беги от огня

      нил тянет руки вперед – там все сверкает, там все искрится; то, что впереди – зовет его, протягивая руки навстречу, пытаясь обнять.       у нила внутри что-то скрипит, больно-больно царапаясь голодом и истощением физическим; считает ребра, задевая каждое: одно-два-три.       внутри что-то предостерегающе шепчет, зло шипит, испуганно кричит следом – говорит, что это опасно, говорит, что надо уходить.       говорит, что огня нужно бояться.       что-то внутри знает больше, чем он.       нил делает шаги назад, один за другим, снова и снова:       один – испуганно отстраняется от шипящей сковороды – на ней кипит масло, больно стреляет в руки, а виной всему синеватый огонь;       два – в голове гулом отдается выстрел – болит так, будто в него самого выстрелили, а перед глазами все еще сверкают огоньки свеч.       три – на ребрах расплывается синяк, собственная кожа остается под чужими ногтями, крики слышны прямо внутри, дрожа в костях, а за спиной остается пепелище.       четыре – огонь снова искрится, обнимая машину своими пламенными руками.       пять – внутри у нила все обрывается, растворяясь в истошном крике страха.       нил делает шаги, ускоряется, считает: раз-два-три шага назад, четыре-пять после болезненного вздоха – режет изнутри, – шесть-семь-восемь – загоняет себя в рамки.       волосы – некогда кострище, глаза – уголь, в голове – пустота. только мысль: бежать дальше от огня. оставаться в холоде. не выдавать себя.       и нил бежит. скрывается, тушит кострища своего присутствия и существования в целом, оставляет за спиной угли, снова и снова ныряет в ледяную пустоту.       огонь он встречает только на концах сигарет – единственное, что согревает; единственное, что держит в сознании.       пепел остается под подошвой, а после сдувается порывами ветра.       иногда он растирает его между пальцев, будто бы стараясь впитать в собственную кожу, оставить в мелких-мелких складках отпечатков на подушечках, как напоминание о том, что он все еще существует и все еще человек.       а так ли это?       спички летят в мусорный бак на выезде из очередного города; там, в его глубине, осталось очередное пепелище его существования. чужого. не его.       руки болят, кажется, он зарабатывает обморожение – снова и снова старается бежать, снова и снова тушит собственные желания, заливая их водой – та соленая, похожа на слезы.       возможно, это они и есть.       он старается не думать.       тепло находит его в одном месте – богом забытом домишке-приюте. детском доме где-то на отшибе очередного городка, на пересечении трёх штатов, в центре бермудского треугольника из собственных кострищ.       «домишко забыто богом, а бог забыт им», – так ему говорят на входе. предостерегают, что никому ни до кого здесь дела нет; что, если зайдет, то сможет уйти – держать его не будут, но и плакаться по нему не станут.       и нил ослабляет хватку, отпускает руки, падая и падая в это пекло: обжигающие кружки с чем-то горячим внутри, полыхающий смех из каждого уголка каждого помещения, никогда не догорающие угли в глазах напротив и мягкое-мягкое тепло, обнимающее его со всех сторон.       нил растворяется в этом тепле, пока голос внутри все сильнее и сильнее кричит о том, что он приближается к пучине безумия:       у нила глаза начинают сверкать следом за чужими, повторяя их блики; пряди волос снова становятся кострищем, а голова заполняется лишь глупой верой в нечто, что дало ему этот шанс.       нечто, что не имеет имени, но обитает в этом месте, в его стенах, откликаясь на глупое-глупое прозвище:       «забытый бог», — шепчут чужие голоса по ночам, все так же сверкая искрами пламени, разгораясь и распыляя других – нила, – идя все дальше и дальше по выжженному полю из чужих оставленных вещей.       дети улыбаются ему, протягивают руки – на тех следы, узоры, шрамы, которые так и бросаются в глаза, так и говорят «задумайся», так и кричат:       «беги-беги-беги.»       у нила жжет плечо; на плече у него – след, не такой красивый, как у тех детей, но такой же страшный, как у старших.       у нила на плече след от огня.       ожог.       «огня нужно бояться», — шепчет кто-то ему во сне, когда нил снова и снова жмурится, считает, старается уснуть. дети молчат, дети будто и не здесь вовсе.       дети боятся.       они сжимают руки в кулаки, кусают ногти, срывают корочку с обветренных губ. нил смотрит на них по утрам – видит испуганные взгляды; он закрывает глаза, кажется, всего на пару секунд, “уходит из мира”, отдаляется, погружается в мысли.       нил закрывает уши, когда снова и снова их тащат на молитвы – он так раньше не делал.       раньше он улыбался, пропевал слова, вторя старшим, снова и снова прикрывая глаза и радуясь, что он здесь, в тепле. не один, рядом с кем-то.       рядом с теми, кто как и он рад просто быть здесь, рад тому, что нашел место – старый, странный детский дом при каком-то соборе, который, кажется, совсем-совсем никто не помнит – да и не знает даже.       а сейчас он хочет только убежать, остаться в тишине, наедине, сам с собой.       без ни-ко-го.       но дети будто идут только по его следам.

***

      «у тебя руки как костер», — у девочки перед ним огненные волосы: волны вьются, почти создавая кудри; пламя скатывается по плечам, кажется, почти обжигая ее кожу.       нил хлопает глазами, боясь поднять взгляд; смотрит на ее плечи, закрытые пламенными языками, пока в голове так и вертятся давние-давние кадры.       и дом горящий, и кожа поплавившаяся, и запах гари с бензином вперемешку.       спички выброшенные, сигареты дотла сожженные, пепелища за спиной оставленные.       «ты похожа на костер», — вторит ей нил, сжимая ее ладони в своих.       глаза поднимает все же, а в ответ на него смотрят такие же ледяные омуты, как и у него самого. в них искры северного сияния, снег блестит звездами и манит так, знакомо, по-доброму.       и руки у девочки тоже ледяные.

***

      нил, кажется, окончательно сходит с ума.       девочка становится привычкой – всегда рядом, всегда плечом к плечу, всегда рука в руке и ничего больше.       и нил чувствует себя так правильно, что в пальцах зуд начинается, когда ее рядом нет:       она ведь уже константа, она ведь уже постоянство.       она ведь, для него, уже личный костер; и он для нее то же. как светлячки в глубине лесов, как звезды на темном небе, как искры знакомые в глазах ранее неизвестных.       знак путеводный, который ведет все дальше и дальше, обещая все больше и больше.       у девочки руки – лед, в глазах такой же: он отпугивает других, заставляет их отстраняться. дети ее боятся, для детей она как огонь.       она ведь тоже яркая, тоже бойкая, тоже притягательная и манящая; такая же пугающая, слишком захватывающая.       она ведь то же, что и они боятся.       а нилу как горох о стену – сердце разгорается изнутри, в глазах пламя сверкает, когда она рядом. девочка ведь для него спокойствие, девочка ведь для него все самое теплое.       «кейтлин», — слетает с губ, совсем-совсем растерянно, каждый раз, когда девочки рядом нет.       «нил», — вторит ему, когда рука в руке знакомой, а огненные косы в глазах мелькают. рябит, внимание привлекает.       улыбается неловко так, с каждой секундой все шире – огонь растет, пламя разгорается, громко-громко трещит.       угли? кости? что?       лишь бы не сердце.

***

      девочка – кейтлин, – смеется так звонко-звонко, словно костер трещит; по ночам сопит сладко, будто угли шипят.       у кейтлин волосы в кудри все больше и больше завиваются; глаза сверкают не меньше, чем раньше – костер в глубине разгорается, жизнью питает.       сжигает ее изнутри.       у нила губы трескаются снова – нервное это, все пройдет, говорит он, – улыбается широко-широко, совсем на боль внимания не обращая.       кейтлин перед ним: яркая, живая, горящая, теп-ла-я. и на все остальное как-то, если честно, наплевать.       и на боль, которая забудется, и на прошлое, которое совсем теряется.       и на будущее, которое как-то слишком ярко вспыхивает, оглушая.       у нила по рукам бегут мурашки – у кейтлин руки все горячее и горячее с каждым днем; с каждой минутой рядом они оба распаляются все больше и больше.       искры танцуют в воздухе, следуя за ними; угли шипят под ногами, показывая путь.       а со всех сторон слышны шепотки – слишком знакомые, чтобы быть приятными; слишком пугающие, чтобы быть незнакомыми.       забытый бог, забытый бог, забытый бог.       перед глазами снова образы пляшут: косой домишко где-то на отшибе, сожженные сигареты, выброшенные спички; керосиновые лампы, свечи, костры; детские руки, улыбки и молитвы.       последние эхом в голове отдаются – больно бьют по вискам, больно царапает ребра;       жжется, словно настоящее пламя. пугает, будто животный огонь.       у нила руки дрожат: девочка все еще рядом, девочка улыбается так, будто ничего не происходит. девочка за руки его берет, тащит вперёд, снова и снова вторит детским голосам;       те в стенах застряли, впитались в половицы, капают с потолка чем-то резко пахнущим.       у нила такое дежавю – странное-странное, – по рукам бежит, в голову бьет болезненно, заставляя морщится и хотеть сбежать.       детские голоса бензином пахнут.       детские голоса напоминают: огня нужно бояться.       бежать от него как можно дальше, тушить кострища своего существования, оставлять за собой пепелища;       не привязываться, не останавливаться, теплу не верить.       огня. нужно. бояться.       нил снова делает шаги назад, считает:       раз – собирает вещи, закидывая все подряд в сумки, стараясь сбежать как можно быстрее, – огонь пугает своим существованием.       два – голоса становятся все громче и громче, зовут к себе, заставляя дрожать, – они вспыхивают все ярче и ярче, заставляя бояться.       три – чужие руки жгуться, чужие руки слишком горячие – слишком крепко держат, слишком тесно сжимают. чужих рук просто слишком.       четыре – в горле застревают слова, больно режут изнутри; жгуться, пытаясь выбраться.       а нил молчит.       молчит, сжимает челюсти, впивается ногтями в ладони, старается держать себя в руках.       пять – у детей руки все такие же теплые, – слишком горячие; в кружках дымиться что-то пугающее – запах звучит приятно, – слишком приторно; в каждом уголке – шепот.       теплый, манящий. пугающий.       нил делает шаги назад, старается сбежать: кейтлин обнимает все крепче и крепче, держит за руки – больно стискивает, шипит, что уходить нельзя.       что он будет злиться, что от него уйти нельзя.       у нила пальцы дрожат – они ледяные уже совсем, на костер вовсе не похожи. волосы снова угли, глаза опять пустые, в мыслях потухший костер.       бежать-бежать-бежать.       дальше от детского дома, дальше от забытого бога, дальше от пугающего огня.       дальше отсюда – тушить свое присутствие, выкидывать спички, жечь сигареты. оставить все и всех позади, забыть, не привязываться.       а у кейтлин руки такие горячие, волосы яркие, глаза – теплые-теплые. и голос такой нежный-нежный, знакомый-знакомый. шипит углями, трещит кострами.       на ладонях снова пляшут искры.       нил считает, сжимает чужие ладони в своих – те слишком горячие, слишком пугающие; слишком знакомые.       раз-два-три – в комнате пахнет бензином, керосиновые лампы снова зажжены, из детского дома никого не выпускают;       четыре-пять-шесть – на небе остается привкус гари, на языке оседает пепел – чужие слова становятся враньем.       семь-восемь-девять – в кружках пахнет что-то ядовитое – нил знает, не может доказать, – смех становится слишком наигранным, в каждом углу теперь холодно.       десять – у кейтлин руки-костры, у нила заледенело сердце.       она шепчет ему сказки, поет колыбельные, гладит по волосам.       говорит, что забытый бог о нем позаботиться, что забытый бог никого не забывает сам – какая ирония, – что ценит каждого, кто здесь оказался.       поет, что рада было его встретить, что руки у него как костер, что огня бояться не нужно.       гладит по волосам и шепчет-шепчет: «все пройдет и ничего не будет важно». что огонь его укроет, обнимет, приласкает. что о нем позаботятся. что в домишке, все же, всем и до всех дело есть.       нил не дышит – боится огня, боится гари, боится надышаться пеплом. руки у него ледяные, а ноги, кажется, заработали обморожение.       а в голове только эхом отдается:       все пройдет. и ничего не будет важно.