«Невозможное „Если“»
2 октября 2025 г., 19:31
Примечания:
Все любят Кота Нуара и его шип то с Леди Баг, то с Маринетт, а я люблю Адриана Агреста и неизменную любовь Маринетт Дюпэн-Чэн к его персоне. Так что ловите.
Словно красная искра, мелькая среди серых черепиц и чёрных дымоходов, Леди Баг скользит над вечерним городом. Её волшебное йо-йо, обвивая то шпиль собора, то уличный фонарь, то выступ башни, переносит их вперёд. Свободной рукой она прижимает к сердцу драгоценную ношу – удивительного мальчика, Адриана, того самого, что стал живым воплощением её грёз.
— Держись крепче! — выкрикивает она, чувствуя, как чужие пальцы впиваются в ткань её костюма. — «Он так близко... Его щека почти касается моей...»
Его вес на её руках, его тепло, его запах – всё это дурманит, кружит голову.
Адриан, обычно изящный и собранный, кажется ей сейчас таким хрупким и уязвимым – его гибкое стройное тело для неё не тяжелее птичьего пера. Хотя, конечно, в своей обычной форме она едва ли сможет повторить свой подвиг и поднять его. Возможно, поэтому её мысли и одолевает такая частая зависть к собственной силе, дарованной ей квами. В облике Леди Баг она может с лёгкостью поднимать людей на руки, отталкиваться от стен и прыгать на огромные расстояния. Но обычная она слишком далека от этих умений. Ей, Маринетт, ни за что не сравниться по крутости с кем-то вроде Леди Баг. Для такого она слишком слабая и неуклюжая, будто слон в посудной лавке. А ей, может, тоже хочется предстать перед возлюбленным в лучшем свете.
Париж проносится внизу разноцветными пятнами. Леди Баг ловко маневрирует между крышами, приближаясь к цели, а в голове тем временем: «Как было бы здорово носить его на руках каждый день… Всю жизнь… Вот так…»
— «Может, начать качать руки?..» — щёки привычно вспыхивают алым цветом смущения, и девушка трясёт головой, пытаясь избавиться от глупых мыслей.
Наконец, она приземляется на просторной террасе особняка Агрестов. Через секунду, уже стоя на подоконнике, она, всё ещё смущённая, легко перемахивает через окно в чужую спальню и бережно опускает своё главное сокровище на пол. В свете вечернего заката чарующие глаза Адриана, зелёные как майская листва, загораются неподдельным восхищением, и у девушки моментально перехватывает дыхание.
Парень поправляет свой разорванный пиджак, и царапина на его руке попадает под прицел женских глаз, напоминая о промахе в бою. Взгляд меняется – мрачнеет.
— «Не сумела, не уберегла», — мысленно корит себя девушка, сжимая руки в кулаки.
— Спасибо, Леди Баг, — тихий шёпот на выдохе разрывает тишину, — ты и впрямь невероятная! Я даже не успел испугаться.
Его похвала обычно всегда заставляет сердце девушки петь, однако сейчас оно лишь сжимается от тихой грусти. Адриан искренне благодарит её за спасение и даже не догадывается, как ей больно от того, что она допустила его ранение.
Вместо такого характерного для неё смущения и влюблённой улыбки на её лице появляется нечитаемое выражение, и она подходит ближе, чтобы взять руку парня и мягко провести пальцем по участку кожи, которая совсем рядом от ранения. Её аккуратное касание полно щепетильной нежности. Возможно, поэтому щёки Адриана и краснеют, а сам он опускает глаза.
— Эм, — его голос дрожит и срывается на хрип, — леди…
— Больно? — тихо спрашивает девушка, прерывая его бессвязный лепет.
— А? — срывается с губ звук удивления.
— Больно? — повторяет Леди Баг и поднимает на парня свой проникновенный взгляд, мгновенно встречаясь с ответным – смущённым и растерянным.
Губы парня сначала открываются для ответа, но потом закрываются вновь. Его брови жалобно сводятся вместе, и рот расплывается в улыбке – ласковой, светлой. Глаза его блестят, сияют, словно два изумруда, и трепетно дрожат.
Он кивает своей леди.
В его взгляде нет ни тени фальши. Только чистое, неподдельное обожание.
— Никудышная из меня вышла супергероиня, — смеётся девушка, продолжая гладить руку мальчика, которому принадлежит её глупое влюблённое сердце.
Адриан мягко качает головой, не убирая с лица трогательную улыбку.
— Нет, Леди Баг, ты лучшая. Ты сильная и отважная. Ты настоящая героиня.
Девушка широко распахивает глаза с непривычки (всё-таки не каждый день ей удаётся получить столь долгожданное личное внимание от парня её мечты) и поднимает голову, неосознанно сжимая руку Адриана крепче прежнего, отчего сентиментальный взгляд мальчика слегка меняется и становится чуть более болезненным и неловким, однако вслух он возражений никаких не высказывает.
— Ты, — девушка прерывается, чтобы снова опустить свои глаза в пол, ибо чужой откровенный взгляд излишне сильно волнует её молодое сердце. — Ты правда так считаешь?..
— С самой первой встречи и до сих пор, — уверенно кивает Адриан.
Девушка замирает, будто изваяние, уже чувствуя, как жар поднимается к щекам, а вместе с ним и привычная паника, вызванная её смущением.
— «Скажи что-нибудь умное! Дура, он ведь ждёт! Открой рот! Давай же!» — ругает себя в мыслях девушка, с трудом сохраняя внешнее спокойствие, однако из груди её вырывается только нервный смешок и ничего более.
Адриан, набравшись храбрости, делает один короткий шаг вперёд и кладёт руку на обманчиво хрупкое с виду девичье плечо, продолжая улыбаться. Своим внешним видом он напоминает ангела, спустившегося с небес для проповеди. И, видят небеса, Маринетт готова преклонить колени и взмолиться хоть сейчас!
— Сегодня ты спасла меня, — мягко напоминает Адриан. — А до этого не раз спасала весь Париж. Ты всегда так непоколебима, Леди Баг. Это восхищает!
— «Непоколебима? Всегда? Я?!» — мысленно сокрушается девушка, уже готовая рвать на себе все волосы от переизбытка противоречивых чувств.
Если бы Адриан только знал, как дрожат её колени от одной лишь его улыбки, вероятно, взял бы свои слова обратно! Она такая безнадёжная рядом с ним! Ни о какой непоколебимости и речи быть не может, когда рядом ходит её идеал!
— Э-это мой долг! Знаешь, э-э, как героя! — неожиданно даже для себя выпаливает она, махая рукой так, что ваза на подоконнике без шансов падает вниз, но, к счастью, привычная грация и ловкость спасают фарфор от встречи с твёрдым полом. — Герои... э-э, — продолжает она, поправляя вазу под снисходительным выражением лица парня. — Порой им приходится всех спасать! Вот! Ха-ха…
— Верно, — мягко смеётся Адриан, никак не комментируя странное поведение девушки. — И ты отлично справляешься. Ты настоящая героиня, Леди Баг.
Девушка моментально задыхается от смущения, и щёки вспыхивают ярче прежнего. Сердце заходится как бешеное, и внутренний голос Маринетт, этот неугомонный поток сознания, тут же включается на полную громкость:
— «О боже, он назвал меня героиней! Он смотрит на меня так, будто я и правда...»
Её радужки судорожно дрожат, а дыхание учащается, как в припадке.
В голове неизбежно возникает образ, настолько яркий, что девушка едва не кричит: она прыгает на Адриана, как хищник на мясо, валит на пол, прижимает его руки над головой и начинает целовать – в щёки, в нос, в каждую веснушку...
— Леди Баг? — голос Адриана возвращает её с небес на землю, и все её странные фантазии беспощадно разбиваются о жестокую реальность.
— А? — девушка слегка вздрагивает и несколько раз моргает, выныривая из грёз обратно в действительность, где они с Адрианом всё ещё просто стоят.
Постепенно до неё начинает доходить, какими нелепыми и дикими были все эти неосторожные мысли, и паника от этого накатывает на неё с новой силой.
— «Боже-боже-боже!» — звучит набатом собственный голос в её голове.
Только что она просто «зависла», стоя посреди комнаты, пока Адриан силился понять, что же с ней происходит, вот ведь стыд! В панике она несколько раз хлопает себя по щеке, наказывая себя за глупую оплошность, и Адриан, ошарашенный таким поведением, протягивает руку в попытке остановить её.
— С-стой, зачем ты себя бьёшь?
Порой поведение Леди Баг совершенно не поддаётся логике. И в эти редкие моменты Адриану остаётся только наблюдать за её приступами неловкости, мысленно отмечая в своей голове, что его драгоценная миледи напоминает чем-то Маринетт, его забавную одноклассницу, у которой обе ноги – левые.
— Прости! — взвизгивает девушка и поднимает свои руки над головой.
Адриан натягивает на себя улыбку и неловко машет ей рукой, успокаивая.
— Всё… в порядке, — незнамо зачем произносит он сквозь стеснение, совершенно не понимая, за что приносит ему свои извинения миледи.
— Я просто... вспоминала... очень важный план... для... для…
Девушка взволнованно жестикулирует руками, покраснев до нездорового оттенка кожи, и что-то отчаянно бубнит себе под нос, периодически спотыкаясь о буквы и запинаясь. Адриан терпеливо её слушает и даже пытается уловить нить разговора, но безуспешно: миледи слишком тараторит и глотает слова.
— Я… я должна… мой… мой квами… он… кажется… да! Мне нужно поцеловать, то есть бежать, но ты не переживай, я всегда тебя люблю, ой, то есть спасу, так что спи покойно, ой, то есть, спокойно, вот… Пока!
Не дожидаясь ответа, она машет рукой на прощание и подрывается к окну, чтобы раствориться в тишине ночи, но в последний момент передумывает и оборачивается, чтобы бросить на Адриана прямой взгляд напоследок.
— До встречи, — в глазах её загораются искры нежности – неяркие, но глубокие, словно бесконечная бездна, не имеющая под собой конца.
Адриан застывает посреди комнаты, оглушённый собственным сердцебиением. Он безмолвно провожает взглядом тонкую фигуру и смакует в мыслях одну негласную для него истину: «Моя Леди так прекрасна…».
×××
Тихая, глубокая ночь медленно уступает место первым лучам рассвета. Они просачиваются сквозь высокие окна, касаясь красных крыш, и проникают в комнату-мансарду Маринетт Дюпэн-Чэн. Для большинства людей это предзнаменование нового дня, но для Маринетт – продолжение марафона сна. Она вечно в догоняющих, когда дело касается её обычной девичьей жизни. Когда золотисто-розовый луч касается её лица, Маринетт всё же вздрагивает и, наконец, отнимает голову от подушки, принимая сидячее положение на кровати. Потолок кажется ей слишком низким, а одеяло – слишком тяжёлым. Отчаянно пытаясь поймать ускользающие минуты, она вскакивает, но тут же спотыкается о собственные ноги, и вещи, будто сговорившись против неё, падают с грохотом. Рюкзак, книги, канцтовары – всё летит на пол. Маринетт привычно вздыхает, понимая, что сегодня снова будет «один из таких дней». Она кое-как натягивает на себя футболку и, запутавшись в брюках, едва не падает, но успевает опереться на стул. Её утренние сборы напоминают чем-то хаотичный танец аборигенов, где тело двигается по неведомой ей траектории. Застегнув, наконец, свою толстовку, она оборачивается и резко замирает. Её заспанный взгляд останавливается на стене. На её «священном алтаре». Тысячи фотографий, вырезанных из журналов, распечатанных с телефона и тайком сделанных на уроках. Там, со всех снимков, улыбается ей Адриан Агрест – мальчик, в которого она влюблена вот уже три года. Он запечатлён на каждом фото: на подиуме, в окружении друзей, на благотворительных проектах. Маринетт медленно подходит к стене и тянется рукой к одному из снимков. Нежно проводит кончиками пальцев, представляя, что касается любимой кожи. Вздыхает так, словно пытается вдохнуть образ, отпечатать его на сетчатке. — Как ты можешь быть настолько безупречным, — шепчет она, невольно вспоминая его вес, запах, тепло кожи; то, как взволнованно стучал пульс на его запястье, пока она несла его через весь мост Пон-Нёф после схватки с очередным акуматизированным злодеем. — Заботиться о тебе, быть всегда поблизости, оберегать чрезмерно… Почему же это всё мне так нравится?.. Губы сами собой расплываются улыбке: ей нравится быть сильной, когда слаб любимый. Нравится заботиться, быть рядом, быть той, на кого Адриан может положиться. Ей не столь важны ответные действия и громкие признания, сколь важен шанс стать его опорой и защитой. Пускай тот даже не догадывается об этом. В конце концов, для неё вполне достаточно и того, что тот просто существует, и она может его любить. Возможность проявить свою нежность – вот, что наполняет её сердце радостью и привносит смысл в каждый её день. — Маринетт Дюпэн-Чэн! — голос матери врывается в комнату, как мартовский ветер в окно. — Ты опять разговариваешь со стеной вместо того, чтобы… — Мамочки! — девушка вздрагивает и отскакивает от стены, будто пойманный за чем-то подросток. Её щёки мгновенно вспыхивают, и она вновь возобновляет беготню по комнате. — Уже иду! — кричит она в ответ матери, на ходу хватая свой рюкзак. — И убери этот портрет с потолка, а то папа опять споткнётся, если… Но Маринетт уже мчится вниз, спотыкаясь о ступеньки. На кухне, за завтраком, у неё снова идёт всё наперекосяк: чай проливается на скатерть, тост падает маслом вниз, а хлопья рассыпаются по столу. — И почему я такая невезучая, — бормочет себе под нос девушка. — Маринетт! Снаружи тебя ждут! — сообщает ей мать внезапную новость. — «Друг?» — удивляется Маринетт. — «Но мы ведь с Альей не ходим в школу вместе, потому что я всегда опаздываю. Но кто же тогда… А?.. Неужели?!» Она подхватывает рюкзак и, не глядя, бежит к выходу. Дверь распахивается, и она, как всегда, не успевает затормозить, врезаясь носом в чью-то грудь. — Бьёшь собственные рекорды, Маринетт, — приятным бархатистым голосом смеётся Лука и помогает девушке вернуть себе потерянное равновесие. Маринетт смущённо потирает нос ладошкой и поднимает взгляд на парня, узнавая в нём своего нового знакомого, скорее даже друга, как и сказала мама. — Двадцать седьмое спасательное приземление. Хочешь брелок-счётчик? Парень, очевидно, шутит. Он не из тех, кто станет считать свои заслуги, поэтому девушка смеётся, привычно краснея щеками от нелепости ситуации. — Привет, Лука, — мягко приветствует она друга. На самом деле, в уме она держала совершенно другой образ, когда торопилась открывать дверь, поэтому лёгкое разочарование от встречи не с тем человеком, которого хотелось увидеть, всё же накрывает тенью её печальную улыбку, что не ускользает от внимательных васильковых глаз парня, стоящего перед ней. — У окна, при утренней заре, Стоит одна, принца обрисовав себе. Но в дверь стучится он – человек, Тот, что обычный, без короны, Без шлейфа легенд и мо́лвы… Лука неожиданно зачитывает строчку из какого-то стихотворения. Непонятно только – своего ли сочинения. Маринетт снова покрывается пятнами смущения и вжимает голову в шею, чувствуя себя как-то неловко из-за этого пятистишия. — Шестнадцать минут до первого звонка, — переводит тему Лука, заметив чужое смятение, и щёлкает замком на шлеме, протягивая девушке второй: розовый, с наклейкой божьей коровки. — Если поедем через набережную Луи-Блерио, ещё успеем, — его голос смягчается, и взгляд теплеет. — Едем? Маринетт поднимает благодарный взгляд на друга и принимает из рук в руки шлем, кивая головой со смущённой улыбкой и трогательными румянами. — Едем, — уверенно произносит она, и Лука с улыбкой подходит ближе, чтобы помочь ей со шлемом, который он бережно хранит специально для неё с тех пор, как им двоим посчастливилось познакомиться. — Держись за меня покрепче, — усмехается парень с некоторым весельем в голосе, устраиваясь впереди, когда замечает за девушкой излишне деликатную и шаблонную позу. — Мы же не хотим, чтобы ты нечаянно свалилась, верно? Девушка закусывает губу, заливаясь краской, и нервно ёрзает на раме. — «Мы друзья, поэтому его беспокойство обо мне понятно», — убеждает она себя и обнимает друга за пояс, пока его спина напрягается под тонкой курткой. — Так-то лучше, — комментирует её действия парень, и в его голосе отчётливо слышится довольная улыбка. — Ну что, прокатимся с ветерком, Маринетт? Девушка издаёт звук согласия, и велосипед плавно трогается с места, унося их по утренним улицам Парижа. Всю дорогу, провожая взглядом пролетающие мимо них деревья и улочки, Маринетт размышляет лишь об Адриане и его самочувствии, желая поскорее с ним увидеться, а Лука молча наслаждается приятной близостью с той, что стала песней, постоянно играющей в его голове. — Знаешь, — внезапно подаёт голос парень, объезжая лужу, — вчера я видел, как ты несла Адриана через мост. Ты… — пауза, в которой чётко слышен неозвученный вслух вопрос, — сильнее, чем кажешься на первый взгляд. Маринетт едва не давится собственным сердцем, подскочившим резко к горлу. Нельзя же так внезапно! Порой она забывает, что Лука в курсе её секрета, отчего внезапные приступы страха и тревоги доводят её до белого каления. — Это… он поранился во время нападения акумы! Так что… Я просто… — Ты просто всегда там, где нужна, — Лука поворачивает голову, и их взгляды встречаются на долю секунды. — Даже если не просят. Вот такая ты, Маринетт Дюпэн-Чэн. Девушка прижимает лоб к его спине и прячет смущённую улыбку. Лука, как обычно, прав во всём, что говорит. Ветер треплет их волосы и смешивает запахи их гелей с дрожжами из ближайшей пекарни. Лука неожиданно начинает петь на итальянском – печально и нежно, как гондольер, потерявший звезду. У ворот школы он плавно тормозит и ловит девушку за руку прежде, чем та успевает сорваться на бег и исчезнуть за воротами, как далёкая мелодия. — Маринетт? — в его кармане звенит телефон, оповещая о новом заказе, но сам он продолжает упрямо сжимать ладонь девушки и смотреть ей в глаза. — Ты… расскажешь мне, почему всегда выбираешь того, кто даже не замечает?.. Она замирает, когда замечает в его глазах отражение себя – растерянной, с растрёпанными волосами и сердцем, разрывающимся между двумя масками. — Потому что… — голос срывается на тихий шёпот, — подлинная любовь – это продолжать заботиться даже без надежды на взаимность. Лука кивает, будто принимая эстафету, и улыбается с некоторой меланхолией. — Я знаю, что ты понимаешь меня, Лука, — ласково продолжает Маринетт, выдавливая из себя болезненную улыбку. — И мне жаль быть причиной твоей печали. Жаль, что не могу ничего исправить. Мои чувства… не хотят меняться. Лука в ответ тихо смеётся и встаёт с велосипеда следом за девушкой, чтобы подойти к ней и мягко щёлкнуть пальцами по лбу. — Моя печаль светлая, Маринетт, тебе не о чем сожалеть, потому что сам я не жалею ни о чём, что связано с тобой, — честно признаётся он. — Не забывай, что я сказал тебе однажды. Для меня ты – чистая как музыкальная нота и искренняя как мелодия. Ты – музыка, которая играет в моей голове с того дня, как мы впервые встретились, Маринетт. Это и есть мои подлинные чувства. Я знаю, что ты никогда не откажешься от Адриана, и я приму это, потому что это – часть тебя, часть той девушки, которую я люблю. Я не стану соперничать с тем, кого выбрало твоё сердце, потому что знаю: та, что покорила моё сердце, верна своим чувствам до конца. Прошу, не думай о моих чувствах с грустью, Маринетт. Лучше вспоминай о них с вдохновением. Ты достойна многого. В том числе и взаимных чувств. Адриан тоже поймёт это со временем, верь мне. — Спасибо за твои чувства, Лука, — искренне благодарит его девушка за честность и храбрость, вглядываясь в него с дрожащими радужками в глазах. — До завтра, супергерой, — парень привычно щёлкает девушку по лбу и с улыбкой отходит обратно к велосипеду. — Не забудь, завтра – день спасения себя от опозданий! Маринетт прикрывает губы ладошкой и весело смеётся, оценив такую шутку, Лука охотно поддерживает её смех и крутит педали, отъезжая от ворот школы.×××
Солнце, лениво переваливаясь через макушку старинного здания «Франсуа Дюпон», бросает косые лучи на школьный двор, выхватывая из тени стальные перила лестниц, аккуратно подстриженные кусты и блестящие на солнце оконные рамы. Старшеклассники группами толпятся у входа и на скамейках, наслаждаясь коротким счастьем перемены, а Маринетт в это время мечется и кружится, словно взволнованный воробей, которому срочно нужно рассказать о великом открытии, пока её подруга, Алья Сезер, с привычной для неё флегматичностью наблюдает за этим представлением, периодически бросая взгляды на экран смартфона, где мелькает очередной выпуск «Леди-блога». — Я говорю тебе, Алья, он настоящий ангел! — не унимается Маринетт, размахивая руками, словно дирижёр. — Он… он взял крошечный кусочек сыра из своего ланча и… и присел! — её голос взлетает до фальцета. — Прямо на тротуар! Чтобы тот бедняжка не тянулся к нему на своих маленьких лапках! — Вот это да, — бесцветно отвечает ей подруга, закатывая глаза с ухмылкой. У Маринетт есть одна странная привычка: возводить в абсолют всё, что делает и говорит Адриан Агрест. И не всегда эта привычка получает понимание со стороны людей. К примеру, как сейчас, ведь теория про Адриана-ангела, сошедшего с небес, чтобы осветить собой все земли, звучит уже как бред… Влюблённый бред. — Нет, Алья, ты просто не понимаешь! Не понимаешь! — Маринетт вскидывает руки к небу, драматично заламывая пальцы, как оперная певица. Её обычно милые и немного неуклюжие жесты сейчас особенно экспрессивны. — Он не просто покормил котёнка! Он ещё и заговорил с ним! Ты видела его глаза? Там было столько… столько сострадания! Я говорю тебе, Адриан – ангел! Маринетт останавливается посреди дороги, уперев руки в бока. Её взгляд полон фанатичной убеждённости. Она поспешно наклоняется к подруге, понижая голос до конспиративного шёпота, и тихо произносит: — Именно поэтому я не могу на него смотреть! Ты заметила? Я не могу! Это всё его ангельское сияние! Оно, знаешь, как… как вспышка камеры! Мне даже в солнцезащитных очках тяжело смотреть на его великолепие, Алья! Меня буквально отбрасывает силой его чистоты! Его глаза… Они же светятся! Буквально! Вчера, когда он улыбнулся мадам Бюстье, я чуть не ослепла! Алья выдыхает и откидывает голову назад, закатывая глаза с такой театральностью, что Маринетт могла бы и позавидовать. Следом её рот кривится в непередаваемой смеси скепсиса и снисходительной жалости. — Маринетт, дорогая, — произносит она, стараясь придать голосу больше здравомыслия, — ты не можешь смотреть на Адриана не потому, что он архангел Гавриил в дизайнерских джинсах, а потому, что ты в него влюблена. И пять минут назад ты споткнулась о собственную сумку, когда он проходил мимо, не из-за его “ангельского света”, а из-за своих коленок, которые дрожат, как у кролика перед удавом. Маринетт возмущённо подпрыгивает. — Нет! Это неправда! Я ведь… я просто… — Просто, — перебивает её Алья, не давая и шанса на повтор сумбурного монолога, — ты его любишь. И стесняешься. И никаких сияний, кроме вспышек твоей бурной фантазии, там нет. Вот я, например, совершенно спокойно могу на него смотреть. Даже без очков! — Алья многозначительно снимает свои очки и на мгновение прищуривается, пародируя взгляд человека, пытающегося рассмотреть что-то вдали. — Ну, то есть, без очков его лицо немного расплывается, конечно, но не слепит уж точно! Обычный милый парень! — Ты просто не понимаешь! — упрямится Маринетт. Алья качает головой, тихо посмеиваясь над подругой, а Маринетт надувает щёки и демонстративно отворачивается, но тут же замирает: из-за угла, смеясь над шуткой Нино, появляется Адриан. Они оба направляются к главному входу. — «О боже, о боже, о боже», — Маринетт откровенно паникует, и её глаза начинают судорожно бегать, а мозг – лихорадочно искать план действий. — «Что сказать? Или, может, сделать? Спросить? Упасть? Сделать колесо?» Алья прослеживает взгляд подруги и тяжело вздыхает, мгновенно понимая, что сейчас произойдёт какая-нибудь катастрофа. — Он идёт, — громко шепчет Маринетт тем временем, цепенея. — Алья, что мне делать? Причёска в порядке? Одежда? Может, я похожа на помидор? — На перезревший, — усмехается Алья, но Маринетт уже не слушает: ноги сами ведут её, как заведённые пружиной. — Маринетт, стой! — Алья протягивает руку, но ловит пальцами только воздух. Словно подхваченная невидимой силой, Маринетт, чьё сердцебиение глушит посторонние звуки, несётся на всех парах вперёд. Подлетает к двери как раз в тот момент, когда Адриан и Нино подходят почти вплотную. Неожиданно вспоминает сцену из фильма, где герой галантно открывает даме дверь, и вцепляется в массивную ручку, широко распахивая тяжёлую дверь и делая при этом странное приглашающее движение рукой. На её лице застывает улыбка, которая должна выглядеть милой и приветливой, но из-за нервов напоминает скорее нечто среднее между жутковатым оскалом и неловкой гримасой. — Прошу! — неестественно громко роняет она у двери. Тишина. Немая сцена. Даже ветер замирает. Адриан стоит у порога с глазами, как у совёнка, застигнутого врасплох. Маринетт же начинает заметно нервничать и трястись, поэтому смущённый этой ситуацией парень, всегда вежливый до кончиков волос, решает всё же улыбнуться в ответ. Его улыбка, конечно, слегка натянута от неожиданности и ощущения минутной неловкости, но его природная доброта одолевает все эти противоречивые чувства и оставляет место лишь для чувства благодарности. — Мэрси, Маринетт, — мягко шепчет он, проходя мимо девушки, и его улыбка в этот момент напоминает чем-то попытку успокоить испуганного котёнка. Нино следует за ним, напоследок одарив Маринетт подозрительным взглядом, и только когда они оказываются внутри школы, он обращается к своему другу: — Чувак, это было… странно, — бормочет Нино, поправляя кепку. — Теперь я должен открыть ей дверь в туалете, чтобы восстановить баланс вселенной? — Что ты несёшь? — смеётся Адриан, миролюбиво хлопнув друга по плечу. В коридоре, пока он хохочет над его словами, Нино всерьёз хмурится: — Серьёзно, друг. Это же… странно. Как будто она намекает, что мы не джентльмены?.. Адриан удивлённо выгибает бровь, прервав веселье. — С чего ты это взял? — он и подумать не мог, что Нино, оказывается, не шутит. — По-моему, она просто открыла нам дверь. Это же мило. — Ну да, — Нино скрещивает руки на груди. — А теперь представь, если бы я вдруг начал вышивать кружева на перемене. Странно? Вот то-то! Адриан вдруг не выдерживает и заливается хохотом. Подобный диалог просто нельзя назвать серьёзным. Ему слишком смешно от абсурдности этой беседы. — Не знал, что тебе нравится вышивать, — весело сообщает он. — Не люблю, конечно! — возмущается Нино. — В том и разница, — хлопает его по плечу Адриан. — Мне сложно себе такое представить, потому что это ты, Нино. Но никак не потому, что ты парень. — О чём ты вообще, — бурчит парень. — Какому парню может такое понравиться?! Адриан пожимает плечами. — Не узнаешь, пока не попробуешь. — То есть, ты бы попробовал?.. Добровольно?! — Почему нет? — искренне недоумевает Адриан. — Да-а-а, — тянет гласные Нино. — Долго же тебя взаперти держали, друг. Адриан покрывается пятнами смущения, вновь почувствовав себя каким-то неполноценным. Возможно, дело здесь и правда в нём, а не в логике Нино. Он ведь так долго рос вдали от людей и цивилизации, запертый в четырёх стенах, поэтому не знает о существовании этих негласных правил, которым следуют все разумные люди в обществе. И точно не ему эти правила сейчас менять или оспаривать, поэтому друг в этой ситуации, наверное, всё же прав. Вот только… Они же обсуждают Маринетт! Самую добрую и отзывчивую девушку, которую он только знает, не считая Леди Баг. Маринетт всегда готова прийти на помощь, будь то потерявшийся щенок или сломавшаяся техника. У неё просто такая натура – всем помогать. Он непреклонен: Маринетт сделала это из добрых побуждений, а Нино просто что-то себе нафантазировал и всё перекрутил! — Как знаешь, чувак, — сдаётся без боя Нино, приобняв друга. — Просто… Вдруг она нас так… упрекнула? Напомнила, что мы грубияны, и не догадались дверь ей открыть. Знаешь, типа, «раз вы не можете, то сама всё сделаю». — Это же Маринетт! — впервые повышает голос Адриан. — О чём ты вообще?! Это же глупо! Какая разница, кто кому открывает дверь? Это Маринетт! — снова повторяет он, как заведённый. — Она просто… замечательная! Она помогает всем; всегда ищет, как проявить свою доброту! Это просто часть её натуры! Помогать! Делить обязанности по гендеру в такой чепухе – смешно! Нино, не убеждённый, хмыкает и пожимает плечами, но больше с Адрианом на эту тему не спорит, чтобы не вызывать у того негативные эмоции. Такому человеку совершенно не идут злость и хмурость. Кто-то вроде него должен постоянно улыбаться, иначе тучи закроют солнце, и мир погибнет без его света. — Как знаешь, чувак, — сдаётся он для вида. — Я просто предположил. — Ты просто дурак, — беззлобно парирует Адриан, и они оба с этого смеются. Тем временем Алья, схватив Маринетт за плечи, трясёт её, как грушу: — Ты что, учебник этикета жевала вместо завтрака? Девушки не открывают парням двери! Ты его на танец ещё пригласи! — Нельзя?! — удивлённо вскидывается Маринетт. — Но почему?! Алья издаёт стон раздражения и хлопает себя по лбу. — Начнём с того, что ты и двух слов не свяжешь, — вздыхает Алья. — Не правда! — упрямо спорит Маринетт. — Я много тренируюсь! — Да? — спрашивает с ехидством. — Тогда почему, когда он просит у тебя ластик, ты мычишь, как раненая корова? Девушка моментально вспыхивает и тараторит оправдания: — Это всё из-за того, что я… я… — Что ты… ты, — передразнивает её Алья, затем с улыбкой выдыхает. — Милая, чудаковатая, и… — понижает голос, — до ужаса влюблённая. — Алья! — практически пищит Маринетт, судорожно оглядываясь по сторонам. — Нет здесь никого, — Алья коротко фыркает и тянет подругу за собой к лестнице. — В следующий раз просто попробуй сказать «привет». Без дверей. Без реверансов. И, ради всего святого, без приглашений на танец… А в классе в это время Нино всё ещё тихонечко бубнит себе под нос: — И всё равно это странно! Девчонки ведь не должны… — Нино, — Адриан хлопает друга по спине и приземляется рядом, не спеша убирать руку. — Если бы кто-нибудь из девочек решил спасти тебя от Бражника, допустим, то ты бы тоже сказал: «Девчонки не должны»?.. Нино задумывается. — Ну… если спасать будут от закрытой двери – тогда да, — решает просто пошутить парень. — Иногда ты такой придурок, — смеётся Адриан, несильно толкая друга в плечо. Их смех эхом проносится по коридору, смешиваясь с пронзительной трелью школьного звонка, а за окном, во дворе, ветер подхватывает опавший лист – чистый и невесомый, как первая любовь…×××
— Чудесная Леди Баг! — звонкий, уверенный голос рассекает воздух. Волна сияющей магии несётся по улицам Парижа, лаская каждый осколок и каждую трещину: разбитые фонари и треснувшие асфальты обретают свои первозданные виды, обломки рухнувшего автобуса собираются воедино, как механические детали конструктора, дыры в стенах бесследно затягиваются, и дымка от разрушений постепенно рассеивается, открывая взору чистое небо. Под кучей обломков раздаётся вздох, и тяжёлые балки пропадают с концами. Кот Нуар, обрадованный своей неожиданной свободой, вскакивает на ноги и отряхивается. Затем переводит счастливый взгляд на свою напарницу – такую сильную и грациозную – и на губах его расцветает улыбка, полная обожания. — Невероятно! — дивится он каждый раз как в первый. — Ты это видела, миледи? Какое котострофически великолепное зрелище! Леди Баг закатывает глаза, пропуская мимо ушей очередной каламбур напарника, и спешит к жертве Бражника. Опускается рядом и протягивает ей свой талисман удачи – обычный, двухцветный, но полный тепла и света. — Вот, возьмите. Это вам в напоминание, что даже после самого сильного дождя всегда выглядывает солнце. Не позволяйте своим негативным эмоциям влиять на вас. Вы сильнее, чем думаете. Просто научитесь доверять себе. Мужчина поднимает свои покрасневшие от пролитых слёз глаза и судорожно кивает, крепко сжимая в руках подаренный талисман. Исполнив свой долг, Леди Баг поднимается на ноги и оборачивается к своему напарнику, который в это время стоит в своей излюбленной позе довольного кота, опершись на свой длинный шест, и наблюдает за всем, не сводя глаз. В этот момент их взгляды непроизвольно сталкиваются, и на мгновение, всего на один удар сердца, мир вокруг них замирает. Девушка внимательно вглядывается в эти изумрудные глаза – глаза, что полны преданности, огня и... чего-то неуловимо родного, – и внутри неё просыпается странное, эфемерное чувство, будто под этой маской, под этим нелепым костюмом действительно скрывается кто-то, кто на самом деле очень дорог её взволнованному сердцу… Эти мысли ошеломляют разум и потрясают ум. В глубине чужих радужек она улавливает нечто большее, чем привычное для кота легкомыслие. В этом взгляде проскальзывает такая знакомая ей нежность, что перехватывает дыхание. Она чувствует иллюзорную нить… неуловимую… сокрытую… запретную… нить, что не имеет ни конца, ни края, ни материи… Она ведёт её прямо к… Заметив, как долго и пристально девушка на него смотрит, кот сначала сильно смущается и краснеет, затем, не выдержав напряжения момента, роняет шутку: — Такой загадочный взгляд, миледи. Неужто разглядела, какой я всё-таки замурчательный человек? Я называю это «работать не покладая лап», миледи! Ты только взгляни: даже под руинами я выглядел мурчательно! — расхваливает сам себя кот, демонстрируя, что его костюм даже не поцарапан, затем делает один излишне самодовольный поклон и разок подмигивает. — Может, в честь этого мы завалимся ко мне и скрепим нашу маленькую победу скромным поцелуем, м? Вся магия момента испаряется за секунду. Она рушится, как карточный домик, и выветривается, словно облачный дым. Маринетт моргает, отгоняя странное, тёплое видение, и её лицо снова принимает привычно-скептическое выражение. Этот кот. С его нелепыми каламбурами и бесконечным флиртом. И о чём она только думала… просто смешно. — Тебе никогда не надоедает? — она скрещивает руки на груди, и её губы изгибаются в недовольной гримасе. — Ты буквально только что был погребён под обломками, но всё ещё думаешь о свиданиях! Нет, Кот. На всё сразу нет! — Да ладно, Леди, не слишком ли категорично? — кот корчит обиженную мину, профессионально изображая брошенного котёнка. — Я же просто… — Получилось! — перебивает его девушка, не давая шанса закончить. — Получилось! — эхом подхватывает напарник, и они стукаются кулаками. — Мне пора. И прекрати уже предлагать мне свидания! — ещё раз обругав кота перед уходом, она разворачивается и готовится к первому прыжку. — Но, леди, может, хоть кофе? Или прогулка? Я готов не шутить пять минут! — Искренне польщена такой жертвой, — фыркает девушка, закатив глаза. — Но… Нет, нет, и ещё раз нет. Пока, Кот. Бросив через плечо прощальное слово, она взмывает в воздух, ныряет за угол ближайшего здания и приземляется в узком, тёмном переулке. Прислоняется к холодной кирпичной стене, глубоко вздыхает и произносит заветное: — Тикки, пятна прочь! Вспышка розового света окутывает всё тело и возвращает ей привычный образ из джинс и пиджака, а в руках у неё теперь сияет маленький, усталый квами. — Ух, вовремя, — шепчет с улыбкой Маринетт, опуская Тикки в сумочку. — Маринетт?.. Чей-то голос, тёплый и глубокий, раздаётся прямо за её спиной, заставляя её вздрогнуть и подскочить на месте. Она резко оборачивается и видит перед собой Куффена, в чьих глазах, напоминающих собой чистую водную гладь, читается явное беспокойство. Он наклоняет голову и сжимает в руках гитару. — Лука! — выдыхает девушка с облегчением, приложив руку к сердцу. — Ты меня напугал! Уже было решила, что меня раскрыли! Что ты здесь делаешь? Лука мягко усмехается, и его взгляд задерживается на девичьем лице. — Гуляю, — пожимает он плечами. — А ты, кажется, мир спасаешь?.. Маринетт очаровательно краснеет и неловко чешет шею, нервно посмеиваясь. — Ты преувеличиваешь… ха-ха… — отвечает она натянуто, сильно смущаясь. — И правда всегда там, где нужна, — смеётся парень. — Я искал вдохновение, гуляя по вечернему Парижу, и встретил тебя. Не иначе как судьба свела. Девушка невольно улыбается его словам. — Маринетт, позволь, я тебя провожу? — предлагает Лука и протягивает руку. Маринетт поспешно отказывается, всё ещё испытывая смущение. — Мэрси, Лука, но не стоит! Я живу совсем близко. Всего пара минут пешком. Правда. Не беспокойся, — тараторит она с улыбкой, активно жестикулируя. Лука, однако, с места не сдвигается: он склоняет голову, и синие пряди падают ему на лицо, отбрасывая тень на глаза. — Знаю. Дело не в этом. Я просто хочу побыть с тобой ещё немного, Маринетт. Ты ведь знаешь, что ты моя муза. А мне как раз нужно написать новую песню для нашей группы. И пока что у меня получаются только скучные аккорды, — его губы трогает печальная улыбка, и взгляд делается слегка тоскливым. Слова, произнесённые им с такой искренней, почти болезненной нежностью, заставляют девушку беззвучно замереть. Лука не давит и не требует, а лишь честно открывает перед ней частичку своей души, которая нуждается в ней. Смущение волной поднимается к щекам, привычно окрашивая их в красный. — Н-ну, если ты так говоришь, — бормочет она невнятно, стесняясь поднять глаза, отчего приходится рассматривать камни под собственными ногами. — Есть одно место на берегу Сены, недалеко от Цитадели. Там красиво, тихо и можно увидеть звёзды, — мягко предлагает Лука, понимая её растерянность. Маринетт в ответ просто кивает, позволяя Тикки исчезнуть в сумочке, а Лука, не говоря больше ни слова, берёт её за руку, приложив к этому прикосновению всю свою филигранную деликатность, и отводит к своему любимому месту. Их уединённым островком становится живописное, слегка заросшее травой плато над изгибом Сены, откуда открывается вид на огни правого берега. Здесь, среди старых, искривлённых ив, воздух куда прохладнее и пахнет какой-то речной свежестью. Они вместе садятся на подстилку, которую парень предусмотрительно захватил, и Лука тут же достаёт свою излюбленную гитару. Под звёздным полотном, которое стало проявляться на темнеющем небе, он играет свой первый аккорд. Его пальцы, длинные и изящные, скользят по струнам, творя мелодию. Губы размыкаются, и звуки сами вырываются из горла. Он не поёт ничего из песен «Банды Котят». Вместо этого льётся совершенно новая, ещё не совсем сформировавшаяся мелодия. Лёгкая и грустная, как воспоминание о прошедшем лете. Его голос звучит чисто и глубоко, он поёт о красоте, которая ускользает сквозь пальцы, и о чувствах, которые не могут найти ответа. Из пламени его страданий рождается искусство. Маринетт закрывает глаза, наслаждалась музыкой и безмятежным течением, которое уносит все тревоги. Лука – островок спокойствия в её вечном хаосе. После окончания песни Лука откладывает гитару, и девушка тихо ему шепчет: — Спасибо, — она открывает глаза и оборачивается. — Это было прекрасно. — Ты была источником, Маринетт. Спасибо, что пошла со мной. Некоторое время они просто молчат, вслушиваясь в тихий шёпот Парижа, а потом Лука задаёт вопрос, который висит у него в горле уже очень давно: — Маринетт... ответь мне честно. Если бы в твоей жизни никогда не существовало Адриана, если бы твоё сердце было чистым листом... Смогла бы ты… взглянуть на меня по-новому?.. Вопрос настолько прямой, честный и обнажённый, что Маринетт вздрагивает, как от оголённого провода, чувствуя, как на неё накатывает волна растерянности. Она не отвечает сразу. Вместо этого она внимательно, почти с научной скрупулёзностью, всматривается в лицо друга. Изучает его синие глаза, обрамлённые ресницами, его точёный профиль, мягкие губы, плотно сжатые от напряжения. Он безусловно красив, а его внутренняя гармония – невероятно притягательна. — «Он очень добрый и чуткий. С ним всегда легко и спокойно», — проносится в мыслях. Внутри неё поднимается всепоглощающее чувство нежности, настолько чистое и сильное, что ей хочется обнять парня и спрятать его от бесконечного мира. Но… Её чувства к нему как к другу, брату и товарищу, который всегда рядом. Больше… ничего. Её сердце, этот маленький, упрямый барабан, бьётся ровно. В груди нет ни трепета, ни мучительного смущения, ни той внезапной, острой боли, которую она испытывает при виде Адриана. Маринетт просто не может представить кого-то другого в роли человека, которого ей отчаянно хочется присвоить себе. Всё это отражается в её глазах, что смотрят на парня с невыносимым теплом, но с полным отсутствием того искрящегося, безумного блеска влюблённости. Лука ответно смотрит на её лицо – открытое, честное, уязвимое – и горько, чуть перекошенно усмехается, дав себе первую и последнюю слабину. На его губах застывает улыбка принятия, сквозь которую пробивается нестерпимая боль. — В твоих глазах уже есть ответ, Маринетт, — произносит он едва слышно. Он снова берёт в руки гитару, и его пальцы извлекает одну единственную ноту – чистую, пронзительную, проходящую сквозь тишину вечера, как тонкая игла. Искренняя боль друга для Маринетт невыносима. Она мгновенно сокращает между ними расстояние и хватает сначала ладони парня, чтобы остановить грустную ноту, затем обхватывает лицо обеими руками, поворачивая его голову к себе и заставляя смотреть глаза в глаза. — Лука! Послушай меня! — сбивчиво, но твёрдо произносит она. — Дело не в том, что я не могу полюбить тебя. Дело в том, что я не могу разлюбить его, даже если понарошку, понимаешь?.. Я просто... не могу отменить это в себе. Ты невероятный. Правда. Но я… я не могу представить мира без него… Её взгляд смягчается до предела, становясь почти эфирным, и, отстранившись, она поднимает голову к мириадам звёзд, которые уже рассыпались по ночному небосводу, чтобы протянуть руку, будто в попытке дотянуться до одной из них. — Существует ли мир, в котором я люблю не Адриана?.. — шепчет себе тихо. И в тот же миг, когда её слова касаются далёких звёзд, ткань реальности даёт трещину, но Маринетт не чувствует боли – лишь невесомый толчок, будто её душа делает вдох и выдох через тысячелетия. Видение настигает её. Но это не сон и не галлюцинация – это импульс, пронзающий саму суть её многовековой души. Он длится всего секунду, но столь ярко и живо, что кажется целой прожитой жизнью, мгновенно стирающей все границы пространства и времени.Вспышка.
Вспышка.
Вспышка.
Вспышка.
Толчок.
