Часть 1
4 октября 2025 г., 16:42
Густой сладковатый запах осени забивался во все уголки. Гулял вместе с горожанами по узким улочкам, заглядывал под прилавки на рынке и стучал в окна домов. Одетые в золото деревья раскинулись покрывалом по склонам холмов и этот терпкий аромат опавшей листвы смешивался с едва уловимым запахом дыма из очагов.
Ворота поместья выглядели внушительно, подчёркивая статус семьи Пак. Юнги шёл за отцом, держа спину идеально прямой, как и подобало сыну чиновника, получившего столь важное назначение. Внутренний альфа молодого мужчины тихо рычал от напряжения, но внешне прочесть недовольство было невозможно.
У главного входа в резиденцию нового чиновника и его сына встретила старшая прислуга с почтительным поклоном, поровела через передний двор, минуя аккуратно подстриженные кусты. И наконец, они оказались перед дверью в главный зал. Прислуга бесшумно раздвинула створки дверей, пропуская важных гостей внутрь.
В просторном зале, на аккуратно разложенных циновках перед низким столом, сидел глава семьи — Пак Чонхви. Рядом с ним, чуть поодаль, располагалась его супруга. Оба были облачены в дорогие, но не кричащие одежды из узорчатого шёлка. Лицо хозяина дома выражало спокойное достоинство, он поднялся приветствуя гостей поочереди.
Мин Сон, отец Юнги, немедленно склонился в глубоком поклоне, и Юнги повторил его движения — идеально синхронно, выказывая уважение.
— Благодарю вас, господин Пак, за то, что приняли нас в вашем доме, — голос старшего Мина зазвучал подобострастно и гладко.
— Добро пожаловать, господин Мин. Наш скромный дом рад гостям, — ответил Чонхви, жестом приглашая их занять места напротив.
Юнги опустился на циновку, следя за тем, чтобы его поза была безупречной. Светская беседа медленно потекла, переливаясь из одной темы в другую. Старшие говорили о долгой дороге, о красотах осенней провинции, о тонкостях новой должности отца Юнги. Всё это время Юнги чувствовал на себе оценивающий взгляд хозяйки дома. Незримо в воздухе витала главная, неозвученная тема этого визита. Все присутствующие понимали: рано или поздно разговор коснётся возможности породнить их семьи.
Прислуга бесшумно ззаносил угощения, а Юнги изо всех сил пытался не упустить нить разговора, но так же с любопытством отмечал каждую деталь в зале.
Отец всё чаще и чаще ловко направлял беседу в нужное русло, искусно демонстрируя эрудицию и перспективы своего сына.
— В такие смутные времена особенно важно иметь надёжные связи и крепкие семьи, — заметил он, обводя взглядом зал. — Видеть такой образец порядка и процветания, как ваш дом, господин Пак, поистине вдохновляет.
— Крепкий род начинается с крепких корней, — Пак Чонхви кивнул с лёгкой улыбкой. — Мы стараемся хранить традиции.
— Именно! — подхватил Мин Сон, и его взгляд естественным образом скользнул к Юнги. — Особые надежды мы, конечно, возлагаем на молодое поколение. Мой Юнги, хоть и молод, но проявляет усердие в учёбе и в освоении боевых искусств. Наставники пророчат ему большое будущее на службе.
Юнги почувствовал, как под взглядами присутствующих его шея начала гореть. Он ненавидел эти выставления напоказ, но сохранял бесстрастное выражение лица, лишь скромно опустив взгляд, как и подобало почтительному сыну.
— Похвально, — кивнул Пак Чонхви, его взгляд изучающе задержался на лице Юнги. — Прилежание — основа добродетели.
В этот момент госпожа Пак, до сих пор наблюдавшая с кроткой улыбкой, мягко вмешалась.
— Разговоры о будущем — несомненно дело важное и они не терпят спешки. Наш внутренний двор в это время года особенно прекрасен. Не пожелает ли молодой господин Мин прогуляться, пока старшие беседуют? Осенние клёны поистине неописуемо красивы.
Её предложение было изящным и тактичным намёком: взрослым нужно обсудить суть дела наедине. Отец Юнги с готовностью кивнул, видя в этом знак благосклонности.
— Это прекрасная идея! Юнги, сын мой, поблагодари госпожу.
Юнги почувствовал облегчение. Наконец-то он мог избежать обсуждения его как товара на рынке.
— Благодарю вас за вашу доброту. С радостью приму ваше предложение.
Прислуга тут же приблизилась, чтобы проводить его. Юнги поднялся, поклонился хозяевам и отцу, и вышел из зала. Дверь закрылась за его спиной, отрезав от скучных разговоров о приданном и свадьбе.
Едва молодой альфа вышел на улицу, густой, сладкий воздух ударил ему в лицо. Внутренний двор действительно был неописуемо красив. Аккуратные каменные тропинки вились меж пылающих оранжевых деревьев и ярко-красных кустов. Кое-где ещё пестрели последние розовые и голубоватые шапки цветов, оттеняя осеннее золото. Сад дышал умиротворением.
Почти не осознавая своих действий, Юнги последовал по одной из тропинок, ведущей вглубь, к небольшому озерцу, зеркальная поверхность которого отражала чистое осеннее небо. Обогнув огромный старый клён, чей ствол был шириной в два обхвата, он замер.
На берегу, на деревянном помосте сидел омега.
Его огненно-рыжие волосы, распущенные по плечам, казались живым пламенем на фоне увядающей природы. Лёгкий ветерок трепал непослушные пряди. Его ханбок из тончайшего, почти прозрачного материала цвета крепкого чая, был небрежно завязан, один край спадал с хрупкого плеча, открывая взгляду альфы дугу острой ключицы и нежную кожу шеи. Он сидел босиком, запрокинув лицо к солнцу, и его розовые щёки были озарены лучами. Длинные ресницы лежали на коже, чуть трепеща, а пухлые губы были растянуты в едва заметной улыбке.
Юнги остолбенел. Разум кричал, что нужно немедленно отвернуться, кашлянуть, подать знак о своём присутствии — оставаться наедине с незамужним омегой в таком виде было неслыханной дерзостью и грозило скандалом. Но ноги будто вросли в землю. Он не мог оторвать взгляда от этой картины. Бешено колотящееся сердце гнало кровь, заглушая шелест листьев и пение птиц. Ему казалось, он слышал тихое дыхание омеги, хотя стоял на приличном расстоянии. Он видел, как мерно вздымается его грудь, и этот ритм гипнотизировал.
Внезапно тишину разорвал визгливый, полный тревоги голос. Юнги вздрогнул и инстинктивно отпрянул за толстый ствол клёна, сердце ухнуло вниз от мысли о возможных последствиях.
— Господин! Маленький господин! — с противоположной стороны озера бежала невысокая, худощавая служанка.
Омега медленно открыл глаза. Карие, огромные и ясные. Он не испугался, а широко улыбнулся, и его лицо засияло ещё сильнее.
— Нянечка, ты чего так кричишь? — его голос прозвучал звонко и ласково.
— Ну что же мне не кричать, негодник?! А? — служанка, запыхавшись, подбежала к нему.
— Так всё же? Негодник я или маленький господин? — омега легко поднялся.
Няня, не говоря ни слова, шутливо огрела его тряпицей, которую держала в руке.
— Негодник! Чимин, зачем убежал?! Мать наказала сидеть в комнатах! Пришли гости!
— Гости? — в голосе молодого омеги прозвучало искреннее любопытство.
— Да, новый чиновник с сыном! Обсуждают, наверное, свадьбу!
— Свадьбу? Чью? — брови Чимина удивлённо поползли вверх.
— Ну что ты, маленький господин? Брата твоего, конечно же! Ох, ай-яй! И в таком виде вышел! Ещё и босиком! Заболеешь же!
Служанка суетливо стала поправлять на нём съехавший халат, пытаясь прикрыть обнажённое плечо, и принялась мягко подталкивать его вдоль тропинки к дому. Чимин звонко засмеялся, но вдруг замер на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Его прекрасные глаза широко раскрылись, а взгляд устремился прямо на то место, где за деревом стоял Юнги.
Они смотрели друг на друга всего пару мгновений, но для Юнги время остановилось. Он утонул в глазах омеги. В его взгляде альфа не увидел ни страха, ни стыда, лишь чистое, бездонное удивление. Визг служанки вернул Юнги к реальности.
— Ах! Кто там?! — няня судорожно заслонила Чимина собой, широко раздвинув полы своего скромного платья, словно курица цыплёнка. — Идём же, господин, немедленно!
Она почти силой развернула его и потащила прочь к дому, бормоча что-то испуганное под нос.
Чимин не сопротивлялся. Он позволил увести себя, но на последнем повороте тропинки обернулся. Его взгляд снова на секунду встретился с взглядом Юнги. И в тот миг Юнги поклялся, что увидел на его губах лёгкий намёк на улыбку.
А потом он исчез.
Юнги так и остался стоять за деревом, прислонившись лбом к шершавой коре, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенело, а в груди бушевал пожар. Он слышал обрывки фраз: «свадьба… брата твоего…». Но его разум отказывался принимать это. Все планы отца, все расчёты — всё это превратилось в прах перед лицом одного лишь взгляда этого странного, но прекрасного омеги с огненными волосами и кожей, освещённой осенним солнцем.
Он не видел для себя брака с кем-то другим. Больше нет.
Юнги нервничал всю обратную дорогу. Отец был поглощён подсчётами выгоды и построением планов, касающихся свадьбы со старшим омегой Пак Сухёном. Юнги же молчал. Образ омеги с озера — непринуждённого, смеющегося, с кожей, золотящейся на солнце, — преследовал его. Разум твердил о долге и правилах, но всё нутро альфы рвалось наружу, требуя хотя бы ещё одного взгляда, одного мимолётного подтверждения, что та встреча не была сном.
Едва вернувшись домой, он тихо отдал распоряжение своему самому преданному слуге-евнуху: проследить за перемещениями омег из дома Пак. И уже через пару дней, рано утром, слуга ворвался в его покои, запыхавшийся: «Младший господин Пак с нянькой и служанками направился на главный рынок, где как раз начиналается ярмарка».
Сердце Юнги ёкнуло. Это был шанс. Рискованный, безумный.
Он почти бежал по оживлённым улицам, а его евнух едва поспевал за ним, беспокойно озираясь. На рынке царила невероятная суета. Воздух был густ от запахов пряностей, свежего хлеба и душистых трав. Крики торговцев, смех, гомон толпы — всё сливалось в один оглушительный гул. Юнги, широкими шагами обходя торговые ряды, чувствовал, как надежда тает.
Он уже почти отчаялся, когда в толпе, у лотка с изящными безделушками, мелькнуло знакомое яркое пятно. Небесный ханбок. Рыжие волосы, уложенные в элегантную причёску. Тонкая, хрупкая фигура. Юнги не видел лица, но альфа в нём безошибочно узнал того самого омегу. Он замер, пытаясь разглядеть, есть ли рядом нянька, но ноги уже понесли его к прилавку.
Притворившись случайным покупателем, Юнги встал рядом с омегой и сделал вид, что изучает разложенные веера и шкатулки. Краем глаза он видел, как Чимин потянулся через стол к изящной заколке для волос, усыпанной зелёными камнями. Сердце Юнги забилось чаще. Не думая, почти на автомате, он опередил омегу, подняв заколку первым.
— Я беру это, — твёрдо сказал он торговцу, доставая монеты.
Только тогда Чимин обернулся. Его большие глаза расширились от удивления, когда он узнал альфу. Он инстинктивно прижал ладони к груди, пытаясь успокоить затрепетавшее сердце. Юнги, расплатившись, повернулся к нему и время снова замедлило ход. Шум рынка отступил, превратившись в приглушённый гул. Осторожно, почти не дыша, альфа поднял руку и аккуратно вставил заколку в его сложную причёску.
— Она очень красива, — тихо произнёс Юнги, глядя прямо в глаза Чимина, — но ваша красота затмевает прелесть любого камня.
Щёки омеги залились ярким румянцем. Он не опустил взгляд, а смотрел на альфу с немым восторгом, затем слегка, почти неуловимо, склонил голову в благодарном кивке.
Юнги понял, что должен уйти. Слишком долгое присутствие могло привлечь внимание. Он отступил на шаг, вежливо поклонился и, повернувшись, растворился в толпе. Но не ушёл, а лишь отошёл на почтительное расстояние, затерявшись за спинами покупателей, откуда мог наблюдать.
К Чимину тут же подбежали запыхавшиеся нянька и служанки. Они что-то оживлённо щебетали, показывая на другие прилавки с украшениями и яркими тканями, пытаясь отвлечь его. Но Чимин был уже не здесь. Он снова и снова украдкой оборачивался, его взгляд метался по толпе, ища высокую фигуру альфы. И каждый раз, когда их глаза встречались — на мгновение, на одно короткое мгновение, — на его губах появлялась та самая робкая улыбка. А Юнги шёл за ним на расстоянии, как тень, не в силах оторвать взгляда от своего осеннего цветка.
***
В доме семьи Пак воцарилась непривычная, тревожная тишина. Та самая, что устроила матушку. Наконец-то её дети вели себя подобающе их статусу. Если старший омега, Сухён, всегда был образцом сдержанности, а младший мальчишка альфа – невероятно послушным, то наивная, мечтательная натура Чимина долгое время была ей занозой в сердце. Теперь же средний ребёнок не смеялся звонко в саду, не доносились до её ушей его оживлённые споры с учителями или весёлые рассказы служанкам на кухне. В доме была благопристойная тишина, и матушка была довольна. Она не знала, что эта тишина разрывала сердце старой нянечки Чимина. Пожилая омега наблюдала, как её мальчик, её лучик, угасал на глазах. Вот уже четыре дня Чимин почти не притрагивался к еде, отодвигая пиалы с изысканными кушаньями. Он стал молчаливым призраком, бесшумно скользящим по коридорам. Он не бежал на занятия с горящими глазами, а шёл, опустив голову. От того воздушного и задорного юноши не осталось и следа. Сначала няня списала всё на приближающуюся течку и тайком вызвала лекаря. Но тот, осмотрев, развёл руками – молодой господин абсолютно здоров. Однако после ярмарки Чимин и вовсе стал похож на тень. Вечером няня зашла в его покои. Чимин лежал на краю кровати, перебирая в пальцах ту самую заколку с зелёными камнями. Его взгляд был устремлён в никуда. — Маленький господин, — тихо позвала няня, подсаживаясь к нему на постель. Она принялась гладить его пушистые, мягкие волосы, как делала это с самого его детства, — сердце моё ноет, глядя на тебя. Чимин не ответил сразу, лишь сильнее сжал в пальцах заколку. — Нянечка… — его голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Почему любить так больно? — Ох, дитя моё, тебе ещё рано думать о таком, — вздохнула женщина. — Отчего же рано? — прошептал Чимин, поднимая на неё полные тоски глаза. — Я всего на год младше брата, а тот скоро выходит замуж… — Это из-за предстоящей свадьбы ты так загрустил? — мягко спросила няня, хотя сердце её уже сжималось от дурного предчувствия. — И из-за неё тоже, — признался Чимин, отворачивая голову. — Может, маленький господин поделится со старой нянькой своими переживаниями? — она продолжала нежно гладить его по плечу. Чимин молчал, борясь с собой. Наконец слова вырвались наружу тихим, сломанным шёпотом: — Я… не знаю… Кажется, я полюбил. — Кого, дитя моё? — сердце няни замерло. — Того альфу. В саду. — Чимин, это несерьёзно! — воскликнула она без упрёка, но с тревогой. — Вы виделись один раз! — Дважды, — поправил он, с горечью в голосе. — На рынке… это он подарил мне заколку. Наступила тягостная пауза. Няня поняла всё без слов. Весь ужас ситуации обрушился на неё. — Да как же так, Чимин? Он же… — не решалась договорить. — Жених моего брата, — закончил за неё Чимин, и его голос дрогнул. — Я знаю… Оттого и больно. — Бедное моё дитя… — прошептала няня и почувствовала, как его худенькие плечи вздрогнули. — Наверное, матушка была права, — тихо сказал Чимин, отворачиваясь. Он свернулся калачиком, как раненый зверёк, — когда говорила, что мои странности только вредят мне. — Ты не странный вовсе, — твёрдо возразила няня, снова принимаясь гладить его по спине. — Ты особенный. Ты просто видишь мир иначе… — Но если бы я был обычным, как Сухён, мне бы не было сейчас так больно. Он замолк, и няня поняла, что слов утешения больше нет. Она могла лишь сидеть рядом, гладить его по волосам и спине, тихо приговаривая: «Всё пройдёт, детя моё, всё наладится…» Но впервые за долгие годы она сама в это не верила. Няня видела, как в его сердце упало зёрнышко любви, которому суждено было прорасти в запретный плод.***
Дверь в кабинет отца распахнулась с такой силой, что тяжёлая деревянная створка ударилась о стену. Юнги, обычно сдержанный и почтительный, стоял на пороге с горящими глазами, а его грудь тяжело вздымалась. Он прошёл весь путь до поместья быстрым шагом, почти бегом. — Отец! — голос прозвучал резко, нарушая вечернюю тишину кабинета. — Я никогда не перечил тебе, ни о чём не просил! Но сейчас… я умоляю! Разорви помолвку с Пак Сухёном! Мин Сон, изучавший документы, медленно поднял голову. Его лицо исказилось от гнева. — Ты что такое несёшь, мальчишка? Всё уже решено! Сваха была в доме Паков сегодня утром! — Отец, пожалуйста! — Юнги сделал шаг вперёд, его кулаки были сжаты. Впервые в жизни он бросал вызов воле отца. — Объясни! — старший альфа встал, опираясь руками о стол. — Объясни, почему сейчас? Почему ты решил воспротивиться именно сейчас? Эта свадьба — наш шанс укорениться здесь, в правительстве! Их влияние, их близость к королю! Ты понимаешь, что ты отвергаешь?! — Я не прощу порвать отношения с Паками совсем! — отчаянно парировал Юнги. — Нет! Лишь… я не хочу жениться на Сухёне. В кабинете повисла гнетущая тишина. Мин Сон смотрел на сына, словно видя его впервые. — А на ком же тогда? — его голос прозвучал тихо и опасно. Юнги глубоко вдохнул, подставляя грудь под удар. Сказать это — значило перейти точку невозврата. — На Чимине. Изначально приглушённый гнев отца вырвался наружу раскатистым рыком. Он с силой ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть чернильницу. — Ты серьёзно?! Ещё смеешь выбирать, щенок несмышлёный?! Ты думаешь, это рынок, где ты можешь торговаться за понравившуюся безделушку?! — Это всё, о чём я прошу! — не отступал Юнги. — Пожалуйста, отец! Я готов… я готов пойти учиться, как ты и хотел! На чиновника! Я оставлю военное дело! Последние слова повисли в воздухе. Мин Сон замер. Он годами пытался уговорить упрямого сына, видевшего себя только воином, сменить меч на кисть. И вот теперь этот упрямец предлагал это сам, в обмен на прихоть. — Что? — прошептал отец, отступая на шаг. Гнев сменился шоком. Он отвернулся к большому окну, за которым садилось осеннее солнце. Его спина сгорбилась под тяжестью неожиданного выбора. Юнги стоял не двигаясь, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он ждал. Ждал приговора. И мысленно клялся себе, что если отец откажет… он будет готов на всё. Выкрасть Чимина, сбросить с себя все условности и бежать с ним хоть на край света. Минуты молчания показались вечностью. — Уйди, — наконец проговорил Мин Сон, не оборачиваясь, — мне надо подумать. — Отец? — Юнги не поверил. Он ожидал крика, проклятий, приказа немедленно забыть эту глупость. — Уйди, я сказал! — прорычал старший. Юнги медленно пятясь вышел из кабинета. Дверь закрылась, оставив его одного в полумраке коридора. Впервые за долгие годы он не знал, что будет дальше. Но в его душе вместо страха робко затеплилась надежда. Отец не сказал «нет». Он сказал «подумать». Мин Сон не ложился спать до глубокой ночи. Он просидел в кабинете в полной темноте, если не считать тусклый свет одинокой свечи, которая медленно таяла. Мысли кружились в голове хаотичным вихрем. Прийти к Пак Чонхви с такой просьбой после того, как всё было практически решено — это неслыханная дерзость, граничащая с позором. Это могло навсегда испортить их едва налаженные отношения. Но когда на стене заплясали первые лучи рассвета, он поднялся с места. Твёрдое решение отпечаталось на его лице. Жизнь и счастье его единственного сына-альфы, который впервые в жизни так о чём-то умолял, перевешивали все соображения о возможном неудобстве. Пусть шанс был ничтожно мал, но он был. Утром он подозвал к себе верного помощника и отдал распоряжения. Вскоре по городу незаметно засновали его люди, собирая сведения о младшем сыне Паков. К полудню помощник вернулся с докладом: да, Пак Чимин так же красив, как и старший, но, по слухам, его называют «блаженным», «странным», «не от мира сего». Мин Сон лишь отмахнулся. Если его здравомыслящий, но упрямый сын так упёрся, значит в этом «блаженном» омеге было что-то, что перевешивало все сплетни. И тогда судьба сама подала ему знак. Перед самым его визитом к Пакам помощник вбежал в кабинет с новостью: гадалка, которую привлекали для предсказания удачности брака с Сухёном, дала неблагоприятный прогноз. Совместимость молодых оказалась под большим вопросом. «Удача на твоей стороне, щенок», — с облегчением подумал Мин Сон и, не теряя ни минуты, отправился в поместье Паков.***
В кабинете Пак Чонхви царила тягостная атмосфера. Весть о плохом предсказании дошла и до него, угрожая сорвать выгодную сделку и опозорить семью. Два альфы сидели друг напротив друга, молча потягивая вино. Первым нарушил тишину Мин. — Я бы очень не хотел нарушать наши договорённости и терять завязавшуюся дружбу семей, — начал он осторожно. — Поддерживаю тебя, — мрачно отозвался Чонхви. — Не ожидал такого поворота. Слухи к утру разнесутся по всем окрестностям. Они снова замолчали. Мин Сон сделал вид, что размышляет, затем мягко нанёс решающий удар. — У тебя два сына-омеги. Младший… тоже вступил в брачный возраст. Он потёк? Пак Чонхви замер на мгновение. Мысль выдать Чимина замуж всегда казалась ему абсурдной. Его младший сын-омега был для него хрупким, не от мира сего созданием, чью наивность он находил трогательной, а не раздражающей. Он искренне переживал за его хрупкое сердечко. — Да… — наконец выдавил он, понимая, что отступать некуда. Опозориться и лишиться связи с влиятельным родом Минов он не мог. — Да, Чимин созрел и может вступить в брак. — Тогда, возможно, нам следует отправить бумагу гадалке ещё раз, — предложил Мин, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. — Пусть посмотрит на совместимость с моим Юнги. — Надо… — Пак Чонхви задумался, его лицо выдавало внутреннюю борьбу. — Что тебя беспокоит? — Чимин… он необычный, — тихо признался отец. — Я просто переживаю за него. — Мой сын не станет его обижать, — уверенно заверил Мин Сон. — Он человек достойный. — Но он хочет стать военным... — приподнял бровь Пак, намекая на то, что того почти не будет с семьёй, и велик шанс погибнуть. — Я поговорю с ним. Уже давно уговариваю его взяться за учёбу. Сыграем свадьбу и отправим молодых в столицу — пусть Юнги постигает науки. Уверен, всё будет хорошо. — В столицу… — повторил Пак Чонхви. — Ладно, — с тяжёлым вздохом согласился он, — завтра с утра я пошлю человека к гадалке. Когда Мин Сон покинул поместье, в его душе пела победа. Он не только уладил дело, но и добился своего: его сын теперь точно станет чиновником. А Пак Чонхви ещё долго сидел в своём кабинете, глядя на сад, где обычно резвился его средний сын, и гадал, не подписал ли он только что приговор его беззаботному счастью. Сухён был старше и всегда казался более зрелым, серьёзным. За него альфа не смел переживать, ведь был уверен в силе характера старшего сына. Но не в Чимине. Чимин был другим.***
Хрупкая тишина в поместье Паков сменилась оглушительным шумом, но на этот раз источником был не Чимин. Идиллию разорвал пронзительный, срывающийся от ярости крик. Покорный и воспитанный Пак Сухён вылетел из кабинета отца с искажённым от гнева и обиды лицом. Его идеальный мир, где он первый, лучший, рухнул в одно мгновение. Он мчался по коридору, сметая всё на своём пути, и слуги в ужасе шарахались от него. Дверь в комнату Чимина с грохотом распахнулась. — Это всё из-за тебя, Чимин! — закричал Сухён, его голос, обычно мелодичный, сейчас визжал от ненависти. Он с размаху сбросил с приставного столика изысканную фарфоровую вазу. Та разлетелась на тысячи осколков, разбросав по полу цветы и воду. Услышав своё имя и грохот, Чимин выглянул из-за ширмы, его глаза были полны недоумения и страха. Он столкнулся с взглядом старшего брата, в котором пылала настоящая ярость. — Ты! Ты виноват во всём! Тебе всегда всё достаётся! — рыдал Сухён, подступая к нему. — Сухён-и, о чём ты? — тихо, почти шёпотом, спросил Чимин, инстинктивно отступая и прижимаясь спиной к стене. — Ты сорвал мою свадьбу! Из-за тебя, блаженного! Ненавижу! Чимин вздрогнул от этих слов. Он ничего не понимал. Сухён в ярости вцепился пальцами в его рыжие волосы, дёрнув голову назад. — Отпусти, Сухён! Я ничего не делал! Пожалуйста, успокойся! — взмолился Чимин, пытаясь высвободиться. — Отец отменил мою помолвку! Теперь ты выйдешь замуж первым! Ты! Опять ты! Отец всегда любил тебя, глупого, больше! Боль, ревность и обида, копившиеся годами, выплеснулись наружу. Чимин, пытаясь защититься, оттолкнул брата. Но это лишь разозлило Сухёна ещё сильнее. Он с силой замахнулся и ударил младшего по лицу. Звук пощёчины оглушительно прокатился по коридору. Слуги ахнули, но боялись подойти. В этот момент из соседней комнаты выскочил маленький альфа, Тэхён. Увидев плачущего Чимина, прижавшегося к стене, и разъярённого Сухёна, он с рычанием встал между ними, заслонив собой брата. Малыш оскалился, демонстрируя маленькие клычки. — Не трогай Чими-хёна! — просипел он, дрожащим голоском. В конце коридора, словно изваяние, стояла мать. Её лицо было холодным и неодобрительным. Она так же не могла терпеть излишнюю, по её мнению, любовь мужа к «малодушному» Чимину и была в ярости из-за отмены помолвки своего старшего, идеального сына. Но перечить альфе она не смела, поэтому лишь молча наблюдала. Сухён, ослеплённый гневом, уже занёс руку над Тэхёном, но в этот момент чья-то сильная ладонь сжала его запястье как тисками. Это был отец. — Что ты творишь?! Что ты тут устроил? — его голос гремел, заставляя воздух звенеть. Сухён съёжился под давлением феромонов отца и ярость сменилась страхом. — Отец… — Я расторг помолвку, потому что гадалка дала плохой прогноз! По городу уже ползут слухи! Слышишь меня?! — он тряхнул сына за плечи, пытаясь вразумить. — Гадалка? — прошептал Сухён, будто впервые слыша это. Тут вмешалась мать. Она быстро подошла и оттеснила сына от мужа, заслонив его собой. — И ты ещё зачем лезешь? Почему не объяснила ему причину? — рявкнул на неё Пак Чонхви. — Я просто не успела! Успокойся! Хватит! — крикнула она в ответ. Пока старшие выясняли отношения, няня наконец прорвалась к Чимину. Он всё ещё сидел на полу, обнимая за плечи перепуганного Тэхёна, который всхлипывал, прижавшись к его груди. На щеке Чимина алел яркий след от пощёчины. Няня помогла ему подняться и, обняв обоих мальчиков, увела их в детскую спальню, прикрыв дверь. — Нянечка, я ничего не понимаю, — захлёбываясь тихими слезами, говорил Чимин, одной рукой укачивая брата, а другой гладя его по спине. — Почему Сухён так разозлился на меня? Что я сделал не так? — Не знаю, дитя… не знаю, — проговорила служанка, смачивая платок в чаше с водой и осторожно прикладывая к его раскрасневшейся щеке. Её сердце разрывалось от жалости. — Я же ничего не сделал! Как я мог испортить его свадьбу? — в голосе Чимина звучала обида и растерянность. И тут из-за двери донёсся рык старшего альфы: — Я не могу разорвать отношения с Минами! Мин Сон буквально настоял на браке с младшим омегой! В спальне воцарилась тишина. Даже Тэхён перестал хныкать. Чимин замер, его глаза расширились. Он смотрел на няню, не веря своим ушам. — Настоял? — как эхо, прошептали они с няней почти одновременно. За дверью слышался сердитый возглас отца: «Я не обязан оправдываться перед вами! Развели балаган, как склочные курицы! Уйдите с глаз моих, все! Немедленно!» Но Чимин уже ничего не слышал. Он сидел, прижимая к груди братика. Боль от пощёчины, обида, непонимание — всё это растворилось в одном оглушительном, безумном, невозможном открытии. Мин Сон настоял на браке с младшим омегой. С ним. И в его сердце, только что разбитом от несправедливости, вдруг зародился крошечный, хрупкий, но ослепительно яркий лучик надежды.***
Юнги стоял в кабинете отца, стараясь сохранить внешнее спокойствие, в то время как внутри у него всё трепетало от нетерпения. Мин Сон, казалось, намеренно тянул: он не поднимал глаз, перекладывая бумаги с одного края стола на другой, что-то помечал на свитке. Юнги смиренно ждал, но нервы его были натянуты струной. Наконец он не выдержал. — Отец, ты послал за мной явно не для того, чтобы я стоял и смотрел, как ты работаешь. Старший альфа медленно, нехотя поднял на сына свой хмурый взгляд, затем снова опустил его к бумагам. Он отложил кисть, сложил пальцы домиком и тяжело, с натугой вздохнул, будто воздух в кабинете стал густым и тяжёлым. — После свадьбы, — начал он холодно, отчеканивая каждое слово, — вы с мужем отправитесь в столицу. С Паками я уже всё обсудил, они согласны. Также я послал в столичную академию твои документы. Думаю, скоро придёт ответ. Ты будешь учиться, как и обещал. Юнги почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он сглотнул, пытаясь осмыслить услышанное. «С мужем». «В столицу». — Отец… что это значит? — его голос прозвучал тише, чем он хотел. Мин Сон наконец-то посмотрел на него прямо. В его глазах не было ни гнева, ни одобрения — лишь усталая решимость человека, заключившего сложную сделку. — Это значит, что ты добился своего. Свадьбы с Сухёном не будет. Сердце Юнги замерло, а потом забилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах. Он боялся произнести следующее имя, боясь разрушить хрупкую надежду. — А… Чимин? Уголок губ Мин Сона дрогнул в подобии улыбки, лишённой радости. — Отец Чимина дал согласие на ваш брак. И гадалка дала благоприятный прогноз. Остались формальности. Дом жениха уже готовят к церемонии. Всё. Это было всё, что ему было нужно. Вся буря эмоций, всё напряжение последних дней ушли, оставив после себя оглушительную, светлую тишину. Он выиграл. Он получил своё чудо. Юнги не стал кричать от радости или благодарить. Он понимал, какую цену заплатил его отец, пойдя против первоначальных планов. Вместо этого он склонился в глубоком, почтительном поклоне — гораздо более низком и искреннем, чем все церемониальные поклоны до этого. — Благодарю тебя, отец, — его голос был твёрдым и ясным. — Я не подведу тебя. Ни в учёбе, ни… в браке. Мин Сон лишь кивнул, снова взяв в руки кисть. Разговор был окончен. Выйдя из кабинета отца, Юнги остановился на балконе, прислонившись лбом к гладкому дереву стены. Ему нужно было перевести дыхание. Осязать. Поверить. Воздух, который он вдыхал, казался другим — более чистым, наполненным не запахом пыли и преющей жёлтой листвы, а ароматом тёплой солнечной осени, той самой, что он впервые увидел в саду Паков. Он зажмурился, и перед ним всплыл образ: огненно-рыжие волосы, разбросанные по тонким плечам, небрежно завязанный ханбок, открывающий ключицу, и тот смех… Заливистый, искренний, словно звон хрустальных колокольчиков, который пронзил его. И теперь этот смех… эта улыбка… он весь, без остатка, странный и прекрасный Пак Чимин… будет принадлежать ему. Мысль была настолько огромной, что не помещалась в сознании. Это не было чувством собственности. Нет. Это было чувством обретения самого ценного сокровища, о котором он даже не смел мечтать. Он готов был стать его тенью, его щитом, тем, кто будет оберегать эту хрупкую, светлую наивность от жестокости мира. Он выпрямился, открыл глаза. Теперь всё было по-настоящему. Он не просто добился своего у отца. Он принял на себя огромную ответственность. Ответственность за счастье того, кто сидел босиком на берегу озера и подставлял солнцу свои розовые щёки. Уголки его губ сами собой потянулись вверх в первой по-настоящему счастливой, безудержной улыбке за долгое время. Теперь он знал — это и есть его судьба. И он сделает всё, чтобы его осенний цветок никогда не увядал. Он зашагал вперёд твёрдыми шагами. Предстояла подготовка к свадьбе, переезд в столицу, учёба… Но всё это теперь имело смысл. Единственный и самый главный смысл по имени Пак Чимин.***
Чимин нерешительно топтался у входа в отцовский кабинет, переминаясь с ноги на ногу. Его пальцы нервно переплетались, а дыхание сбивалось. Из-за двери донёсся низкий, спокойный голос: — Чимин, я слышу твоё пыхтение. Войди уже. Омега вздрогнул и, сделав глубокий вдох, чуть более решительно толкнул массивную дверь. Он вошёл в кабинет и склонился в почтительном поклоне. Пак Чонхви тут же поднялся из-за стола и быстрыми шагами подошёл к сыну. Его широкая, тёплая ладонь осторожно коснулась ещё немного припухшей щеки. Он сжал губы и тяжело выдохнул вину и боль. Чимин непроизвольно прижался к его руке, прикрыв глаза, как маленький котёнок, ищущий утешения. — Прости, дитя, я не хотел, чтобы так получилось. — Это ничего. Я действительно заслужил, — прошептал Чимин. — Сухён мечтал выйти замуж, готовился к этому ещё задолго до первой течки. А тут я… Это же неправильно, чтобы младший выходил замуж вперёд. — Глупости, Чимин, — отец мягко провёл рукой по его волосам. — Брак — это союз семей, договор. Как старшие решат, так и будет. — А правда, что гадалка дала плохой прогноз? — тихо спросил омега, поднимая на отца большие глаза. — Правда. А на твой брак — хороший. Надеюсь, ты не злишься на меня, что так поступаю с тобой? — Нет, я понимаю. Всё понимаю. Правда, — Чимин опустил голову, изо всех сил пытаясь скрыть пробивающуюся улыбку. — Ты что-то скрываешь, дитя, — притворно нахмурился альфа. Он мягко приподнял пальцем острый подбородок сына, заставляя того посмотреть на себя. Чимин сжал губы, но улыбка всё равно приподнимала румяные щёчки, выдавая его. — Чимин-а! — Я… я очень рад, что выйду замуж за молодого господина Мина, — выдохнул он наконец, и его уши залились ярким румянцем. — Серьёзно? — удивился отец. — Да… Мы… я случайно встретил его в нашем саду в тот день, когда он приходил знакомиться… — прошептал омега, снова зажмурившись, будто готовясь к гневу. — Мы не разговаривали, и он не подходил ближе! Правда, отец! Я был с нянечкой, она меня спрятала. Не ругайся, пожалуйста! — Чимин дёрнулся и обнял отца, прижавшись к нему лицом. Тяжёлые, сильные руки опустились на его голову и спину, и альфа едва слышно хохотнул, качая головой. — Вот же лисёнок. — И мы виделись на рынке, — пробурчал Чимин в грудь отцу, чувствуя себя в безопасности. — Он подарил мне заколку. Он тут же почувствовал, как мышцы отца напряглись. Чимин отпрянул, его глаза округлились от страха, а брови надломились. — Отец, я не разговаривал с ним, правда! Это была случайность, наверное… Может, он вообще принял меня за Сухёна? — залепетал он, наблюдая, как лицо альфы мрачнеет. — Пожалуйста, не злись… Пак Чонхви молчал, разглядывая испуганное лицо сына. Он тяжело и глубоко дышал, взвешивая и размышляя. В его глазах боролись отеческая любовь и суровый долг. — Ты уверен, что хочешь свадьбы с ним, Чимин? — низким, серьёзным голосом переспросил он. В его взгляде читалась готовность расторгнуть все договорённости здесь и сейчас, если сын дрогнет. — Да, отец, — без тени сомнения ответил Чимин более твёрдо. Альфа снова вздохнул, но на этот раз с облегчением. Он провёл пальцами по лицу омеги, смахивая непослушные рыжие пряди и нежно заправляя их за ухо. — Ладно, — обречённо, но с теплотой выдохнул он и сам притянул сына к себе, заключая его в крепкие объятия. В этом объятии было всё: и отцовское благословение, и обещание оградить его от любых бурь, и тихое признание в том, что счастье сына для него важнее любых условностей.***
Томительное ожидание скрашивалось бесчисленными хлопотами, в которые Чимину приходилось вникать очень быстро. Но каждый вечер, когда суета затихала, он перечитывал маленькое, тайком переданное письмо от Юнги. Альфа писал о своих чувствах, о серьёзности намерений и о том, что так же, как и сам Чимин, с трепетом ждёт церемонии. Эти строки согревали его и придавали сил. От семьи жениха прислали щедрые подарки, и подготовка дома к церемонии закружилась в настоящем вихре. Слуги вычищали каждый угол, садовники наводили идеальный порядок в садах, а Чимин с раннего утра до позднего вечера тренировался и изучал сложный церемониальный свадебный этикет. Нянечка не отходила от него, помогая с приданым и приводя в порядок самого омегу: долгие ванны с ароматными маслами, очищение кожи и волос. Но самый важный ритуал за день до свадьбы, которого Чимин ждал, оказался для него самым грустным. Он надеялся, что мать расчешет ему волосы, а наутро соберёт свадебную причёску, но в комнату вошёл дядя, папин младший брат-омега. Няня сжала руку Чимина, подбадривая, когда увидела, как на глазах у него навернулись слёзы. Дядюшка долго расчёсывал его непослушные рыжие пряди, причитая и наставляя быть покорным и тихим, но Чимин почти не слышал, пытаясь сдержать обиду и думая лишь о завтрашнем дне. Сон не шёл, и няня напоила его успокаивающим чаем. А утро началось неожиданно рано. Едва Чимин закрыл глаза, в комнату вошли помощники. Слуги носились вокруг молчаливого Чимина, пока он сидел с отрешённым взглядом. Ему нанесли макияж, дядя заплёл волосы, и слуги помогли облачиться в многослойный свадебный наряд. Пышные белоснежные юбки скрылись под яркими верхними — красной и зелёной. На голову закрепили тяжёлый, украшенный нефритом и золотом венец. Когда жужжащие слуги наконец выпорхнули из комнаты, няня подошла к нему. — Какой ты красивый, мой маленький господин. Чимин едва улыбнулся, его голос дрогнул: — Ты поедешь со мной в столицу, няня? — Конечно, мой родной! Я не оставлю тебя! — Спасибо. В комнату снова вошли люди, это означало, что жених уже прибыл. Голову Чимина покрыли красной тканью, и он, ничего не видя, пошёл в зал церемонии. Сердце бешено колотилось от осознания, что совсем скоро он увидит своего альфу, а уже к концу вечера они останутся совсем одни… Чимин сжал дрожащие руки в кулаки и шагнул за порог зала. Его окутала густая смесь запахов благовоний и дыма. Он, трепеща, подошёл к своей судьбе. Тяжёлые юбки и головной убор тянули к полу, ткань мешала дышать. Но вот её сняли. И он встретился взглядом с ним. Мин Юнги на мгновение широко раскрыл глаза и, казалось, перестал дышать, но быстро взял себя в руки. А вот Чимин не смог сдержать эмоций. Он нежно улыбнулся, дыхание его перехватило. Мир вокруг перестал существовать. Для него не было больше никого — только его альфа, его муж. Вся тяжесть и грусть отступили, растаяв в тёплом взгляде Юнги. В этих тёмных карих глазах он видел весь свой мир, всю свою грядущую жизнь. Видел силу, надежду и обещание поддержки. Юнги едва заметно кивнул ему, и этот кивок помог Чимину вернуться в реальность и начать церемонию поклонов. После поклонов предстояло обменяться чашами с вином. Чимин заметил, что Юнги смотрит на его дрожащие руки. И тогда он почувствовал это — тёплый, бархатный, невероятно спокойный поток феромонов, который Юнги выпустил, мягко обволакивая его. Это был щит, отгораживающий их от десятков глаз, тихое слово поддержки, которое никто, кроме него, не мог услышать. И когда их пальцы коснулись при передаче чаши, это прикосновение было намеренно нежным, обжигающе-тёплым и полным обещания. Время до вечера тянулось невыносимо долго, но каждое его мгновение Юнги давал понять, что он рядом, невесомо касаясь, передавая угощения, успокаивая феромоном и одаривая лёгкой, нежной улыбкой, предназначенной только для него. Чимин понимал: несмотря на всю грусть прощания, его новая жизнь начиналась сегодня, и она будет счастливой.***
Мужей проводили в их спальню, оставив наедине. Тяжёлая дверь закрылась, и наступила тишина, нарушаемая лишь треском свечей и прерывистым дыханием Чимина. Юнги повернулся и взял его холодные, дрожащие ладони в свои горячие. Дрожь от этого контраста лишь усилилась. Чимин так много раз представлял, как они останутся одни, но сейчас, оказавшись в центре своих же фантазий, он испугался и отвёл взгляд. Альфа шагнул ближе, нарушив и без того маленькую дистанцию между ними. Он склонил голову и коснулся носом его виска, позволив себе глубоко вдохнуть нежный омежий запах, смешанный с ароматом цветочных масел. Его выдох, горячий и влажный, опалил румяную щёчку омеги, заставив вздрогнуть. — Не бойся меня, — прошептал Юнги. — Я… не боюсь, — выдавил Чимин, но его собственное тело говорило за него. Юнги улыбнулся этой маленькой лжи. Он чувствовал его страх — ощущал, как кислит от напряжения феромон, видел дрожь в руках и заметил, как смущение жаром расползалось по тонкой, бледной шее, уходя под ворот одежды. — Я не сделаю тебе больно, обещаю, — продолжил альфа, всё так же не отпуская его рук. — Лишь хочу помочь снять эту тяжёлую одежду и распустить волосы. Чимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сделал неуверенный шаг назад, давая доступ к завязкам своего наряда. Тяжёлые шёлковые юбки зашелестели, падая на пол мягким облаком, едва Юнги развязал хитрые узлы. Чогори так же легко соскользнула с хрупких плеч, оставив Чимина в одном тонком белом нижнем халате. Мурашки пробежались по его спине от затылка до самого копчика от осознания собственной уязвимости. Он стоял почти обнажённый перед своим альфой. — М-можно? — неуверенно прошептал Чимин, его пальцы потянулись к расшитому жилету Юнги. Он закусил пухлую губу, глядя на альфу снизу вверх. — Конечно, тебе можно всё, что пожелаешь, омега, — низко пророкотал Юнги, его взгляд стал масляным, приковывая Чимина к месту. Дрожащие ладошки омеги скользнули по груди альфы к его плечам, скидывая один за другим слои дорогой ткани. Одежда скатывалась к их ногам, пока Юнги не остался, как и он, в тонкой нижней рубахе и свободных штанах. Рука Чимина замерла на широкой грудной клетке, под которой гулко билось сердце. Юнги накрыл его ладонь своей. Затем мягко потянул его к кровати. Усадив омегу на край, он встал за его спиной. Пальцы, ловко и осторожно, принялись снимать тяжёлый головной убор, а затем распутывать сложную причёску. Юнги видел, как маленькие пальчики Чимина теребили край халата, выдавая волнение. — Теперь, может, смоешь пудру? — предложил Юнги, закончив с волосами и проводя ладонью по шелковистым огненным волнам, рассыпавшимся по плечам омеги. Он отошёл, давая ему пространство. Дёрганно Чимин кивнул и поспешил к небольшому столику с кувшином и чашей. Смочив лоскут ткани, он стал смывать с лица плотный слой макияжа, с каждым движением обнажая кожу. А когда обернулся, то увидел, что альфа полулежал в центре огромной кровати, опершись на локоть. Его тёмные глаза блестели в свете свечей. Чимин нервно сглотнул и медленно зашагал к нему. Осторожно забравшись на матрас, он сел рядом, скрестив ноги. Юнги приподнялся и приблизился к нему. Пальцами провёл по влажной щеке, очертил контур острой бровки, коснулся маленького уха. Большим пальцем альфа мягко, почти невесомо, надавил на его пухлые губы, заставив их приоткрыться. Тяжёлый, густой феромон Юнги окутал их обоих, заполнил лёгкие Чимина. Их взгляды встретились. — Мы можем сегодня просто лечь спать, как и завтра, — тихо заговорил Юнги. — Я не трону тебя до тех пор, пока ты не будешь готов. Чимин опустил глаза, чувствуя, как его щёки пылают. Кончиком языка он скользнул по нижней губе, которой мгновение назад касался альфа. — Спасибо, альфа, — чуть слышно выдавил он. Ему действительно было страшно. Но под этим страхом, глубже, клокотало нечто иное — пожирающее любопытство и пробуждающееся желание. Он столько раз читал в запретных книжках о страсти между омегами и альфами, тайком мечтая и представляя себя на месте героев. А сейчас, оказавшись в самой прекрасной сказке рядом с мужчиной, которого выбрало его сердце, он дрожал. Дрожал от волнения и страха из-за того, как откликалось его тело на близость, на его дурманящий запах, на эти невинные, но такие обжигающие прикосновения. Внутри всё сжималось и плавилось одновременно, а внизу живота загорался огонь. Он боялся, но так же сильно хотел. И это противоречие сводило его с ума. — Поцелуй меня… — еле слышно прошептал омега, не смея поднять глаза и встретить возможную насмешку за свою смелость. Этот тихий, дрожащий приказ повис в воздухе на мгновение, и Чимин уже готов был сгореть от стыда. Но вместо насмешки он почувствовал, как Юнги сменил положение. Горячая, чуть шершавая ладонь вновь легла на его щёку, а затем опустилась на шею, большим пальцем нежно поглаживая линию челюсти. Омега едва заметно вздрогнул, когда лицо альфы приблизилось, затмив собой свет свечей. Юнги не спешил. Он дышал неровно и горячо, его собственное тело было напряжённым, и было видно, как он из последних сил сдерживает инстинкты, боясь спугнуть свою невинную пташку. Это осознание придало Чимину смелости. Он сам двинулся навстречу, закрыл глаза, и соединил их губы в первом, неловком, но полном отчаянной смелости касании. Это было трепетное прикосновение, дрожащее и неуверенное, но для Юнги оно стало искрой и разрешением. Он приоткрыл свои губы, мягко захватив чиминову пухлую нижнюю, и с тихим, глубоким выдохом чуть отстранился, давая тому осознать. Но терпение его было исчерпано. В следующий миг он прильнул к его губам с новой, властной настойчивостью. Поцелуй стал горячим и влажным, он принялся посасывать его губы, то нежно, то почти болезненно, размыкая их и открывая путь для своего языка. Чимин шумно выдохнул от неожиданности, но не отпрянул. Напротив, его собственное тело откликнулось на этот натиск. Он ответил неумело с отчаянным желанием, пытаясь углубить поцелуй, повторить его ритм и тогда кончик его собственного языка робко коснулся языка альфы. Мгновенное, жаркое скольжение, вспышка, от которой по телу омеги прокатилась обжигающая волна. Его пальцы впились в рубашку Юнги, а низ живота сжало от резкого, сладкого спазма. Впервые в жизни он чувствовал себя на своём месте и абсолютно желанным. В этом поцелуе, влажном, глубоком и всё более уверенном, он начал понимать, что значит принадлежать другому и при этом быть полностью свободным. Юнги отвёл руку от его шеи, скользнув ладонью по спине, прижимая его всё ближе, стирая последние остатки расстояния между ними. Их дыхание сплелось воедино, прерывистое и частое, а мир за пределами их кровати окончательно перестал существовать. — Прости… — чуть отстранившись и тяжело дыша, проговорил альфа, уперевшись лбом в лоб Чимина. — Прости… — он зажмурился, борясь с собственным порывом, с напряжением в каждой мышце. — Всё хорошо, Юнги… — омега неловко потянулся к нему снова, цепляясь за мощную шею альфы. — Мы теперь супруги, а мужья должны желать друг друга… Разве ты не хочешь, альфа? — проскулил Чимин, чувствуя, как сознание уплывает, а тело всё больше поддаётся пробудившимся инстинктам. Он уже не боялся отпустить себя, выпустить свой феромон — ведь альфа не оттолкнёт. Он весь принадлежал ему, здесь, сейчас и, как верилось, на всю жизнь. Постепенно густой, тяжёлый запах альфы стал смешиваться с нежным, сладким омежьим ароматом. Тишину комнаты разрезал приглушённый рык, и Чимин ахнул от резкой смены положения. Он оказался прижатым к кровати, а Юнги навис сверху, жадно разглядывая его лицо, шею и оголившееся плечо. Тяжесть чужого тела казалась такой необходимой и желанной. Юнги скользнул широкой ладонью по бедру — от колена и выше, отталкивая край халата, пробираясь к самому сокровенному. Но рука замедлила движение. Альфа устроился удобнее между разведённых ног Чимина. — Я хочу тебя, омега, так сильно, что ты и представить не можешь, — прохрипел Юнги. — Захотел, когда только впервые увидел в саду, и испугался своих желаний, ведь был уже помолвлен с твоим братом. Но не мог оторвать взгляда от тебя, твоей улыбки, твоей кожи. Я захотел обладать тобой, стать всем для тебя. Чимин… — альфа опустился к его припухшим алым губам в коротком поцелуе. — Я готов был выкрасть тебя, если бы отец не согласился расторгнуть помолвку. — И я бы пошёл за тобой. Куда угодно. Потому что полюбил тебя, и когда вновь увидел на рынке, понял, что пропал. Маленькие ладошки скользнули по груди альфы, развязывая завязки на его рубахе. Юнги приподнялся, скидывая одежду, и потянул за пояс халата Чимина в ответ. Он раскрыл его и помог снять последнюю преграду, замирая на мгновение, любуясь прекрасным телом. Светлая кожа в тусклом свете свечей казалась медовой, тёмные ареолы на узкой груди призывно выделялись, а нежный омежий член поблёскивал капелькой смазки. Юнги провёл ладонями от груди, задевая чувствительные соски, к мягкому животику и коснулся возбуждённого члена Чимина. Омега выгнулся, зажмуривая глаза и едва сдерживая стон. Второй рукой Юнги скользнул по внутренней стороне бедра, оглаживая нежную кожу. Он ласкал небольшой, аккуратный член, любуясь яркой, отзывчивой реакцией мужа. Осознание того, что этот прекрасный рыжеволосый омега раскрыт только для него, стрельнуло судорогой в пах, и его собственный член дёрнулся, напоминая о болезненном возбуждении. Юнги опустился с поцелуями. Прикоснулся губами к уголку распахнутых губ, чуть прикусил линию челюсти и прильнул к шее, туда, где запах был ярче, настолько сладкий, что вмиг заполнил его сознание. Он гулко сглотнул и глубоко вдохнул омежий феромон. Снова и снова, тычась носом в запаховую железу, он жадно вдыхал аромат. До его слуха донеслось нежное, еле заметное урчание, и в ответ из его груди вырвался рык. Он размашисто лизнул сладкую кожу. — Я оставлю тебе метку, омега. Ты навсегда будешь моим, только моим, будешь пахнуть мной. Будешь стонать только для меня. — Да, альфа. Пожалуйста. Я твой, твой… — голос Чимина прервался, когда Юнги снова захватил его губы в поцелуй, в то время как его рука скользнула к ягодице, сжимая её и заставляя омегу содрогнуться от предвкушения. — Перевернись, — прорычал альфа прямо в его губы. Неловко, почти робко, омега перевернулся на живот, внутренне сжимаясь в ожидании боли, о которой говорила няня. Но вместо грубого вторжения Юнги вновь опустился на него сверху, всем весом своего горячего тела прижимая его к кровати. Опираясь на одну руку, второй альфа принялся исследовать его с благоговейной нежностью, наслаждаясь мягкостью кожи. Ладонь скользнула по боку, ощупала узкую талию и задержалась на округлости ягодицы. Носом же он зарылся в рыжие волосы, затем аккуратно отодвинул их в сторону, открывая шею, и начал свой путь вниз. Влажные, короткие поцелуи рассыпались по коже омеги, перемежаясь лёгкими укусами, пока Юнги не достиг поясницы, где надолго задержался, целуя поочерёдно каждую впадинку. Чимин затаил дыхание, не до конца понимая, что замыслил альфа, но уже полностью отдаваясь на его волю. — Расслабься, маленький, я же обещал не причинять тебе боли, — прошептал Юнги. Вес на мгновение исчез, и послышался шелест ткани. Чимин боялся обернуться, сердце его бешено колотилось. Вскоре сильные руки Юнги мягко подоткнули его ноги, помогая ему приподняться на колени. Сам же альфа устроился позади. Чимин уткнулся лицом в мягкое покрывало, ощущая, как жар стыда и неловкости растекается по его щекам и шее. Ладони Юнги вновь легли на него, поглаживая мягкие половинки, прежде чем чуть раздвинуть их. И тогда Чимин почувствовал это. Тепло и мягкость… языка. Прямо там. В самом сокровенном, постыдном и чувствительном месте. Юнги слизал выступившую липкую смазку, скользнув языком от самой мошонки к копчику. Чимин задрожал всем телом от неожиданности, сдавленно вскрикнув. Юнги повторил движение, на этот раз задержавшись у самого входа, который судорожно сжался от непривычной, но поразительно приятной ласки. Омега не мог сдерживать прерывистые стоны, его пальцы впивались в ткань покрывала, а бедра непроизвольно подрагивали. Это было так интимно, так порочно и так невыносимо хорошо, что мысли спутались, оставив лишь одно осознание — его альфа, его муж, наслаждается каждым участком его тела. Юнги, влажно причмокивая, осыпал дырочку такими же страстными поцелуями, какими покрывал его алые губы. С наслаждением он слизал новую порцию сладкой омежьей смазки, которую выталкивал нуждающийся анус. Глухое, утробное рокотание вырвалось из груди Юнги, когда он толкнулся кончиком языка внутрь, пробуя, исследуя, и, не встретив сопротивления, погрузился глубже. Его язык проскользнул внутрь, собирая вязкую смазку ещё до того, как та успевала вытечь. Чимин всхлипывал, захлёбываясь воздухом от частых, прерывистых вздохов. Его стоны смешивались со скулящими звуками, контролировать которые было совершенно невозможно. Ритмичные проникновения в попку участились, а последние следы смущения растворились в шумном дыхании и откровенности влажных звуков. Когда настойчивая ласка внезапно прекратилась, омега инстинктивно подался назад, желая продолжения, и Юнги дал ему необходимое, но теперь язык сменился пальцем. Тот плавно проскользнул внутрь, и бархатистые стеночки мгновенно обхватили его. Чимин замер, широко раскрыв глаза и рот в немом изумлении. Он только начал привыкать к смущающей ласке языком, как в нём оказалось нечто совершенно новое. — Тихо, хороший мой… — прошептал Юнги, нежно целуя одну из половинок. Он начал аккуратно двигать пальцем, оглаживая нежные мышцы. Со скользкой смазкой палец легко проникал вглубь, до самых костяшек, и так же плавно выходил. Омега протяжно застонал, прогибаясь в пояснице, его возбуждённые, затвердевшие соски с приятным жжением тёрлись о ткань покрывала. Движения пальца участились, и Чимин даже не заметил, как к первому присоединился второй, потому что вместе с проникновением Юнги отвлекал его, целуя и лаская края растянутой дырочки, слизывая вытекающие капли смазки и издавая низкое, довольное урчание. Он не мог оторвать взгляда от того, как его пальцы исчезали в теле омеги. — Альфа… — надрывно простонал Чимин, бессознательно соскальзывая с пальцев и расползаясь по кровати. Маленький омега больше не мог выдерживать ласки. Всё его тело гудело, изнывая от новых, незнакомых импульсов. Его небольшой член ныл от сильного возбуждения, обильно истекая прозрачной смазкой. Юнги вновь навис над ним, прижавшись вздымающейся грудью к спине Чимина. И тут омега осознал, что его муж был обнажён так же, как и он сам. К его бедру сзади прижался горячий, твёрдый орган, в разы крупнее его собственного. Влажная головка скользнула по коже, когда альфа толкнулся, проезжаясь членом. Юнги отодвинул одну ногу Чимина, согнув её в колене, снова открыв доступ к сжавшемуся анусу. Чимину казалось, он был готов принять альфий член и узел, но вместо этого в него снова вошли пальцы, и на этот раз они задели нечто внутри, от чего он застонал так громко, что почти охрип. Его глаза закатились, а пальцы впились в покрывало с такой силой, что суставы побелели. Новые проникновения, новые толчки пальцев, и его стоны смешались с рыком альфы. Чимин полностью потерялся в сладких, пронизывающих всё тело ощущениях. Он не заметил, как Юнги добавил третий палец, как стал активнее растягивать нежные стенки, готовя его для себя, для своего узла. Чимин вынырнул из наслаждения, услышав ласковый голос и почувствовав поцелуи на своих щеках. Юнги всё так же находился над ним, но теперь сам Чимин лежал на спине. Он поморгал осоловелыми глазами. Альфа возвышался над ним словно скала — напряжённый, с тёмным взглядом, пышущий жаром. Чимин провёл ладонями по его груди, ощущая под пальцами стальные мышцы. Затем омега почувствовал холодок на животе и скользнул рукой вниз, натыкаясь на собственную влагу. Его бровки вздёрнулись от неожиданного осознания. — Ты очень красиво изливался, Чимин. И так сладко стонал… — Я… — Мой прекрасный омега, — Юнги опустился к его тонкой шее, слегка прихватывая кожу клыками. — Такой нежный. Юнги приставил член к дырочке, заглядывая в маслянисто-блестящие глаза мужа, и медленно, с бесконечной нежностью, протолкнул внутрь лишь головку. Мышцы легко поддались, пропуская ствол. Аккуратно скользя, альфа вошёл до упора и замер, давая омеге привыкнуть. Чимин зажмурился, и его короткие ноготки впились в мощные плечи альфы. Это не было больно, не было неприятно. Это было ново. Член внутри ощущался совершенно иначе, чем язык или пальцы, наполняя его целиком. На мгновение Чимин задумался, представив, каким же будет узел, и покраснел от стыдливости собственных мыслей. Юнги, почувствовав, как тело омеги постепенно расслабляется, приняв его, начал двигаться. Сначала осторожно, почти робко, выскальзывая из сжимающегося ануса и вновь наполняя его. Он распадался на части от осознания того, что эти бархатистые стенки сжимают его, и, наклонившись к пахучей железе на шее Чимина, глубоко, с наслаждением вдохнул аромат, сопровождая каждый толчок низким порыкиванием. Ритм постепенно учащался: член выходил наполовину и снова решительно вторгался внутрь. Их дыхание смешалось, став рваным и сбитым. Юнги обласкивал ладонями всё тело омеги, покрывая влажными, жадными поцелуями его щёки, шею, ключицы. Он шептал признания, словно молитвы, утопая в чувствах к Чимину. В ушах стоял звон от сладкого единения их тел. Звук шлепков кожи о кожу сливался с мелодией стонов омеги, заполняя собой всё пространство комнаты. Юнги то срывался на быстрый, почти животный ритм, то вновь замедлялся, любуясь телом и лицом мужа, чью красоту подчёркивали раскрасневшиеся щёки и алеющие следы от поцелуев и укусов на шее и плечах. — Мой альфа… — в полубреду, охрипшим шёпотом повторял Чимин, отчаянно цепляясь за мощную шею Юнги и бессознательно царапая его спину. Омега подкидывал таз, встречая толчки, и бёдрами обнимал бока Юнги, не давая тому выйти, а пятками надавливал на упругие ягодицы альфы, подталкивая его глубже. И в одно мгновение Чимин замер, выгнувшись в неестественной, прекрасной дуге. Все мышцы его стройного тела напряглись, отдаваясь новой, сокрушительной волне наслаждения. Резкий, оглушительный крик вырвался из его груди, но Юнги не остановился, продолжая двигаться, вбиваясь в анус, который судорожно и туго сжимался вокруг его члена. Смазки стало так много, что она стекла по промежности, а влажные шлепки слились в один протяжный, непристойный звук, пока наконец не прекратились с низким, надломленным стоном Юнги. И Чимин почувствовал странное, растягивающее жжение там, внизу — начинал набухать альфий узел, закупоривая его. А следом горячие толчки и пульсация члена, заполнившего его семенем. Юнги снова уткнулся носом в основание шеи Чимина. Его поцелуи, чередующиеся с лёгкими укусами, медленно продвигались к запаховой железе. И тогда альфа с рыком впился в неё клыками, вспарывая тонкую кожу, оставляя метку. Брачную метку, которая не сойдёт никогда, навсегда запечатлевая его запах на теле омеги. Чимин мелко задрожал, придавленный горячим, тяжёлым телом. Его сознание металось между режущей, сладкой болью в шее и тянущими, переполняющими ощущениями в анусе. Но всё это затмила волна нежности, когда альфа разомкнул челюсти и принялся тщательно вылизывать рану. Тихое, ласковое урчание вырвалось из омежьей груди и слилось с довольным рокотанием альфы. — Я люблю тебя, Чимин, — прошептал Юнги, заглядывая в переполненные счастьем и слезами глаза мужа. — И буду любить всегда. В этой и любой другой жизни. — Мой альфа, — выдохнул Чимин, прижимаясь к его груди. — Я тоже люблю тебя.
