Его Стенли Снайдер

Для всех Стенли Снайдер — образцовый военный: отточеные, выверенные годами службы движения, строгая осанка, цепкий, всё время оценивающий окружение взгляд. Одним словом, воплощение дисциплины. Даже молчание в его присутствии ощущается как-то... иначе. Для всех. Кроме Ксено. Для него Стенли — солнечные лучи на рассвете, играющие в салки на кухонных занавесках. Запах хрустящих тостов и крепкого кофе на прикроватной тумбе к моменту, когда Ксено, едва проснувшись, высовывает нос из-под пухового одеяла. Для него Стенли — тоска, опускающаяся на плечи холодными вечерами. Томительная, но по-своему сладостная, разбавленная стопкой писем и парой коротких — в несколько слов —сообщений, обещающих их скорую встречу. Для него Стенли — струящееся сквозь пальцы злато пшеницы, мягко щекочущей, пока ветер обдувает лицо, унося с собой переживания и тревоги. Длинные пальцы, путающиеся в растрёпанных волосах, и губы — немного потрескавшиеся, — прикосновение которых инеем оседает на его скуле. Для него Стенли — гроза. Первая, весенняя — короткая и стремительная, когда гром гремит неожиданно, а тёплый дождь льётся стеной, — за которой вскоре приходит очищение, лучами солнца пробивающееся сквозь разорванные облака. В такие моменты Ксено делает вдох полной грудью, позволяя себе ненадолго пустить всё вокруг на самотёк, раствориться в ощущении долгожданной свежести и почувствовать, наконец, что значит — жить. Наслаждаться. Любить. Любовь... Какое вульгарное слово. Ксено хмурится, пытаясь выразить словами всё то, что чувствует по отношению ко Стенли. Уважение? Восхищение? Желание оставаться с ним рядом даже в моменты, когда мир, кажется, рушится, осыпается битым стеклом под ногами, впивающимся не в тело — в душу, в само естество, и от этого не сбежать? Разве можно описать всё это лишь одним словом? Ксено не знает. Он смотрит на спину Стенли — твёрдую и несгибаемую, как скала, за которой можно укрыться во время шторма, — и чувствует, как дыхание сбивается с привычного ритма. Сердце колотится где-то под горлом, разгоняя по венам бурлящую кровь, и — Ксено готов поклясться — предательски отправляет большую её часть вверх, к щекам, по которым мягко расползается смущённый румянец. Он протягивает руку, нерешительно касаясь подушечками пальцев чужих, покрытых мозолями и мелкими шрамами — отпечатками, оставленными сотнями боёв. И чувствует, как в груди что-то сильно сжимается — до спёртого дыхания, до трещащих под давлением рёбер, — после чего — бах! — разгорается с новой, невиданной ранее силой. Тепло распространяется стремительно, проникает даже в самые отдалённые уголки его тела, и Ксено думает, что, возможно, стал первым человеком, лично наблюдающим за рождением сверхновой. А иначе как объяснить этот блеск, маячащий перед глазами?.. Стенли оборачивается, обращая на него свой пристальный взгляд — оседающий горечью табака на языке, бегущий по спине толпой мурашек, — и вдруг улыбается. Широко-широко, как в детстве, когда мир вокруг пах свежескошенной травой и машинным маслом. Когда они вместе валялись посреди огромного кукурузного поля, наблюдая за тем, как молодые початки мерно качаются на ветру в причудливом танце. Когда Стенли Снайдер — тот самый Стенли Снайдер, взгляд которого острее заточенного клинка, — впервые берёт его за руку. И, развернувшись к нему всем телом, шепчет заветное: "люблю". Любовь. Ксено хмыкает, расплываясь в мягкой, такой несвойственной его холодному образу улыбке. Что ж, возможно — только возможно, — это не такое уж и тривиальное слово. Всё ещё не совсем подходящее, но от того не менее сладкое, мёдом тающее на языке. "Да, пожалуй, это любовь," — решает он, сжимая чужую ладонь чуть сильнее. Так, что не разорвать — уже никогда. И произносит на выдохе: — Выходи за меня. Понимая, что вот он — главный спутник всей его жизни. Звезда ярче всех тех, что молчаливо наблюдают за ними со своего места на небосклоне. Его Стенли Снайдер.