз говорила с матерью. Место, где сжигались испортившие все письма. Казалось, я до сих пор чувствовала горький вкус пепла на языке.       Пришел Саске. Я и не заметила, что он следовал за мной. Интересно, сам или Госпожа попросила? Дедушка Джун мог бы мной гордиться. Наверное. Хоть какое-то продвижение. Пусть даже уместное проявление вежливости, закономерное желание посочувствовать чужому горю. Саске редко интересовался другими людьми, но его было тяжело назвать монстром, лишенным всяких человеческих чувств и желаний. Шиноби. Член клана. Запасной наследник. Младший брат. Ярлыки, попытка свести мышление многих к одной-единственной истине. Никаких эмоций, никакой спонтанности, никакой искренней легкости — долг превыше всего. Красиво ли? Определенно. Исполнимо ли? Отнюдь. Бредовые мысли тех, кому никогда не понять саму суть жизни шиноби.       Саске сел рядом и протянул мне флягу с водой — на столь щедрый дар я даже не рассчитывала, лишь сдержанно кивнула и пробормотала рваное:       — Спасибо.       Говорить было тяжело. Говорить откровенно не хотелось. Еще и вода во фляге нагрелась, превратилась в гадкую теплую жижу. Я покорно пила ее, пыталась отвлечься, тщательно скрывая отвращение, которое нет-нет, а хотело проскочить на моем с виду спокойном и одновременно слегка растерянном — как я надеялась — лице. Эмоции нужно контролировать, даже если неизвестный тайно проник в дом и перерезал горло твоей матери. Ведь так это выглядело со стороны.       — Отец поручил мне лично заниматься вашей ситуацией, — Саске заговорил первым, внимательно наблюдая за тем, как я пью. — Военная полиция быстро найдет виновного.       Слабое утешение. Скорее, злая ирония. Особенно в моем случае.       — Не сомневаюсь в вашей эффективности, — я вернула Саске флягу и прикрыла глаза.       Чем меньше сторонних ощущений, тем проще мне оставаться спокойной. Хватало запаха свежести его рубашки, перестука содзу в глубине сада и разливающегося над головой звона фурина. Я помнила каждый цветок, каждую каменистую тропинку, тянущуюся точно к полоске реки Нака вдалеке за домом. В дни клановых собраний я любила прогуливаться вдоль реки и вслушиваться в звуки леса по ту сторону беспокойно журчащей воды. В храм я всегда приходила точно к началу собрания, поэтому дедушка Джун не возражал против моей странной, как он любил выражаться, привычки. Правда, иногда он говорил, что я могла потратить время прогулки на анализ, наблюдения за чужими разговорами в невыносимой духоте комнаты под главным залом.       Дедушка Джун так и делал: минут за пятнадцать до прихода Фугаку уже сидел в храме, вслушивался в разговоры новоприбывших, а иногда и сам присоединялся к наиболее интересным беседам. Я понимала — дедушка Джун хотел приблизить нашу с Саске возможную помолвку. Если бы не извечная болтовня Сатоши и Фудо, уговаривающих меня пойти на собрание вместе — вернее, уговаривал лишь Фудо, но Сатоши в этот момент всегда стоял рядом и как будто бы не возражал, — я бы с удовольствием так и поступила. Но, увы, собрания часто приходились именно на ту последнюю пятницу месяца, когда мы только-только возвращались с миссии. В такие дни мне была необходима тишина нашей с Госпожой молитвы у бацудана, порция гречневой лапши и ждущая на полке книга. И ванна с душистым маслом, конечно же.       Блаженные мгновения одиночества, когда запираешься в ванной, позволяешь горячей воде затекать в уши и расслабляешь лицо.       Я не хотела слушать, не хотела слышать, не хотела быть услышанной.       Никаких эмоций. Никаких масок. Вода, капли масла и аромат благовоний. Паралич души и избавление.       После того, как Саске уйдет, а мы с Госпожой отмоем освободившуюся комнату, я поступлю также. Не помешает смыть с себя всю грязь и усталость этого ужасного дня.       — Удивительно, что вы вообще будете этим заниматься, — пробормотала я, горько усмехаясь. — Репутация у моей матери всегда была отвратительной.       Саске тут же поспешил мне возразить:       — Но она не перестала быть частью клана, Мацуюки. Как бы другие к ней ни относились. Тот, кто убил Учиха, должен понести наказание.       Вот она — истинная приверженность. Не Воля Огня, а нечто иное. Вера в нашу абсолютную уникальность, неповторимую исключительность. То, чего совсем не было у Итачи. Итачи был верен только Третьему Хокагэ и его преемнику, Намиказе Минато, что, впрочем, одно и то же. У многих в клане язык не поворачивался называть Минато — Четвертым, пусть с момента его назначения прошло уже достаточно лет. Издержки клановый гордости и желания видеть на его месте Фугаку-сана. Третьему уже было лет под восемьдесят, но он ничуть не утратил своей почти что мальчишеской бодрости. От дел он отошел, но, поговаривали, Минато до сих пор с ним советуется по важным для деревни вопросам. В особо злачных местах вообще можно было услышать бредни про то, что на деле Минато — подставное лицо, а все решения до сих пор принимает Третий с полного одобрения на то старейшин и даже феодала. Остальное — красивая картинка чтобы пустить пыль в глаза всяким буйным идиотам, которые непременно бы начали жаловаться на то, что Третий, мол, слишком долго в своем кабинете сидит. Их домыслы меня откровенно смешили.       Но это уже политика. Подковерные игры верхушки меня совсем не интересовали. Дедушка Джун, полушутя, как-то предложил рассмотреть Наруто в качестве потенциального жениха. Я была в ужасе. Я даже на место жены главы клана претендовать не хотела, а тут речь шла о будущем Хокагэ! Наруто мечтал об этом еще со времен Академии, и, я уверена, его мечта обязательно сбудется. Не столько из-за таланта, сколько из-за своего происхождения. Не мне его за это осуждать. Даже с прочерком в графе «отец» я получила фамилию, которой многим оставалось только завидовать. Мне повезло. И я неизменно радовалась, что повезло именно мне. Пусть ради этого и приходилось идти на некоторые жертвы.       — Даже если причастный тоже Учиха? — невинно поинтересовалась, вновь открыв глаза и с упоением наблюдая за тем, как лицо Саске из спокойного становилось все более и более удивленным.       У Саске была его должность и вера. У меня — желание немного ее пошатнуть. Просто так. Ради интереса. Чем еще заниматься, когда за стенкой продолжает гнить труп собственной матери?       — Объяснись.       Даже не просьба — почти что приказ. Строгость офицера Военной полиции во всей ее красе. Я нахмурилась, сцепила руки в замок и отвернулась, старательно делая вид, что мне неловко. Вот бы снова подул жаркий, пришедший из самой пустыни хамсин. Забившийся в глаза песок здорово помогал, когда нужно было выглядеть уставшей и заплаканной.       — Я понимаю, еще не время давать показания, но и молчать не могу, — я снова перевела взгляд на Саске, теперь уже вложив в него всю ту решительность, на какую только была способна. — Это точно сделал один из ее любовников. В последнее время мать часто с кем-то ссорилась у себя в комнате. Когда я заставала ее дома по вечерам, конечно же. А домой она приводила только Учиха. Как бы скверно о ней все ни отзывались, но какой-никакой вкус у нее есть. Был.       — Мы проверим эту версию, — процедил он, явно переваривая мои слова. — Обязательно повторишь это в участке или отделе дознания. Наши лучшие сенсоры уже ищут виновного. Будет лучше, если обойдется без лишней огласки раньше времени и нам не придется прибегать к помощи других кланов.       Я понимающе кивнула.       — Наши внутренние дела их не касаются. Если мою мать… если к этому причастен Учиха — тем более.       Я старалась оговариваться как можно чаще, чтобы даже слепой понял: я скорблю. Не плачу, конечно, мало ли, какие на то причины. Вдруг я жду удобного момента, чтобы удалиться в свою комнату, рухнуть на футон и от души разрыдаться. Плакать в подушку я, конечно, не собиралась, но Саске об этом знать было совершенно не обязательно. Для него достаточно и оговорок. Пусть считает, что бедная-несчастная-сиротинушка-Мацуюки невольно цепляется за сидящую на подкорке мысль, будто увиденное — всего лишь гендзюцу. Мою маму никто и никогда не убивал! Увы, правдивого в этом было крайне мало. Но, казалось, Саске действительно мне сочувствовал. Либо же просто жалел? Не знаю. Слишком зыбкая разница. Он смотрел на меня с какой-то непривычной горечью и одновременно примерял на себя мою скорбь. Каково это? Я не знаю. Я правда не знаю. Оставалось только смотреть на него в ответ, не отводя взгляда.       Черное и черное. Одинакового цвета глаза. Бездна смотрит в бездну.       — Ты так хорошо держишься. Я бы вряд ли смог. Если бы с моей мамой сотворили нечто подобное, я бы не выдержал. Я бы…       — Мстил?       Закончить за него эту фразу было так легко. Будто что-то в голове щелкнуло, разом вложив мне в голову нужный смысл. Будто мы с Саске уже общались на эту тему, а сейчас наш прошлый разговор вспыхивал в сознании какими-то неясными отголосками. Саске удивленно вскинул брови. Возможно, он подумал о том же. Либо ему просто не понравилось, что я его перебила.       — Да, — сухо ответил он, но в его голосе совсем не было недовольства. — Мстил. И никак иначе.       — Как думаешь, это выход?       — А что еще остается? Что ты будешь делать, когда мы найдем виновного?       Я пожала плечами и опустилась на теплую древесину энгавы, не боясь нахвататься заноз. Теперь перед глазами никакого неба, ни одного мазка насыщенной лазури. Остался лишь навес, отбрасываемая им тень и двухцветный веер у Саске на шевроне. Саске наблюдал за мной, наблюдал очень внимательно, и, казалось, чувствовал себя чуть скованно на чужой территории. Пусть он и бывал у нас дома уже много раз. Он устал, я прекрасно это видела. Не удивлюсь, если до этого странного утра он всю ночь просидел за бумажной работой. Дома или в участке — не столь важно. Саске тоже был бы не против прилечь, пусть даже не на мягкий футон, дать ноющей спине несколько мгновений столь желанного отдыха. Саске наверняка этого хотел, но одновременно понимал, что, в отличие от меня, не мог позволить себе такой вольности — звание и должность обязывают.       — Ждать. Не та ситуация, когда правосудие нужно вершить именно мне. Ты сам говоришь, что все должно закончиться быстро. А потом… Потом буду жить. Жить дальше. Раз уж мы с детства умеем убивать, то и смирению как-нибудь тоже должны научиться.       — Смерть близкого от чужой руки — явно последнее, с чем захочется просто так взять и смириться.       — Дело не только в твоем желании или нежелании, Саске.       Лежать быстро наскучило. Вместо этого я придумала кое-что поинтереснее. Я поднялась и, кивком показав Саске следовать за мной, спустилась с энгавы в сад. Прямо так, босиком. Пришлось подавить свою внутреннюю брезгливость: я любила природу, я любила наш сад, но гулять по земле, полной гадких жучков-паучков, в обуви мне нравилось всяко больше. Трава под ногами приятно шелестела, последние капли утренней росы холодили босые ступни. Все так знакомо и привычно. Мой дом, мой сад. Гармония цветов и их ароматов. Удивительно геометричные, точно вычерченные по линейке узоры камелий; крупные темно-фиолетовые колокольчики фритиллярий, больше напоминающие грозди спелого винограда, и с виду незаметные, теряющиеся в душистом разнотравье космеи. Самый скромный цветок оказался самым стойким. Мы не сажали его специально. Наверное, ветром занесло. Он появлялся в саду вновь и вновь, неизменно удивляя нас каждый сезон своей стойкостью. Но интересовали меня вовсе не космеи.       Я остановилась возле белоснежных камелий, с непривычной нежностью погладила хрупкий, кажущийся фарфоровым цветок. Было бы очень жалко испортить его аккуратную, такую необходимую мне красоту и скрытые в ней смыслы. В Академии на уроках для куноичи преподаватели постоянно говорили, что есть много способов передачи информации куда надежнее слов. И язык цветов — один из них. Мне не хотелось говорить прямо, но я также не желала увиливать. Мое дело лишь намекнуть, а Саске же пусть додумывает. Он либо все поймет, либо вложит в послание те смыслы, о которых я даже не подозревала. Пусть так. Это сделает все только интереснее. Меньше всего мне хотелось скучать.       В последний раз погладив лепестки камелии, я обхватила пальцами стебель и осторожно сорвала цветок, стараясь не потревожить остальной куст. Никакого сопротивления, никаких мешающих мне острых, царапающих кожу шипов. Обычно ими грешили розы, у нас они тоже росли, прекрасные розы нежного кремового цвета. Я их терпеть не могла и всегда старалась обходить чем-то провинившийся передо мной куст стороной. Но избегала я их вовсе не из-за шипов, а из-за простоты, полного отсутствия всякой загадки. Если хочешь признаться в чувствах человеку недалекого ума, то просто подари ему розу, обязательно насыщенно-красную, точно обагренную кровью всех павших на Третьей войне, и тогда он, быть может, догадается, что же это должно значить. О розах знали все. В отличие от камелий.       Как бы я ни старалась, куст все равно слишком сильно начал трястись, окатив меня крупными каплями холодной росы, этими мерцающими на свету осколками, что были куда чище лучшего хрусталя прямиком из столицы. Они освежали, дарили позабытую в суматохе затянувшейся миссии бодрость — самое неприятное время, когда не помогал даже самый крепкий кофе, найденный в дешевой гостинице с отвратительными засаленными простынями. После них я постоянно чесалась и мечтала о скором возвращении в Коноху, в дом, в котором ванная комната не таила в себе полчища ржавого цвета тараканов. Отряхнув камелию от лишней воды, я обернулась и с трудом удержалась от торжествующей улыбки: все это время Саске стоял позади, наблюдал и, казалось, был готов внимательно меня слушать.       — Твой отец и старший брат могут умереть на миссии. И тебе придется с этим смириться, Саске.       Я подалась вперед, шаг за шагом сокращая расстояние между нами. Перед собой я держала цветок камелии, словно щит, знак моих в общем-то невинных намерений. Выбивающееся из общей картины бледное пятно. Саске нахмурился, но не стал меня перебивать.       — Тебе придется привыкнуть к тому, что человек в один момент исчез из твоей жизни. Ты больше не услышишь его голос, не увидишь его лица. И не факт, что сможешь отомстить. Он может умереть из-за нелепой случайности: подорваться на взрывной печати, пораниться и через несколько дней сгореть из-за отравления, ссылаясь на простое недомогание. Убийца может скрыться. И тогда тебе будет некого винить.       Никаких лишних касаний, никаких вольностей, чтобы Саске не отшатнулся, подумав, что очередная фанатка придумала хитрый способ, лишь бы его соблазнить. Достаточно одного осторожного движения, чтобы камелия оказалась в верхнем кармане его форменного жилета. Благородный цветок — идеальная деталь, способная подчеркнуть холодную красоту Саске. Раньше он казался мне излишне нежным, хрупким, как та фарфоровая чашка с выведенными глазурью карпами. Одно неосторожное касание — и она разобьется, разлетится по полу тонким белоснежным крошевом, мелкими частичками скорлупы. Слишком скучно, больно просто и сладко. Не хватало связать жизнь с мужчиной, которому нужна мать, готовая до конца дней своих подтирать ему сопли, а не жена. К счастью, у меня была возможность избавиться от обманчивого впечатления благодаря званым обедам. Оттого я не боялась играть с ним, в какой-то мере даже желая, чтобы он меня уколол. То ли шипами, то ли осколками чего-то давно разбитого — я пока не определилась.       — Что лучше, Саске? Знать, кто виноват, либо жить в неведении? Мстить, чтобы заполнить пустоту внутри, либо же покориться течению времени, позволить ему залечить твои раны?       Даже не взглянув на камелию, Саске поинтересовался:       — Увлекаешься философией?       В его тоне слышалась неприкрытая ирония, но именно этого я и добивалась. С таким человеком уж точно не хочется обмениваться приторными любезностями. Я поправила камелию, чтобы она ненароком не вывалилась из кармана, и как ни в чем не бывало ответила:       — Много читаю.       — Читаешь нечто очень специфическое, раз тебе нужно так много слов, чтобы донести до меня одну простую мысль. Даже детям в Академии так подробно все не разжевывают.       — Нечто очень дрянное, ты хотел сказать? — усмехнулась я. — Я не обижусь. Это правда так. На деле я всего лишь избегаю двусмысленностей. Не хочу, чтобы в моих словах видели больше, чем я сама туда вкладываю. Когда я изначально этого не планировала, само собой.       — Я не видел ни одной прочитанной тобой книжки, поэтому называть твои вкусы дрянными было бы слишком поспешно. Итачи считает, я бываю довольно резким. Поэтому мне тоже приходится многого избегать.       — Итачи вообще много чего считает. Но я хочу знать, что думаешь ты.       Слушать про Итачи мне хотелось в последнюю очередь. Наверное, я говорила слишком нервно и морщилась, и Саске это заметил: он прищурился, едва уловимо наклонив голову вбок, но тут же поспешил вернуть своему лицу привычное спокойное выражение. Недаром он упомянул Итачи. Старший братик вряд ли обрадуется, если узнает, что Саске позволил себе нагло меня разглядывать, хотя я всего лишь спросила его мнение.       — Меня учили поступать по справедливости. Не только Итачи, но и отец. На службе в Военной полиции об этом забыть еще труднее. Долг прежде чувств. Вне зависимости от того, кто пострадал: случайный житель деревни либо же член клана, член твоей семьи, — Саске устало вздохнул и не глядя коснулся камелии, пальцами изучая каждый лепесток. — Неважно, что ты думаешь по этому поводу. Нужно делать то, что предписывает твоя должность. Твой статус. Итачи… В этом они с отцом схожи. Правда, служи Итачи в полиции, он бы с куда большим рвением занимался делами вне клана. Это странно. Все ведь гораздо сложнее.       — Странно, что твой брат отдаляется от клана, хотя именно ему предстоит взять на себя всю ответственность за него в будущем?       — Да. Я не представляю, как можно ставить других выше собственной семьи. Я бы не смог смириться, случись что с отцом или матерью. Или с самим Итачи. И не позволил бы другим решать, что мне следует делать, когда моя же семья пострадала.       Он наконец-то посмотрел на камелию, выглядывающую из кармана форменного жилета.       — Я не силен в ханакотоба. Объяснишь, что это значит?       Сменил тему. Видимо, одна лишь мысль о том, что кто-то из его семьи даже в теории может повторить участь моей матери, была Саске откровенно неприятна. Саске почти не менялся в лице, показывал обычную для человека его должности выдержку, но, казалось, иногда она все равно расходилась по швам, обнажала уродливые бреши, знакомый мне маков цвет, просочившийся из трещинок, что так и не успели зажить. Мне нравилось наблюдать за его слабостями, но я не собиралась мучить Саске, поэтому с большой охотой принялась развивать тему, к которой я столь упорно подталкивала наш явно затянувшийся разговор.       — Это лишь все испортит. Мы не на миссии, поэтому при трактовке возможны некоторые вольности.       — Значит, в языке цветов двусмысленностей ты избегать не хочешь?       Я улыбнулась, поправив выбившуюся из челки прядь. Жаль, поблизости не было зеркала — лишь блестящая в полуденном свете сталь протектора Саске да его глаза, полные неподдельного интереса. Удивительная редкость. Точно бабочки, что вдруг расправили крылья на снегу посреди бури. Я могла всласть любоваться этим огоньком, удивительно приятным и согревающим, но еще больше мне хотелось увидеть свое лицо. Убедиться, что улыбка вышла достаточно искренней, без пугающего излома, из-за которого она больше напоминала язвительный оскал. Благодаря пению голосом я владела в должной мере, но улыбаться так и не научилась. Мне ничего не стоило напугать такой улыбкой Сатоши и Фудо, но Саске явно заслуживал чего-то более искусного.       — Язык цветов для того и нужен. Уникальное послание, чей смысл доступен лишь получателю. Столь необходимое, когда излишняя прямота будет только мешать. У меня в шкафу есть книга, где описаны основные значения цветов. Можешь ознакомиться, когда будешь у нас в следующий раз. Надеюсь, по более счастливому поводу. В крайнем случае — поговори с Микото-сан, она точно знает. Если же посчитаешь нужным не тратить время на мое девичье баловство… Что ж, твое право. Тогда можешь просто считать, что я люблю все красивое. И мне просто хотелось подчеркнуть то, что хорошо само по себе. Кто бы что ни говорил и ни требовал.       — Я взгляну на книгу. В следующий раз.       Саске поправил камелию и кивнул в сторону фусума, без слов говоря, что ему пора уходить. Я наблюдала за ним, высматривая хоть какую-то деталь, способную выдать его смущение: рассеянный взгляд, тронувший щеки легкий румянец, едва заметное подергивание плеч — так писали в любовных романах, удивительно наивных и грязных книгах, которые я читала, чтобы хоть немного понимать о том самом чувстве. Но сейчас я не видела ничего. Саске оставался все таким же собранным и осторожным. Его было невозможно сравнить с Хидэмаро, милым и донельзя предсказуемым мальчиком, видившим нечто прекрасное даже в жестоком ремесле шиноби, хотя он даже комара не мог убить. Но Саске ведь не такой. С ним нужно иначе, более тонко, менее навязчиво и не так очевидно. Я старалась, старалась, как умела. Оставалось надеяться, что хоть когда-нибудь я добьюсь желаемого. Решив его не удерживать, я попрощалась с Саске и осталась на энгаве. Лишь убедившись, что он больше сюда не придет, я тихонько проскользнула в свою комнату и захватила благовония. Уже скоро на могиле матери я буду жечь суги-сэнко, вдыхать аромат душистой гвоздики, наслаждаться осевшим на языке коричным привкусом. Я хорошо подготовилась — под хенге закупилась в лучшей лавке с благовониями во всей Конохе, потратив почти все деньги, заработанные на прошлой миссии. Теперь я смогу поминать маму целый месяц.       Я жгла благовония, но сознание застилал горьковатый запашок извечных сигарет Сатоши — удивительно, что его дурная привычка не передалась и мне. В свободное от миссий время он все курил, курил, курил, бесконечно курил, пуская в нашу с Фудо сторону сероватые дымные кольца. Я отмахивалась, вчитывалась в книгу, стараясь не замечать этих попыток привлечь к себе внимание, пока Фудо все отшучивался да приговаривал, что Сатоши знатно подпортит нам всем здоровье, если сейчас же не прекратит.       Я лежала на энгаве, потная, грязная, потерявшаяся в собственной, существующей лишь для других скорби, и вдыхала тянущийся от благовоний дымок — кислая вишня, чайная роза и немного мокрой, едва пригретой солнцем земли. Вокруг — влажные июльские сумерки, угасающий пурпур небес. Похоже, для всех я потерялась. Никто даже не пытался меня найти. Госпожа наверняка истово молилась либо за мою мать, либо за других своих мертвых детей — иногда я любила пересчитывать глиняные таблички с их именами и каждый раз путалась. Она вряд ли успела вытереть кровь и выбросить испачканный футон. Надо будет помочь ей прибраться. И сварить рис. Много риса.       Вскорости ко мне все же пришел дедушка Джун. Слишком сдержанный, слишком спокойный, как и всегда, словно в этот раз у него на руках не было крови собственной дочери. Пусть и косвенно. Стоило мне только услышать его знакомую поступь, как я тут же поднялась, затушила все благовония и низко поклонилась дедушке Джуну еще до того, как он успел распахнуть фусума. Я могла сколько угодно сокрушаться, что матери больше нет именно по его вине, могла сколько угодно жечь благовония, изображая мнимую скорбь, но суть от этого не менялась: мы все на это согласились. Все трое. Я, Госпожа да дедушка Джун. Отчаянный шаг во имя сохранения нашей репутации и моего будущего, лучшего будущего. Сколько исполнителя ни обвиняй, всегда найдутся те, кто позволил ему воспользоваться кунаем.       Я прокручивала в голове множество так и не заданных вопросов: «Ты закончил? Никто не узнает о нашей причастности? Это точно должно помочь? Точно ведь?»       Все неуместное. Все пустое.       Жертвовать необходимо. Даже кем-то настолько дорогим. Особенно когда осознаешь неудобность своих привязанностей.       — Тебе пожаловали отпуск. Можешь отдыхать, пока хокагэ не назначит твоей команде миссию.       — Благодарю.       Я снова поклонилась, сдерживая понимающую улыбку. В разговорах со мной дедушка Джун всегда произносил «Хокаге» с особым нажимом, так, что выходило пренебрежительное «хокаге». Спустя столько лет он так и не смирился, что вместо Фугаку-сана Четвертым стал Минато, не-Учиха, но предпочитал об этом помалкивать даже в разговорах со своими знакомыми, не стеснялся в выражениях лишь при мне, равнодушной к политике единственной внучке.       — Помоги Мурасаки и приберись в той комнате. Она закончила молиться и будет готовить ужин.       Дедушка Джун не стал дожидаться еще одного поклона и ушел, оставив меня наедине с потухшими палочками благовоний.       Аромат гвоздики, въевшаяся в татами кровь, пепел, который мы с матерью высыпали в землю под цветами — вот и все, что от нее осталось.       Будь поблизости Сатоши, я бы попросила у него сигарету, хотя прежде никогда таким не баловалась.       Я в последний раз взглянула на куст белоснежных камелий, думая, приведет ли к чему-нибудь моя маленькая шалость, и ушла с энгавы раньше, чем на небе появились первые звезды.       Надо помочь Госпоже привести в порядок татами. Благо я не сняла перчатки — не хочу, чтобы руки испачкала кровь.

***

      Ночью изнанка реальности истончается, стирается, уносится в беспокойное море вместе с галькой и мокрым песком; ласковые волны щекочут лодыжки, расступаются передо мной, обнажая соляную тропу; она тянется далеко-далеко, точно к линии горизонта, утопающей в закатных цветах; море смешивалось с перламутром солнца, что растворялось в его красных водах; я шла по соляной тропе мимо оставленной кем-то лодки с пробоиной на боку; вместо косяков рыб — всплывающие внутренности, рябь, розоватые пятна облаков; я шла, море сменялось пустыней; вместо соли ноги теперь царапал золотистый песок; золото повсюду, даже в небе — невыносимо яркий солнечный диск, сотканные из невесомой пряжи золотые одежды, массивные перстни с каменьями из янтаря; я шла и играла на сямисэне; вместо золота — тяжесть шелковых траурных одежд; песок вздымался к небу и тут же падал, обрушиваясь на меня потоком гнилой рыбы; чешуя, жабры, кости, очень много костей, пробирающий до слез в уголках глаз смрад; песок — точно зеркальная гладь, льдистые слюдяные отблески, капли серебра на золотом полотне; я играла на сямисэне, зеркала трескались; нет больше купола неба, нет вековой пустыни, вокруг лишь сплошное, застывшее в вечности ничто; пустота, затерявшаяся в беззвездном пространстве; холодно, так холодно, Ками-сама, очень холодно; ото сна меня пробуждали слуги — молчаливые, в бесцветных фарфоровых масках; иногда слышно было, как они мычат что-то себе под нос, шевеля во рту обрубками языков; они омывали мне ноги, втирали в кожу душистые масла, кутали в утягивающий шелковый кокон и сажали на пестрый ковер; они подносили мне отрубленную голову матери на серебряном подносе, протягивали приготовленный точно к трапезе прибор; я гладила мать по волосам и смеялась, смеялась, смеялась, запивала безумную радость-скорбь то крепким чаем, то разбавленным сакэ; в моем каменном замке посреди одинокой пустыни сгущались, наливались ночной чернотой тени; я ходила по пустым коридорам и кого-то звала; я шла на зов пламени, следовала за взмахом двухцветного веера; я тянулась к огню, желая почувствовать хоть что-то; он не грел, не обжигал, лишь скрывал за сине-оранжевой завесой чей-то уставший взгляд; я сжигала в этом пламени свои траурные одежды, украшения, сямисэн, видела, как лопаются струны, разлетаются в стороны пылающие, обратившиеся в пепел шелковые лоскуты; я подносила к огню руки, сдирала ногти, позволяла коже покрываться пузырями и медленно тлеть; холодно, боже, как же мне холодно; я увидела в кучке пепла цветок белоснежной камелии и наконец-то перестала гореть.