Громовая Кухарка

Для молодого короля Радовида Свирепого и иерарха церкви Вечного Огня, крайне тучного человека по имени Кирус Энгелькинд Хеммельфарт, чья голова, казалось, переходила сразу в живот, а голос проносился по городу громовыми раскатами, Долина Тишины стала не просто досадной аномалией. Она превратилась в нарыв на теле мира, в зияющий символ всего, что их идеология презирала и стремилась уничтожить: расового смешения, похабной терпимости к нелюдям, слабости человеческого милосердия, обращённого к «недочеловекам». И самое главное – она стала символом силы, не основанной на очищающем пламени, страхе и слепой вере, силы, рождённой из сытости, заботы, доброты и… кухонной утвари. Это была альтернативная модель, и её существование было смертельным оскорблением для учения Вечного Огня, прямым вызовом их власти, построенной на страхе и пламени. В столице их веры, в Новиграде, на главной площади перед величественным и мрачным центральным храмом Вечного Огня, собралась толпа. Это была не обычная толпа горожан – это было море фанатиков с горящими глазами, подогретых дешёвым вином и пламенными речами дьяконов и проповедников, рыцарей с вышитыми на плащах розами и наёмников в потрёпанных доспехах, чьи взгляды выражали лишь холодный расчёт на добычу и золото. Воздух гудел от низкого, зловещего гулкого ропота, смешанного с пьяными выкриками и грохотом и звоном оружия. Это был ропот голодной саранчи, готовой сожрать всё на своём пути, прикрывая жажду наживы священными лозунгами. На центральном балконе храма, откуда обычно вещали свои проповеди высшие иерархи, появилась тучная, массивная фигура в багряных, расшитых золотыми языками пламени одеждах, с трудом передвигавшая заплывшие жиром ноги и опиравшаяся на тяжёлый посох. Это был иерарх Кирус Хеммельфарт. Рядом с ним, чуть в тени, стоял сам король Радовид V. Его лысая, увенчанная лаконичной золотой короной голова была поднята высоко, а лицо, обычно непроницаемое и отстранённо-холодное, сейчас было искажено гримасой чистейшей, неконтролируемой ненависти. Он был живым воплощением яростного гнева своей доктрины, готовым испепелить взглядом любого, кто посмеет усомниться в святости их общего дела. Иерарх поднял свои пухлые руки, и толпа, как один организм, замерла в почтительном и жадном ожидании. Его голос, невозможный, казалось, для человеческих лёгких, мощный и гулкий, словно горная ловина, покатился над городом, накрывая собой каждый проулок. Он прорвал гул, ударив по ушам собравшихся, как низкий зловещий звон набатного колокола, предвещающего конец света. — Братья! Сёстры! Дети Великого и Вечного Огня! — начал он, и его слова падали в наступившую тишину, как раскалённые угли на сухую солому. — Во тьме ночной, в часы молчания, ко мне явилось видение! Ужасное и отвратительное! И увидел я Долину! Но не тишины, нет! Я увидел Долину Мрака! Долину Предательства и Смерти Духа! Логово скверны, где сам воздух пропитан сладковатым смрадом порока и расового падения! Он сделал паузу, давая этим чудовищным образам проникнуть в воспалённое, пьяное сознание толпы, позволить им увидеть кошмар своими глазами. — Там, на юге, под продажной, гнилой сенью Темерской Короны, плодится и множится самое омерзительное нечестие! Там попираются все законы Божьи и человеческие! Там наш брат – человек! Дитя наших кровей, плоти от плоти нашей! — он ударил себя в грудь кулаком с такой силой, что эхо разнеслось по площади, — она, эта… тварь, преклонила колени перед остроухими тварями! Она не просто служит им – она кормит их с руки! Лелеет, как безумная мать своих больных детей! Она вливает в их жилы силу ядом своей стряпни, чтобы они, набравшись мощи, могли вернуться и резать глотки нашим детям! Насиловать наших жён и дочерей перед тем, как сжечь наши дома дотла! Толпа завыла, рыча от бессильной ярости, сжимая в руках колья и факелы. Хеммельфарт поднял руку, снова заставляя их замолчать одним властным жестом. — Она – не жертва! Она – Орудие! Орудие Эльфийского Дьявола, явившееся в облике человека! А Фольтест – нечестивец, король-еретик, король-предатель, король-отступник – его верный прислужник, подносящий ему дары! Они не несут меча – они несут отраву! Они хотят отравить наши души, затуманить наш разум терпимостью к скверне! Они хотят затушить Священный Огонь в наших сердцах – затушить жирной, душной похлёбкой их лживого, продажного «мира»! Они предлагают нам сытость в обмен на веру! Комфорт в обмен на чистоту! Мир с нечистью – в обмен на нашу бессмертную душу! Он закричал, и его крик был полон исступления, ярости и фанатичной веры: — Но мы не допустим этого осквернения! Мы не торгуем своей верой! Мы – чистилище этого мира! Мы – факел, что сожжёт всю скверну дотла! И мы не станем терпеть! Мы пойдём на юг волною священного божьего гнева! Мы очистим Долину Предательского Наслаждения! Мы сожжём её дотла, так что даже пепла не останется! Мы вырвем язык у той еретички-поварихи, что шепчет свои сладкие лживые речи нелюдям, и бросим его в наше Священное Пламя Очищения! Мы вспорем животы её нечестивым эльфийским выродкам и посмотрим, чем она их кормила! Во Имя Вечного Огня! Во Имя Чистоты Человеческой Расы! На Священную Войну! Его последние слова потонули в оглушительном, первобытном рёве толпы. Это был уже не гул, а единый, животный вопль тысяч глоток: «НА СВЯЩЕННУЮ ВОЙНУ! СЖЕЧЬ ЕРЕТИКОВ! СЖЕЧЬ ПОВАРИХУ! ВО ИМЯ ОГНЯ!» Наёмники, чьи последние сомнения были развеяны золотом из церковной казны и всеобщим исступлением, точили мечи, звеня клинками о точильные камни. Фанатики-«огнепоклонники» собирали бочки со смолой, связки хвороста, готовя факелы, которые должны были нести очищение. Это было больше, чем военный поход. Это было священное шествие, крестовый поход против котла, против ложки, против миски с похлёбкой. Против самой идеи, что можно накормить голодного, не спросив, кто он и откуда. Варвары шли войной на повара. И они не ведали сомнений, ведомые слепой ненавистью и жаждой разрушения.