Громовая Кухарка

Тишину, нависшую подобно тяжёлому пологу, разорвал хриплый, иссякший голос, полный ненависти и страха. — Человечишка! — прошипел кто-то слева, из-за ствола исполинской сосны. Мако резко повернула голову. Говоривший эльф, высокий и костлявый, как и все остальные, сжимал в белых от напряжения пальцах тот же необычный, словно четырежды изогнутый лук. Его лицо, иссечённое голодом и усталостью, было искажено гримасой отвращения. — Шпионка Нильфгаарда? Или, того хуже, этих проклятых королевских гончих? — его взгляд, острый и подозрительный, скользнул по её странной, чистой одежде, искал какие-то опознавательные знаки. — Свалилась с неба, Истед… прямо из разрыва, — пробормотал другой, не опуская тетиву, на которой туго сидела зазубренная стрела. Его глаза, неотрывно следившие за каждым её движением, выражали не столько злобу, сколько суеверный ужас. — Это магия. Сильная магия. Никто, кроме Saevherne и Hen Ichaer, просто так с неба не падает. А это – ни то, ни другое. — Mannas?! Сожгите её! Быстро, пока проклятие не навела или демонов не призвала! — раздался ещё один голос, на этот раз женский, резкий и безжалостный. Мако, игнорируя леденящий душу страх, заставлявший кровь стынуть в жилах, медленно поднялась. Её движения были осторожными, но не робкими. Годы тренировок по кендо научили её держать осанку даже перед лицом превосходящего противника. Её рост, высокий даже для парней, там, в прошлой жизни, её крепкое, атлетичное телосложение – наследие не только силы Юпитера, но и собственного упорства в спортзале – заставило нескольких ближайших эльфов инстинктивно отступить на полшага. Перед ними стояла не хрупкая девочка, а рослая, сильная девушка, чьи плечи и руки говорили о знакомстве с тяжёлым трудом. Но она не делала резких движений, не сжимала кулаков. Её угроза была потенциальной, неявной. Её взгляд, привыкший за доли секунды оценивать стойку и намерение противника на ринге, теперь сканировал лагерь с пугающей скоростью, выхватывая детали, которые кричали громче любых слов. Это не было просто сборище дикарей. Это был военный лагерь, но лагерь на грани полного уничтожения. Палатки, слепленные из грязных веток и натянутой кое-как промасленной холстины, больше походили на скорбные шалаши, дающие лишь призрачную защиту от дождя. Оружие – луки, мечи – было потрёпанным, но смертоносным. Рукояти клинков были затёрты до блеска пальцами, тетивы на луках – свежие, самодельные, что говорило о мастерстве, но и об отчаянии. Ни одной лишней или нефункциональной детали, никаких намёков на уют или постоянство. Всё здесь кричало о готовности сорваться с места в любой миг. Но больше всего её поразили не условия, а люди. Вернее, эльфы. Их лица были масками голода и измождения. Впалые щёки, резко очерченные скулы, на которых кожа натянута, как пергамент. Глубокие тени под глазами, говорящие о бессонных ночах и постоянном страхе. Каждый из этих двухметровых исполинов, когда-то, должно быть, прекрасных и полных силы, теперь был ходячим скелетом, обтянутым кожей и напряжёнными мускулами. Голод витал в воздухе, осязаемый, как запах смолы и хвои. Он исходил от них, кислый и горький запах тел, уже начавших пожирать самих себя. Её взгляд скользнул к тому самому котелку, в который она чуть не рухнула. Он стоял на тлеющих углях, и внутри его булькала серая, мутная жижа. Мако, всмотревшись, с отвращением различила плавающие куски древесной коры, несколько жёстких, несъедобных на вид кореньев и… да, это был точно чей-то маленький, острый коготь. Её желудок сжался. «Отрава», — мелькнула первая мысль. Но затем в дело вступил её второй, профессиональный взгляд – взгляд Мако Кино, одинокой девочки, которая с детства научилась не только готовить, но и выжимать из скудных запасов максимум пользы и вкуса, взгляд хозяйки и кормилицы. И этот взгляд мгновенно переоценил ситуацию. Она посмотрела на эльфов снова. На их позы, на их оружие. Это были не глупые дикари, жующие кору от незнания. Их движения, несмотря на истощение, были точны и выверены. Их глаза, хоть и полные ненависти, светились острым, диким интеллектом. Они знали. Они отлично знали, что в этом лесу съедобно, а что – нет. Они были детьми этого леса, его частью. Кора в том котелке была не от голодного отчаяния, а от отчаяния расчётливого. Это была последняя, крайняя мера, когда всё остальное уже кончилось, но силы для завтрашнего перехода нужно было черпать откуда угодно. И тогда её глаза метнулись к грубо сколоченным деревянным ларям и кожаным мешкам, сложенным у края поляны. Она увидела «запасы». И её сердце упало. Жалкая горстка чахлых кореньев, собранных, видимо, сегодня утром. Две тощие болотные птички, размером с дрозда, от которых на сотню ртов не было бы и крошки. Маленький, тощий мешочек, из которого сыпалась не мука, а серая пыль – перетёртая в труху та же самая кора, может, с добавлением высушенных и перемолотых желудей. И связка жёстких, кожистых листьев, которые, Мако была уверена, шли в ход для заваривания какого-нибудь подобия чая, просто чтобы заглушить голод и согреться. И всё. На сотню ртов. На один привал. Это был не рацион. Это был медленный, изматывающий приговор. В её голове, с математической чёткостью, пронеслись расчёты: калории – критически низко, белки – практически нулевые, витамины – отсутствуют. Это было не просто голодание. Это было системное истощение, ведущее к неминуемой гибели. Они не просто хотели есть – они умирали. Медленно, но верно. И причина была ясна. Не незнание, не лень. Всё вокруг кричало об обратном: это был лагерь беженцев или партизан, загнанных в угол, вынужденных постоянно быть начеку. Они не могли устраивать большие хранилища, копить провизию, охотиться на крупную дичь, разводя шум. Они должны были быть лёгкими, мобильными, готовыми в любой миг бросить всё и бежать. Их стратегия выживания заключалась не в том, чтобы жить хорошо, а в том, чтобы не умереть сегодня. Праведный гнев, который она почувствовала сначала, сменился леденящим душу пониманием и жгучей жалостью. Это был не их выбор. Так их загнала в угол чья-то чужая война, чужая ненависть. И они, великолепные знатоки своего леса, были вынуждены жевать кору и варить когти, просто чтобы сделать ещё один шаг к завтрашнему дню, который не сулил ничего хорошего. Она стояла перед ними, безоружная, отрезанная от своей силы, и смотрела в глаза голодной смерти. И это зрелище было страшнее любого заряженного лука.