Вычисляя Грейнджер

Он отличался от других работников министерства. Не только тем, что носил длинное черное маггловское пальто вместо мантии, но и потому что позволял себе приходить на двадцать, а то и семьдесят шесть минут позже традиционного начала рабочего дня. — Мистер Нотт, вас ждут в зале для конференций. — И тебе доброе утро, Жули. Теодор снял пальто, проверил запонки, а потом посмотрел на часы. — Надеюсь, что уже нет. Пройдя к столу помощницы, он взял документы, что она протягивала, и схватил её стакан кофе из пекарни напротив министерской телефонной будки. Боковым зрением он уловил, что она смотрела на него с претензией. — Ты же знаешь, что министерский кофе ужасен, — оправдался он, направляясь обратно к двери. — Вы приходите позже меня и не можете купить себе нормальный кофе? Он не успел бы ей ответить, даже если бы хотел — его всё-таки заждались. Такие ранние собрания по понедельникам обычно служили для распределения задач. Пока столы его коллег ломились от дел о незаконном использовании магии, насильственных нападениях и грубом завладении чужим имуществом, Теодору поступало лишь пару запросов в неделю. Многие считали его скорее экспертом, нежели детективом, потому что он специализировался на преступлениях, связанных с редкими артефактами, предметами искусства и коллекционными предметами. Кроме детективов, за столом сидели главы Отдела магического правопорядка, Отдела магических происшествий, Аврората и ещё два человека, при виде которых местное руководство выглядело подавленно. Нотт отодвинул одно из кресел, уселся и отпил кофе с удовлетворённым стоном, чем привлек внимание всех присутствующих. Поэтому он тотчас отставил стакан в сторону и смущённо улыбнулся. — Первый кофе за день. Прошу прощения. — Элеанор Уиткомб, глава отдела расследований в Международной волшебной полиции, и Томас Китс, главный эксперт по делу, — представил этих двоих его начальник. Мужчина сразу приступил к делу. — По результатам проверки Системы недопущения совершения преступлений волшебниками среди магглов, — ему потребовался дополнительный воздух, чтобы продолжить. — Был обнаружен ряд подозрительных обращений по всей Европе за последние пару лет. Папки шлепками начали приземляться на стол, пока Китс перечислял города. — Париж. Собственник древних реликвийных часов Флэтворфи заявил об их краже. Факт преступления был обнаружен случайно — владелец заметил, что часы показывали другое время. Маггловские эксперты ничего не выявили. Вена. Картина начала XVI века. Стамбул. Прага, — эксперт бросил проверочный взгляд на британских коллег. — И наконец Лондон. Вчера вечером. Музей Курье. Был случайно разбит купол одного из экспонатов. По показаниям координаторов, ничего не было украдено. Как вы понимаете, есть опасения, что в Музее осталась подделка. — Он обладет достаточно высоким уровнем самоорганизации и особыми навыками в фальсификации, — вступила Элеанор. — Для проведения экспертизы даже нам пришлось привлечь дополнительные ресурсы. Документы от Жули остались лежать под руками Теодора, сложенными в замок, чтобы умерить зуд интереса. Но сейчас он думал только о том, не было ли в них колдографий подделанных предметов искусства и артефактов. — Скорее всего он уже планирует следующий шаг и нам нужно его предотвратить. В комнате замерла тишина. Судя по неоднократным выжидающим взглядам коллег из МВП, они уже хотели слышать версии или, как минимум, вопросы от специалистов их Отдела правопорядка. — Вы говорили у вас есть специалист, который работает с незаконно созданными и фальсифицированными предметами. — Да, это Теодор Нотт, — Робардс указал рукой в его сторону, что не произвело никакого впечатления на МВП. Они переглянулись и встали из-за стола, негласно завершая встречу и ожидая, что предложения и версии они смогут получить позже. Все последовали их примеру. — Она. Нотт все-таки потянулся к кофе и сделал глоток. — Вы что-то сказали? — обернулась на него Уиткомб. — Она, — снова выделил Тео, — уже планирует следующий шаг. — Вы даже не прикоснулись к бумагам. Как вы можете делать выводы о подозреваемом без… — Музей Курье организован и работает при Аббатстве Святой Агнессы. Они чтят культурно-религиозную традицию, и по четвергам и воскресеньям экспозиция открыта только для женщин, — лицо Тео стало серьёзным. — Если кража произошла вчера, то её совершила женщина.

***

Интерес топил все попытки Теодора заняться текущими задачами. Он был главным экспертом по «беловоротничковой» преступности, и у него не было сомнений, что дело передадут ему. Он уже строил план, как увидит всё глазами сотрудников музея, но без полномочий он мог разве что сходить на выставку. Поэтому уже в три часа дня он оставил на Жули кучу документальной работы и скрылся в пламени камина. Эджвер-Роуд всегда отличался противоречивой репутацией, поэтому было неудивительно, что в такое время в музее почти не было людей. Купив билет и войдя в просторный отделанный мрамором холл, он заметил первый экспонат у большой центральной лестницы, и, на ходу снимая пальто, с интересом двинулся к нему, игнорируя гардероб. Громкий лязг и нарастающий катящийся звук нарушили практически идеальную тишину. Чертовы запонки! Вгляд Тео проследил за вращающейся данью семейному наследию, которое слишком часто доставляло ему неудобства, и остановился вместе с ним у кроссовок одного из сотрудников музея. — Прошу прощения, — Нотт сжал губы в тонкую линию, но не успел наклониться за вещью — девушка в синем поло с именным бейджем подобрала запонку, и прежде чем отдать ему, замерла, глядя на него так, будто он привидение. — У вас все в порядке? Ей понадобилось несколько секунд, чтобы отмахнуться и с улыбкой положить тёплую от её рук запонку в его ладонь. — Да. Извините. — Хорошо. Тогда не подскажете, где я могу найти координатора? — застегивая манжет, спросил Тео, и Лиз (так было написано на бейдже) указала, что все кабинеты расположены по правую сторону от лестниц. Два стука в дверь с табличкой «Корделия Бэрбоун». — Миссис Бэрбоун? Добрый день, меня зовут Теодор Нотт. Я тут по оповещению вашей охранной компании. Можем обсудить вчерашний инцидент? — Да, мистер Нотт, — она пригласительным жестом указала на кресло напротив собственного стола. — Но здесь нечего обсуждать. Мы даже полицию не вызвали. Наши сотрудники подтвердили, что всё на месте. — Рад слышать, но важно не допускать таких ситуаций в будущем. Могу ли я увидеть экспонат, у которого повредили витрину? Корделия кивнула и ожидаемо провела его к центральному стеллажу в главном холле. Нотт в предвкушении склонился над восстановленным стеклом, за которым находился Кристалл Этернии. Для магглов это был маленький полупрозрачный камень с необычным рисунком, создающим иллюзию движущейся жидкости внутри, обросший оккультными легендами на фоне неоднозначной истории. Для магов же это был старинный магический артефакт, на основе которого сегодня создавали все портключи в волшебной Великобритании. Нотт читал о нем, ещё когда учился. Самым известным способом проверки его подлинности было рассмотрение Кристалла сквозь прямые солнечные лучи — «жидкость» в минерале должна стать густой и блестящей, как мед. Погода в Лондоне не располагала к таким экстренным экспертизам, но по остальным признакам экспонат внешне действительно не вызывал ни малейшего сомнения в оригинальности. — Мы можем посмотреть вчерашние видео с камер? — Этот вопрос нужно решать с охраной. Я вас провожу. Слева от лестницы находилось наполовину застекленное душное помещение с экранами, из которого было видно, как тучный мужчина средних лет агрессивно ударил по клавиатуре компьютера, скорее всего, ожидая, что чёрный экран перед ним после этого послушно засветится снова. — Миссис Бэрбоун, — увидев координаторку, он вытер рукавом свитера пот со лба и претензионно вздохнул. — Кажется, у нас сгорел жесткий диск. Я вам говорил, что в серверной невозможно находится из-за такой температуры! — Что это значит? — безэмоционально переспросила она в ответ на явный упрёк. Теодор Нотт оглянулся на холл, рассматривая посетителей музея, и усмехнулся. Это значит, что ваш главный экспонат был украден. Понимая, что больше ему здесь делать было нечего, он накинул пальто и двинулся к парадному входу, завершая свою культурную вылазку.

***

Ещё чуть-чуть и острие азартного любопытства достигло бы префронтальной части его мозга, потому что то, с какой силой ему в лоб запустили этот интеллектуальный вызов, уже почти заставило его запросить внеочередной портключ до Франции или Австрии. Но пока он мог довольствоваться только колдографиями поддельных экземпляров наручных часов древного чистокровного рода, никогда не бывших в общественном владении, и картины, давность холста и красок которой воспроизвести было физически невозможно. Но не для неё. Осень в ноябре была лицемерно солнечной и приятной днём, чтобы ночью разражаться более свойственными ей ветренным завыванием и дождливым хлюпаньем. — Ты не идёшь спать? — у дверного проема его кабинета остановилась Шарлотта, а потом подошла ближе, чтобы увидеть на столе нераскрытое дело. — Пока нет, я изучаю детали, — не отвлекаясь от увеличенного лупой фрагмента картины, ответил Тео. — Я никогда не видел такой точности в копировании работ. Шарлотта бережно обхватила его руку, сжимающую держатель линзы, и приблизилась к его лицу. — Можно? Она нависла над лупой, когда он уступил ей место, и оценивающе хмыкнула. А когда подняла голову, то потянулась, чтобы поцеловать. — У меня для тебя есть кое-что поинтересней, — девушка целенаправленно отодвинула краски и пергамент, на котором он тренировался, в сторону, и улыбнулась. Теодор ощутил, как игровой и сексуальный инстинкты начали бороться между собой. Выиграло удивление — от того, что первый возбуждал его сильнее. С Шарлоттой их связывало многое. Дружба семей, учеба, потребность в ком-то, к кому можно без спроса прийти вот таким холодным осенним вечером. Но так же, как он был безразличен к утренним планеркам по понедельникам, он относился к любовной связи с ней — избегал, а если не получалось, старался не заскучать, отпуская глупые шутки. — Может ли что-то быть интереснее подсчета количества складок на шее у этой дамы? — Нотт опустил взгляд на портрет мужчины и пышной женщины с яблоком в руке, которые, судя по шее и плечам, были обнажены. — Смотри, они хотя бы сохраняют интригу. Тео наконец улыбнулся, но заметил, как глаза Шарлотты помутнели разочарованием. Он видел то же самое при её попытке впервые заговорить о том, чтобы жить вместе. И когда он сделал слишком длинную паузу после её «Туда можно со своими половинками. Я уже сказала, что мы будем». И сейчас — когда она пришла к нему на традиционный кино-секс-ужин марафон, а он выбирает живопись эпохи Возрождения и интеллектуальное изнасилование. Но он никогда ей ничего не обещал. Он это знал. Она это знала. Просто Шарлотта иногда «переспрашивала». — Скоро приду, я почти закончил, — извинительно выпалил он, и когда она пошла к двери, угрожающе указал на нее пальцем. — Дождись! Теодор Нотт тяжело противостоял искушениям. Он любил секс и любил загадки. И то, и другое, он бы делал до утра без перерыва. Но той ночью ему пришлось сделать не самый очевидный выбор.

***

Сначала он познал силу министерской бюрократии, когда Кристалл извлекли на экспертизу спустя два дня после его визита в Музей, в то время, как сама экспертиза длилась неделю. Потом — когда его вышеупомянутый визит был признан несанкционированным из-за нарушения правила невмешательства в полномочия маггловских следственных органов. Ну и конечно, когда дело передали самому медлительному и ригидному детективу в Отделе, потому что партнеры из МВП сочли Нотта слишком легкомысленным и радикальным. Для её поиска организовали целую группу, и, спасибо Робардсу, Теодору разрешили войти туда хотя бы в качестве эксперта. Его самолюбие говорило ему молча наблюдать за тем, как неповоротливо будет двигаться расследование под руководством Смита, поэтому он вальяжно расселся и положил ноги на стол, подкидывая булыжник, который из ценного артефакта превратился в вещественное доказательство. — Результаты экспертизы пришли вчера вечером, — Смит раздал бумаги коллегам. — Утром я добыл списки посетителей и сотрудников, присутствовавших в Музее на момент ограбления. Распределим всех между собой. Одержимость контролем и перфекционизм взяли верх над гордостью, и Теодор все-таки соизволил просканировать документ своим скептическим взглядом. — Здесь нет одного имени, — заявил он, опуская ноги на пол, с небольшим разочарованием в голосе, хотя понимал, что его вряд ли допустили бы к свидетелю. — Это все, кто числится в штате, включая привлечённых на временные работы. Я сверил с реестрами. Дотошности у тебя не занимать, мистер Душнила. Теодор еще раз осмотрел список в поиске возможных форм или сокращений: Элизабет, Эльза, Изабель… Нет. Осознание скользнуло по дофаминовым рецепторам приятным шелестом выпавшего из рук листа бумаги, и Тео расплылся в самой торжествующей и хитрой улыбке из всех возможных. — Я её видел.

***

Блять, вы бы еще направили мне в лицо лампу! — Мистер Нотт, вы уже достаточно нарушений допустили, будьте добры, переместите воспоминание в Омут, — судя по голосу, Робардс уже сам пожалел, что пустил свору из возмущенного детектива, озадаченного надзирателя МВП и обеспокоенного уполномоченного от Отдела магических происшествий в свой кабинет. Теодор закатил глаза и коснулся виска кончиком древка. Хорошо, что он не каждый день встречает международных преступников, иначе эта процедура заняла бы второе место по неприятности после составления ежемесячных отчетов для министерства. Кроме того, что нужное воспоминание щекотно скользило по нервным окончаниям внутри черепной коробки, так еще и несколько не самых приятных джентльменов столпились над ним, чтобы проанализировать в деталях практически его личную жизнь — знакомство с достаточно симпатичной девушкой. Кроссовки для бега со сбитыми мысками. Джинсы. Стройные бедра. Тонкие запястья. Пальцы без украшений. Ногти без лака. Скромная футболка-поло, нескромно натянутая в области груди. Да, она явно ей не по размеру. Длинная шея. Волосы собраны на затылке. Две темные волнистые пряди у лица. Заостренный подбородок. Нижняя губа полнее верхней. Глаза. Приподнятые внешние уголки, а внутри — светло-карий. Миндалевидно-миндальные. Отдельно от невероятно правильного лица эти глаза больше не выглядели такими невинными. И после этого воспоминания его окончательно отстранили.

***

Она отличалась от других охотников за сокровищами. Не только тем, что никогда не попадалась, но и тем, что не стеснялась своей сути. Противоречивая смесь. Гермиона Грейнджер называла себя творцом. Её склонность к тщеславию часто достигала опасных пределов, но расширять свою фанбазу до органов правопорядка не входило в её планы. Она погладила и отпустила филина, доставившего традиционно зеленый конверт от её информатора, и после прочтения письма ей захотелось рассмеяться. «В этот раз ты наследила. Оригинал пока лучше не сбывать. В министерстве собрали отдел. Не отвечай. Это последнее письмо». Она почти начала представлять, как потрепанный жизнью детектив с жировым фартуком поверх ремня брюк в пропахшем дешёвым табаком пиджаке пытается найти в созданном ею искусстве хоть малейший изьян. Если бы не колдография. Развевающийся подол незапахнутого пальто, когда он переходил дорогу у Министерства. Строгие брюки и черная водолазка. Подставка с двумя стаканами кофе в руках. Выступающие вены на кистях. Кольца нет. Целостность этой холёной внешности и самодовольной походки нарушалась только одним — его беспорядочными каштановыми кудрями. А потом он повернул голову. Между кожей пальцев и колдографией воздух вдруг затрещал от неконтролируемого всплеска магии. Нет, было еще что-то. Беспорядочные каштановые кудри и выразительные глаза — в которых, даже за волосами, она сумела рассмотреть пугающую одержимость головоломками.

***

У Тео был разнообразный опыт воздержания. В Хогвартсе за занавесками собственной постели и двойным Силенцио он отгораживался от чистокровных традиций беречь себя до свадьбы, которыми каждый раз Дафна Гринграсс оправдывала свой побег, когда его член начинал упираться ей в живот. Во время практики в Аврорате у него во рту всегда хрустели мятные леденцы, которыми он пытался заменить путешествие со второго уровня через Атриум и телефонную будку на улицу, чтобы выкурить сигарету. Сейчас он приходил на работу почти к обеду (теперь заходя по пути за кофе), и даже проявлял инициативу на собраниях — взял дело не по своему профилю (а потом еще одно), только чтобы не сорваться и не спросить у Смита, как продвигается расследование. Его гордость была задета тем несправедливым отстранением. Этим утром его силе воли благоволил сам Мерлин. — Мистер Нотт, вас попросили немедленно прибыть на место нового преступления — в Гринготтс. Нотт чувствовал, что день будет замечательным, потому что существовало только две причины, по которой его могли вызвать в такое место, и обе его полностью устраивали. Еще бы — первое ограбление Гринготтса стало бы неплохим аттракционом для его извилин. После проверки палочки и идентификации один из гоблинов повел Теодора по длинному коридору к кабинету, где его ожидали коллеги. Он услышал их голоса издалека. — …обладает аналитическим мышлением, разбирается в искусстве и работе банковской системы, любит внимание… Нотт появился в дверном проеме, прервав Смита. — Меня обсуждаете? — Тео широко улыбнулся и подошел к кучке министерских мантий. На лицах детектива и других сотрудников замерло месиво из замешательства и угрозы. И только опустив голову на алюминиевый поднос с содержимым одного из хранилищ банка, Нотт понял, что он здесь по какой-то третьей причине. Перед ним лежало круглое платиновое украшение, инкрустированное черным опалом, с выведенным инициалом — «Н». — Можешь объяснить, как твоя запонка оказалась в ограбленном сегодня утром сейфе? Тео инстинктивно проверил манжеты рубашки, и обнаружив, что фамильная магия отозвалась теплом под пальцами обеих рук, закусил губу и посмотрел на коллег сквозь упавшие на глаза завитки. — Ха. Это все, что он мог сказать, вспоминая сжатую ладонь, раскрывшуюся с промедлением после запоминающего ощупывания. Её ладонь.

***

Она ни в чем себе не отказывала. Квартира в Кенсингтоне. Частые путешествия. Дорогая одежда. Редкие книги. Мужчины. Она работала не ради денег. Всё, что она могла купить, а точнее, то, что она могла купить всё, давало ей власть, и она ощущалась куда приятнее шёлка на коже или односторонних ласк. Вскоре это всемогущество стало выдавать во всём, что её окружало, слабость, покорённость и пресность. Как будто ничто больше не могло бросить ей вызов, не было ни одной неразрешённой ею задачи, а значит — ни в чём она не могла ошибиться. Но вдруг она вдохновилась одним символичным украшением, и превратила в ювелирный верстак свой рабочий стол. Стол, на который он сейчас усадил её. Гермиона запрокинула голову назад, подставляя шею его губам, с которых еще не испарилось обжигающее тепло огневиски. Заколка выскользнула, громко звякнув о деревянную столешницу, и её волосы рассыпались по спине. Она чувствовала, как шершаво скользят по бедрам его ладони, отодвигая юбку, и как большие грубые пальцы расстёгивают рубашку, а потом обхватывают грудь. На стекле рокса в баре они казались изящнее. Несмотря на чёрствые касания, он пытался быть внимательным, и присел на уровне её разведённых ног. — Нет. Просто сделай это. Грейнджер хотела, чтобы он взял от неё всё, что мог. По крайней мере, попытался. Её закрытые глаза делали каждый его выдох и каждый толчок ощутимыми вдвойне. Её пальцы то и дело возвращались к его волосам, чтобы увеличить количество сокращений, которые сможет испытать её тело, дополнительно удовлетворяя свою особую сенсорную потребность в этих чертовых завитках. Иногда глаза всё-таки приходилось открывать, когда он спрашивал её о чем-то или менял позу, вырывая из фантазийно-коматозного состояния. — Можешь заломить мне руки сзади? — дыхание Грейнджер сбилось, и когда он развернул её, выполнил просьбу и вошел снова, она выпустила стон. — Да… Вот так. Теперь она не видела его лица, вслепую нащупывая тот самый момент, когда наступит разрядка. Не всю энергию можно выплеснуть в ручной труд. И, видимо, ощутив, как она выгнулась и задрожала, он ускорил темп и не сбавлял его до тех пор, пока она громко и протяжно не выдохнула. Как настоящий джентльмен, после секса он наложил все необходимые чары, а потом принялся искать вещи, разбросанные по кабинету. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, Джеймс. — Я Джим, — с улыбкой поправил он, натягивая на голову лонгслив. — Мы ещё увидимся? Гермиона надела сатиновый халат, села на стол, за которым она только что испытала оргазм, и снисходительно-извиняющимся тоном ответила: — Не начинай, Джек. Когда за её новым знакомым закрылась дверь, она решила, что, возможно, всё-таки ей стоит организовать встречу.

***

Брифинги по ходу расследования проходили почти каждый день. Парадоксально, что информация поступала регулярно, но она не сдвигала дело ни на миллиметр. Неделю назад он узнал ее имя. Ему сообщили его экстренным министерским письмом, которое чуть не затерялось в стопке конвертов, рекламных листовок и странных тематических журналов, которые он не выписывал. Он надеялся, что когда-то совы научатся фильтровать почту. Гермиона Грейнджер. Ее досье было удивительно тонким для двадцатисемилетней волшебницы. Оно начиналось словами «Родилась 19 сентября 1979 года в семье магглов» и заканчивалось фразой «Приглашение на учебу Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс отклонено». Маггловский отчет тоже не сочился деталями: школа-интернат в Шотландии, исторический факультет в Университете, без опыта работы. — Из семидесяти четырех запросов к участникам аукционов в Европе, кто выкупил полотна стоимостью эквивалентной больше ста тысяч галленов за последний год, мы получили ответ по девяти. Пять с утверждением, что их экспертами не было выражено сомнений в подлинности, два — что осуществили вторичную продажу анонимным покупателям, и еще два — что готовы передать картины для проверки местным управлениям правопорядка, — отчитался Смит. — И что в итоге? — Тео ненавидел пустые цифры, в которых была лишь видимость работы. — Ничего. Немецкое и французское Министерства магии подтвердили, что работы полностью отвечают оригиналу. — И когда мы отправляемся? — Нотт нетерпеливо подвинулся вперёд за переговорным столом. — Куда? Картины были переданы собственникам, эта линия расследования отпадает. Тео обреченно выдохнул, понимая, что ему не удастся скрыть свой снисходительный тон. — Дэн, ты, наверное, даже не знаешь, как выглядела ваша гостинная, — на лице Нотта было наигранное сожаление. — Я расскажу тебе как-то — меня однажды привела к себе одна когтевранка. Он считал Смита тугодумом, но в этот раз его сообразительность побила рекорд. — Мы ищем виртуозную фальсификаторшу. Работы, которой может распознать только виртуозный эксперт. И пока в Европе есть семь богачей, уверенных, что их полотна всё ещё стоят сто тысяч галлеонов, у нас непаханное поле работы! Нотт хотел увидеть картины воочию, чтобы отследить какие-то паттерны в ее работе или поведении. Каждый новый кейс рассказывал им что-то новое о преступнице. Или только ему? По крайней мере, теперь он был уверен — она любит играть и жаждет признания. И когда он обличит её самодовольство, найдя что-то ещё отличительное в её работах, кроме безупречности, ему останется только взять её с поличным. И он придумает как. Смит ушёл согласовывать выдачу разрешений на международное перемещение, а Нотт поднялся на уровень выше, чтобы продолжить своё до сумашествия дотошное гипнотизирование улик, к которым, он уверен, прикасалась её рука, и тех, к которым только могла. На третий час безрезультатного изучения он почувствовал усталость. Впрочем, терпя неудачи, Тео не ощущал разочарования. Наоборот — у него был какой-то необъяснимый энтузиазм разбирать по крупицам каждую нерешённую загадку в истории, изучать все самые сложные техники в искусстве, искать закономерность во всех чудесах мира, чтобы связать их с ней. Ему было нужно в бар. Он точно нуждался в хорошей компании и хорошем алкоголе. Поэтому сразу после работы он встретился со школьным другом. — Ну, и как она выглядит? — с любопытством спросил Малфой уже после первого бокала огневиски. — У, это нарушение профессиональной этики — обсуждать подозреваемых, — с упрёком бросил ему Нотт. Но уже через секунду он усмехнулся, впервые чувствуя себя свободным от внешнего осуждения своего помешательства. — Рассказать про её сиськи?

***

Провернув ключ дважды и толкнув дверь, он оказался в темной прихожей. Нотт не был пьян, но свет включать не хотелось. Он мечтал принять душ и лечь спать. Гостиную освещал клочок пробившегося сквозь тесную застройку и окна-саше лунный свет. Пройдя внутрь, он замер напротив кресла. Привычные мебельные очертания были нарушены чем-то новым. Женским силуэтом. Адреналин булькнул в кровь, продолжая отскакивать от каждого сосуда прежде, чем утонуть и погрузить Тео в будоражащую негу — смесь паники и дофаминовой передозировки. В его квартире, в его кресле находилась Гермиона Грейнджер. — Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? Как ты узнала, где я живу? Как ты узнала, что это я — тот, кто ищет тебя? Она выглядела так же, как в первый раз, и по-другому одновременно: волосы теперь очерчивали не только лицо, но и шею; плащ скрывал изгибы, но обнажал линии: ключиц, коленей. Она качнула ногой в чёрной, отражающей тот мизер света, что поступал в квартиру ночью, туфле на остром каблуке, и тихо усмехнулась. — И тебе привет. Теодор. Её рык на последнем слоге ощутился вибрацией на его собственном нёбе. — Привет, — сухо поддался ее сценарию. — Не назовешь меня по имени? — А тебе нравится, когда знают твое имя? Она усмехнулась снова. Ход — ответ. Никто не поддался. — Не знала, что у тебя есть девушка. — Что ты сделала с Шарлоттой? — челюсти мгновенно сжались и он дернулся к ней, а потом заметил в её руках серебряную колдорамку. — О-у, ты меня обижаешь. Убийство — это же не интеллектуальное преступление. — Она не моя девушка, — почему-то ему важно было сказать ей об этом. Мимика Грейнджер на микросекунду перестала быть контролируемой, она коротко втянула воздух через зубы и отставила рамку обратно на столик. Нотт инстинктивно включил торшер у её кресла, и сразу увидел побагровевшую полоску кожи, идущую через ладонь к большому пальцу, где ее касалось серебро. — Думаю, она так не считает, — быстро вернув лицо, заявила его гостья, ни на секунду не удивленная его реакцией и беспалочковым Люмосом. Он медленно приближался к ней, рассматривая теперь уже освещённое лицо. — Не страшно было прийти в дом детектива? — А разве меня есть в чем обвинить? — она невинно округлила глаза, будто снова проверяя, как далеко зашло расследование — на самом же деле показывая, что целый штаб ищеек не может найти доказательств против неё. Тео был в одном шаге от того, чтобы заточить её в кресле, вцепившись руками в подлоконики, но вместе с его рывком она встала. Близко. Наклоняться для шёпота уже было не нужно, да и невозможно. Многие в его заангажированном окружении могли бы побрезговать назвать её волшебницей — мало того, что она родилась среди магглов, так ещё и не обучалась в соответствующей среде. Но в момент, когда Грейнджер посмотрела на него, он готов был поклясться — ни один человек в мире не смог бы отрицать, что в её глазах плескалась самая настоящая магия. Тёмная, дикая, порочная и дьявольски прекрасная. — Но не могу не признать, ты заставляешь меня хотеть того, чего не должна. Следующий ход они сделали одновременно: — Соблюдать закон? — Чтобы ты надел на меня наручники. Он вовремя закусил губу, чтобы не усмехнуться, но был риск, что в его глазах она тоже могла заметить больше, чем только физическую оболочку. — Думаю, я не заставлю тебя долго ждать. — Самоуверенно. — Не люблю разочаровывать женщин. Её взгляд снова скользнул к рамке и обратно. Он не собирался оправдываться перед ней, говоря о том, что он не даёт обещаний, которые не сможет сдержать. Инстинкты в нём подозрительно запоздало начали трубить об опасности, и он быстро осмотрел Грейнджер и пространство вокруг. Спустя мгновение он понял, что рефлексы сработали вовремя, просто угроза была не физической, а ментальной. Она успела сделать два шага: один — вправо к коридору, второй — в преддверие его разума. Тео не знал, насколько она сильный легилимент, и сможет ли он противостоять вторжению. По инструкции в таких случаях он должен перефокусировать ресурсы противника на реальное взаимодействие, поэтому он резко остановил её и прижал к стене, удерживая за шею и за руку. Нотт имел особое магическое чутье на намерения другого волшебника. На языке обычного человека, он понял, что она пытается найти ответы в его голове, за долю секунды. И пока он пресекал это, появилось что-то другое. Нужны ли дополнительные навыки, чтобы распознать её эмоции сейчас, когда он чувствует под ладонью, как она сглатывает, видит ее язык, смачивающий нижнюю губу, слышит аккуратный пунктирный выдох? — Моя рука на твоей шее возбуждает тебя? — А тебя? Молниеносно. Без смущения. Если бы он ответил «да», преимущество бы оказалось на её стороне. Нет, лучше всё-таки применить окклюменцию. Он отпустил её, сел в кресло, где до этого находилась она, и только тогда заговорил. — Если бы меня не возбуждали уязвимости тех, кого я ищу, думаешь, я смог надеть на них наручники? Двусмысленность заставила Гермиону улыбнуться, пока глазами она выговаривала «Решу, что это было «да», фактически произнеся лишь: — Должно быть, ты хороший детектив. Но, как детектив, ни на один свой вопрос он не получил ответ. Получила ли она то, за чем пришла? Она запаханула плащ и вышла в коридор, вид на который прекрасно открывался с кресла. Судя по всему, прощаться она не планировала, и лишь когда её рука надавила на ручку двери, он как бы невзначай бросил: — Пойдёшь со мной на вечерние торги в среду? Она обернулась не сразу и, прежде чем молча уйти, улыбнулась. Смущённо, победно или заговорщически — ему было сложно сказать. Но он решил, что это было «да».

***

Вечерний аукцион в Сотбис был особым ежегодным закрытым мероприятием для самых избирательных коллекционеров и VIP-гостей. Шампанское, инвесторы и СМИ, разговоры о Кандинском и Модильяни, формально-коктейльный дресс-код, шедевры импрессионизма и послевоенного искусства. Министерство любило создавать такую расстановку сил, чтобы одним назначением достигать сразу нескольких целей. Теодор Нотт для них был почти идеальным специалистом: его увлечённость теорией и практикой искусства, личный интерес, статус и благосостояние не только повышали раскрываемость дел о мошенничестве, но и экономили деньги Управления. Например, на аукцион Нотт пошёл бы независимо от расследования. Тео тоже не брезговал таким подходом. Пойти на гала в концентрацию самых дорогих ювелирных изделий, произведений искусства и других предметов коллекционирования с ней было двойным ходом. Он подумал, что ему будет спокойнее держать хотя бы одну из ее цепких рук на своем предплечьи. Он пришел раньше, и теперь вышел на улицу, чтобы встретить Грейнджер. Он увидел её сразу. Она вышла из машины и зашагала по тротуару прямо к нему. — Привет, Гермиона, — чётко и уверенно. Будто возвращая долг с прошлого раза. — Привет, — она улыбнулась, и, взяв его под руку, прошла с ним внутрь. Светские мероприятия всегда были для него излюбленным досугом. Возможно, это дань происхождению, но он ненавидел вечеринки в клубах. Мужчины в костюмах и смокингах, женщины в элегантных платьях, клерки, принимающие ставки, распорядители, направляющие гостей — это то общество, в котором он чувствовал себя в разы приятнее, чем в кучке пьяных ровесников или толпе министерских роб. Тео помог Гермионе с пальто, и когда она развернулась, поправляя свой наряд, он понял, что она никогда не перестанет его удивлять. Каждую встречу Грейнджер выглядела по-новому. Сначала растерянной наивной Персефоной. Потом губительной и обнажающей животные начала Цирцеей. Теперь перед ним была строгая, прагматичная, вооруженная заточенным разумом и холодным расчетом Афина. Тео всегда считал ум сексуальным, но если бы его попросили визуализировать это утверждение, он бы показал её колдо в этот момент. Элегантная полурасстёгнутая блузка с жакетом. И брюки. Она была единственной девушкой в брюках. А он — единственным мужчиной, чья спутница не выглядела, как его дополнение. — Присмотрела что-то? — спросил Тео вместо комплимента и взял с подноса два бокала шампанского. — Возможно. Слышать такой ответ от неё было любопытно и волнующе. Особенно в сочетании с легким столкновением их пальцев на ножке фужера. Скоро всех пригласили пройти в зал. Публика была активной, каждый удар молотка достигал четырехметровой высоты, прежде чем отразиться от потолка и рассыпаться на гостей, а за аукционистом быстро сменялись изображения предметов искусства. На двадцать третьем лоте — редком Пикассо — она будто оживилась. Среди знакомых и друзей Тео было мало настоящих ценителей искусства, и он испытывал удвоенное предвкушение этого вечера. Ему было интересно послушать её комментарии, узнать, что она находит интересным, а что — скучным, найти совпадения во взглядах на скульптуру или поспорить о неоправданных ценах на русскую живопись. Узнать что-то новое. Посмотреть на неё не на обочине, а внутри искусства. Как будто тут ей и было место. Но она молчала весь вечер. Очень волнительно отслеживала обстановку в зале, и только после мужчины в первом ряду, с которым Нотт нарочно вступил в борьбу, видя её интерес, Гермиона подняла табличку и увеличила цену на пятьсот тысяч. — Восемнадцать миллионов фунтов. Кто даст восемнадцать пятьсот? Тео хмыкнул. Интерес в нём затмил разум. — Девятнадцать миллионов, — чётко произнес он, не отрывая взгляда от нее. Что ты задумала? Мужчина в первом рядом перебил цену уже на последнем отсчёте аукциониста. Теперь ход ждали от кого-то из них. — Двадцать один миллион, — Тео перешагнул последнюю подведённую черту своего азарта. Он знал, что ему пора остановиться, но впервые не был уверен, что сможет. — Двадцать два, — сразу бросает она. Вау. — Двадцать два миллиона раз. Тео видел, как её самообладание крошится, нога нервно покачивается, рука поправляет волосы, открывая шею и уши. — Двадцать два миллиона два. Яркий металлический блик на её сережках, отразивших прожектор, заставил его прищуриться, а потом ощутить уже знакомое чувство тревоги. — Двадцать два миллиона… — Двадцать пять миллионов, — новый голос, центр зала. Но Нотт даже не обернулся на того, чьё участие она организовывала для этой отвлекающей игры. Он смотрел на девушку, сидящую рядом, ощущая себя полным придурком. Осталось только спросить: — Что я сказал тебе в нашу первую встречу? Чтобы после её неловкой улыбки убедиться, что настоящая Гермиона Грейнджер сейчас скорее всего грабит хранилище одного из богатейших аукционных домов в мире.

***

Сигнализация надрывалась уже добрых десять секунд, пока она пыталась безрезультатно аппарировать из Сотбис. Ей нравилось бессилие магических органов правопорядка в людных маггловских местах, что, безусловно, содействовало её неуловимости, но иногда она скучающе фантазировала, как Министерство применит хотя бы базовые меры безопасности. И вот оно. В самый неподходящий момент. Но больше она злилась на выбранную ей безмозглую марионетку, убедительности которой не хватило, чтобы Нотт не спровоцировал систему безопасности, заподозрив неладное. Грейнджер изучила все, даже список гостей и их интересы, дала чёткие инструкции, как удерживать его внимание, отправила одежду. Ей нужно было просто загадочно молчать, кокетливо улыбаться чистокровному богачу и, при необходимости, раздвинуть для него ноги. Она сама бы с радостью выбрала этот сценарий, но у нее были дела посерьезнее. Флирт с охранниками, как обязательный этап любой миссии, теперь мог спасти её от полиции, и может даже Азкабана. Волосы с затылка какого-то брюнета, контролирующего одну из секций холла, растёртые между пальцами, осыпались и обволоклись дымкой из маленькой колбы. Слегка потряся ей, Гермиона выпила содержимое. Даже для сотрудника находиться в этих коридорах было подозрительно, но она надеялась, что никого не встретит. Уже на последнем пролете перед нулевым этажом она услышала голоса, и решила наложить Дезиллюминационные чары, чтобы не придумывать оправданий. Гермиона вжалась в стену, пропуская толпы охранников и координаторов, слыша тревожный гул с холла, где, очевидно, началась сутолока из гостей. Там она не прошла бы незамеченной, поэтому уже в облике охранника поднялась наверх. — Извините, вы не видели здесь девушку в красном платье? — сразу влетел в нее пожилой мужчина. — Нет, сэр. Ей нужно было выбираться, и она стремительно двигалась прямо, стараясь ни на что не отвлекаться. Всех просили оставаться в первой зоне вестибюля, который уже почти трещал по швам роскошных костюмов окружающих её джентельменов и выплескивался шампанским на плечи и лица дам. Иронично, что протискиваясь сквозь толпу, она ощущала и то, и другое. Сердце синхронизировалось со звуком тревоги, и она впервые распознала страх за аварийной сосредоточенностью, когда представила, как толпа чертовых богатеев погребет её план, её жизнь, её талант. Дуновение с улицы обдало её лицо и в последние пару шагов она позволила себе нагло растолкнуть людей, чтобы наконец-то высвободиться. Через дорогу и в такси. Быстрый шаг, сдерживающий бег, чтобы не вызвать подозрений. Полицейская машина со стороны Маддокс-стрит, заполняющая пространство тревожным красно-синим. Цветом неисправности газовой плиты из-за плохой подачи воздуха. И ей действительно перестало его хватать в момент, когда она обернулась, прежде, чем выйти на параллельную, не перекрытую улицу. Он вышел из здания один. Неспешно, будто даже не злился. Остановился почти на проезжей части, щелкнул зажигалкой и затянулся сигаретой. Как в каком-то невидимом пузыре для всех, кроме неё. И тогда она поняла, что весь поиск обезличенного признания на самом деле всегда сводился к одному единственному его «Ты меня перехитрила, малыш».

***

Такси высадило её у Холланд Парка. Она почти всегда называла это место, зная, что оттуда сможет аппарировать прямо в квартиру. Но в этот раз Гермиона решила пройтись. В такое время в парке было безлюдно, даже собачников не видать. Поэтому уже почти у выхода на Кенсингтон-Роуд она остановилась у скамьи и достала из сумки то, что практически стоило ей свободы — уменьшенный тубус с ценным полотном. Она быстро развернула его. И само его наличие, и изображенный на нем морской пейзаж должны были успокоить, но этого не произошло. Грейнджер по-прежнему видела перед собой уникальную работу, в которой художник-маринист коснулся и исторического контекста — истоков государственности. Но руки чувствовали, что они держат что-то другое. Поддев край, она ощутила противоречивый ужас от желания варварски изувечить полотно, чтобы убедиться, что у нее в руках оригинал. Ей казалось, что потеря обществом величайшего произведения искусства была не так страшна, как тот факт, что её смогли обмануть. И когда под отслоенным справа внизу уголком холста — там, где она обычно оставляла «подпись» — она нащупала небольшой бугорок, сердце одним ударом оглушило все системы и органы в её теле. Всё замерло и упало вниз — на самое дно, как люди инстинктивно прижимаются к полу, когда что-то угрожает их жизни. Стократно увеличив линзу обычной лупы и подсветив Люмосом, она всмотрелась во всё ещё микроскопическую точку. Нет. Этого не может быть. Окрылённый жезл, обвитый змеями. Её символ. Её автограф. Её кадуцей. Она точно помнила, что подменила картину. Она делала это сотни раз. Осматривая полотно под небольшим радиусом света от палочки, она искала изъяны, которых никогда бы не допустила, готовая причислить их самому Айвазовскому, лишь бы не признавать, что спокойствие Нотта, выходящего из Сотбис, не было признаком чистокровного самообладания. Гермиона сжала руку в кулак и ударила им о деревянный подлокотник, добавляя в свой раздражённый рычащий стон ноты болезненного скулежа. Интересно, попади она в Хогвартс, на каком факультете бы училась? — Чёртово змеиное отродье! Чёртов ублюдок! Надменный, самоуверенный! Внезапно она почувствовала холод, крадущийся под рубашку, и когда вместе с ней у неё начала вздыматься и кожа, Грейнджер поняла, что принимает свой облик. Ей нужно домой. Там она выплеснет эмоции в бокал с огневиски и забросит их обратно, но уже выжженные и обезболенные. Ей нужно было всё обдумать, понять и спланировать дальше. Без верхней одежды она брела по улицам достаточно медленно, но почувствовала, что замерзла, только когда пальцы с трудом нащупали ключи от двери. Дом. Это место носило такое название, потому что она знала здесь всё наизусть, и это давало ей чувство безопасности. Но в этот раз и оно было нарушено. Мужским силуэтом. Он стоял спиной у полуоткрытого окна. Не разбираясь в эмоциях, Гермиона быстро зашагала к нему. Ей некогда было удивляться, как он оказался здесь. И пусть это было для неё неожиданностью, она оказалась приятной — так у неё появилась возможность выразить всё, что она чувствует, напрямую виновнику. И она хотела это сделать самым неинтеллектуальным способом — тем, что не был её специализацией. Конечно, он слышал, что она приближается. Обернулся, встретился лицом к лицу с её яростью, которая уже встала на задние лапы, чтобы наброситься. Грейнджер потянулась к нему, готовая исцарапать и уничтожить его глаза, руки, мозг, сердце — всё, чем он посмел посягнуть на неё, но за мгновение до того, как пальцы коснулись его плеча, Теодор рывком двинулся навстречу, судя по взгляду, с абсолютно теми же намерениями. Гермиона не отследила, когда её побуждение сменилось, потому что то, что происходило, ощущалось правильным продолжением её нападения — его рот, отнимающий воздух, который она набрала перед тем, как замахнуться; его руки, впивающиеся в кожу у ребра под грудью и крепко удерживающие за чувствительную зону между шеей и затылком; наконец, его напор, не оставляющий сомнений — он одержим ей так же, как и она им. Это не была похоть. То желание, которое она испытывала, можно было описать, как неукротимую жадность ко всему, что Теодор Нотт представлял из себя. Умерять эту жажду, искать альтернативы или воздерживаться, когда он был здесь, в её квартире, пользовался доступностью к её голой коже из-за безразмерности мужской одежды, что осталась на ней после обращения, предлагая себя, и возможно, бонусом — камеру в Азкабане, было бы осмотрительно, но невозможно. Он раздевал её так, как открывают самые долгожданные подарки: с тягучим волнительным предвкушением после каждого нетерпеливо сорванного клочка одежды. Когда на них остались только брюки, они наконец посмотрели друг другу в глаза. Грейнджер хватило ненадолго — она увела взгляд, впервые испытав смущение заранее, зная, какие звуки он заставит её издавать. Боже, как же она хотела трахнуть этот неутомимый и изощренный мозг… Тео развернул её спиной. Одна его рука сжала грудь, а вторая прижалась ладонью к животу и двинулась вниз, в её брюки, которым нужно было только одно провоцирующее движение, чтобы сползти по бёдрам вниз. Конечно, он его сделал, проведя от клитора по половым губам так, что она выгнулась. Как глубоко должны оказаться его пальцы, чтобы он понял, что начал прелюдию, ещё когда обронил свою фамильную запонку? Его усмешка прозвучала вместе с её стоном, когда он погрузился внутрь. Нотт собрал волосы Грейнджер в кулак и поднял вверх, подставляя своим губам и зубам её шею. Укус и дыхание на мокрой коже моментально вызвали дрожь, и тогда она просунула руки между ними, пытаясь добраться до его брюк, чтобы не дать повод для очередного самодовольного смешка. Пресс Тео напрягся от холодного касания пальцев, и он помог ей с ремнем и пуговицей. Гермиона расправлялась с подарками по-другому: быстро и безжалостно. Толкнула его на диван, и через мгновение он усадил её сверху. Его отрывистый стон вызвал спазм возбуждения внутри, и она замерла, привыкая к его члену. Несмотря на то, что зрительный контакт заставлял её (опасную и пока ещё неуловимую преступницу) робеть, она закрывала глаза только когда они целовались. Впервые во время секса она разрывалась между тем, чтобы рассматривать выражение его лица и сокращения мышц на теле, и тем, чтобы ощущать его пальцы, сжимающие подбородок, пока он впивается своими губами в её. Нотт молчал, но требовательная прямолинейность читалась в каждом его движении: когда он хотел, чтобы она прижималась к его лицу своей грудью, он позволял оседлать его и забрать контроль; когда он хотел, чтобы она стонала громче, нависал и прижимался так сильно, что, казалось, он не проникает в нее, а воссоединяется с ней. Теодор не пытался подчинить Гермиону, опошляя эту наслаждающуюся покорность, но явно требовал и отдавал. Требовал и отдавал. Ей нравилось то, как он реагировал на её тело не только внутри, но и снаружи: горячо, несдержанно выдыхал, то покусывая её соски, то проводя по ложбинке выгнутой спины, то сжимая ягодицы, то впиваясь в изгибы талии. Ей нравилось и то, как она реагировала на него: как дразнили осязание его теплая гладкая кожа и текстура кудрей под её пальцами, как ощущались его лишающие воздуха и свободы объятия, пока он вбивался в неё снизу, и как ей хотелось урчать ему на ухо «р» из его имени, кончая на его члене. Когда они в очередной раз сменили позу и легли, его грудь прижалась к её спине, он схватил ногу Грейнджер под коленом, раскрывая её полностью, и продолжил двигаться. Приближение разрядки дало о себе знать не только ей — влагалище начало сжимать его внутри сильнее, и он, перебросив её ногу, возвысился над ней, удерживая одной рукой под шеей, а второй — дополнительно стимулируя клитор. Мокрые звуки. И его сосредоточенные глаза, которые он пытался не закатить раньше времени, мечущиеся между её подпрыгивающей от толчков грудью, блестящим от смазки влагалищем, принимающим его, и лицом, подтверждающим, что он победил. Громкий стон. Дрожь. Расслабление. Пульсирующее послевкусие с соленовато-кожаным запахом. Два тела, обменивающиеся остатками жидкости и кислорода. Два разума, дарящих друг другу освобождение. Два ремесла, обречённых находить и терять.

***

Шелковое одеяло скомкалось в ногах, и он мог рассматривать её спящую, укрытую только наполовину. За всю ночь они не сказали друг другу ни слова. Просто бессильно лежали, выравнивая дыхание, пока один из них не тянулся за одеждой и не гряз в очередном поцелуе. И так несколько раз. Через три часа он должен был явиться на важную встречу, а потом в Министерство с отчетом, а пока позволял своим органам чувств чуть больше, чем следовало — потянулся, чтобы провести пальцами по линии её челюсти. — Как ты понял, что в аукционном доме с тобой была не я? Было глупо считать, что Грейнджер могла позволить себе уснуть рядом с ним. Но иногда он вел себя, как придурок. Тео потер мочку её уха, соскользнул к шее и очертил импровизированное колье, опускаясь указательным пальцем между её грудей. — На ней были серебряные украшения. А у тебя… — Аллергия на серебро, — в один голос с ним продолжила она, и в ее глазах мельнула улыбка. — Как ты узнала, где я живу? — Письма. — Это ты отправляла те странные журналы? — Нотт даже привстал на кровати. — И отследила сову, — кивнула она. — Как для детектива, ты не сильно осмотрителен. Гермиона перевернулась на живот и положила лицо на ладони. — Как ты понял, что целью будет именно это полотно? — Это самый ценный экспонат из тех, что не участвовали в вечерних торгах, — он чувствовал, что ей хочется узнать, где оригинал, но он не уступил ей вопрос. — Почему кадуцей? — В мой первый раз в сейфе рядом с полотном, которое я должна была подменить, лежала шкатулка с монетами. Он был нумизматом в придачу, — она усмехнулась. — В основном шведские монеты. Сверху лежала Далер Гёрца 1718. На ней был изображен Меркурий с жезлом. — Бог прибыли и обогащения, — Теодор почти не был удивлен. — Еще его называют Гермесом, — она закусила губу, глядя куда-то вверх. Он придвинулся к ней, оперевшись на локоть. — Почти как Гермиона, — и поцеловал.

***

Пару дней спустя

— «Собранные улики признаны достаточными для предъявления обвинений: в материалы включены копии объектов А-067, К-981 и С-625, а также показания свидетелей, среди которых воспоминания детектива Теодора Нотта о событиях с вечера 6 декабря на утро 7 декабря 2006 года. Задержание произошло на улице Кенсингтон-Роуд маггловскими службами правопорядка, когда лицо находилось в распоряжении с оригиналом. В ходе допроса были предоставлены сведения, позволившие выйти на заказчиков и связаных с ними лиц, участвовавших в преступлениях на регулярной основе, среди которых были волшебники. Артефакты изъяты и переданы на хранение в Министерство до определения их дальнейшей судьбы и законных хранителей. Судебное заседание по делу назначено на пятницу, 15 декабря», — закончил чтение отчета Робардс. В зале собраний было праздничное настроение. Результатами расследования был недоволен только один человек. — Получается у нас есть десять волшебников, виновных в незаконном хранении, но ни одного — в фальсификации? — зло выпалил Смит. — Дэнни, да ты начал включаться в работу! — с ироничным восторгом хлопнул в ладоши Тео. — Но Нотт даже не предоставил полные воспоминания! — Притормози, Смит! Не думаю, что ту часть разрешено смотреть на работе, — он демонстративно поднял руки, самодовольно улыбаясь. — А вы вообще проверяли голову пойманного маггла? — Да, — приземистый начальник Отдела магических происшествий гордо привстал и кивнул, — мы уже поработали — из памяти обвиняемого маггла стерты воспоминания обо всех контактах с волшебниками. Первый и единственный проблеск навыка сопоставления Смита заставил его лицо обрести цвет школьного галстука. Он думал. — Стой. Но ведь ты говорил, что религиозный музей в тот день принимал только девушек?.. Теодор Нотт неспешно откинулся на спинку кресла и положил ноги на стол в своей привычной манере. — Ты серьезно считаешь, что я похож на человека, который посещает церковь? Все знали, что волшебники не верят в богов. Но не все подозревали, что это потому, что некоторые из них предпочитают поклоняются богиням.

***

Спустя полгода

На самом деле Тео Нотт всегда получал то, что хотел. Правда не в том виде, в котором принято. Почти всю жизнь для него работало одно правило: чтобы что-то сохранить, с этим нужно было попрощаться. Так сложилось и с его квартирой, когда местные власти признали дом аварийным, желая уберечь то, что от него осталось, как объект культурного наследия. Жить в поместье казалось для него слишком отшельническим вариантом, поэтому он купил новую недвижимость в Радлетте. Несмотря на то, что Тео жил всего в часе езды от Лондона или в десяти секундах до каминов Министерства, теперь на работу он опаздывал на целых девяносто шесть минут. На утренние собрания он начал отправлять Жули, а та присылала ему сову, если дело отвечало хотя бы двум из десяти его личных критериев сложности. Жизнь без загадок могла бы казаться скучной, но знание, что она точно будет, без знания когда и какая, заставляло каждый день проживать в бодрящей бдительности. Он поддерживал тонус, соблюдая свои правила — чтобы сохранить предвкушение новой головоломки, нужно было отпустить того, кто мог её загадать. Среди утренней почты вестей от помощницы не было, поэтому, перебрав ворох из министерских уведомлений, чеков из книжного и пары выпусков какой-то медицинской периодики, он вернулся к завтраку. Уже у входа в камин, когда его взгляд остановился на кованой чаше для пороха, обвитой змеей, отметив ее схожесть с эмблемой на обложке одного из журналов, он широко улыбнулся. «Это ты присылала те странные журналы? — И отследила сову. Как для детектива, ты не слишком осмотрителен». У Теодора Нотта было несколько вещей, которые он любил делать до утра и без перерыва. И только что он понял — сегодня вечером ему не придется выбирать.