Wild and foolish

      Обычно мой вторник начинается с того, что я пытаюсь отличить йогурт с истекшим сроком годности от свежего. Но этот решил вдруг стать особенным.       Знаете, бывает, делаешь все, что нужно. Запрещаешь себе спать с безработными придурками. Не выпиваешь больше двух бокалов за субботним ужином. Ведешь чертов дневник эмоций. Не задираешь нос в компании глупцов. Не язвишь министерским занудам. Ходишь на йогу с Падмой по субботам. Вежливо улыбаешься, когда Молли Уизли, которая тебе даже не мать, в довольно агрессивной форме учит тебя жить. Пропускаешь каждую вторую сигарету, когда хочется закурить. Не думаешь о мужчине, о котором тебе не стоит думать.       Если как следует постараться, то в какой-то момент непременно начнет казаться, что у тебя все получается. Тогда ты почти убеждаешь себя, что в этом и кроется ключ к счастью — в контроле. Постоянная бдительность, как сказал бы Грозный Глаз. И когда ты уже думаешь, что смогла, обуздала того голодного, дикого и до крайности безрассудного зверька, что пожирает тебя изнутри, как весь пластмассовый мир вокруг тебя внезапно взрывается миллионом сияющих конфетти всех цветов радуги. Это как раз такая история.

***

      Яркая птица с черно-белыми перьями и алой макушкой тихо и ритмично вонзает свой клюв в ствол сосны. Каждый ее удар рождает глухую вибрацию, которая уходит вглубь дерева и вглубь меня. Я чувствую, как сок под древесной корой пульсирует в такт, как дышит земля у меня под ногами. Солнечный свет льется сквозь хвою и играет бликами на блестящем тельце птички. Мне хочется, чтобы так было всегда, но что-то ломается.       Ритм сбивается, и тихие, метрономные постукивания превращаются в хаотичные удары. Красная птичья головка теперь больше похожа на размытое кровавое пятно. Звук становится оглушительным, теперь он не только в дереве, он повсюду: в воздухе, в земле, возможно, даже в моих костях. Страх лижет затылок. Деревья вокруг начинают угрожающе трястись. Я хочу крикнуть птице, чтобы она остановилась, но не могу издать ни звука. Ноги тоже приросли к земле. Остался только этот поглощающий все вокруг адский стук, который уже не остановить. А затем все схлопывается так же быстро, как и началось. Я просыпаюсь.       Этот дятел — чертов Гарри Поттер. Стоит на пороге моей спальни и зачем-то продолжает колотить в уже открытую дверь. Я смотрю на него одним глазом — второй разлепить пока не удалось. На нем аврорская форма, и ничего хорошего это означать не может — еще даже не рассвело. Я решительно не желаю знать, какие неприятные новости он принес ни свет ни заря. Хочется незаметно трахнуть его каким-нибудь неприятным заклятием, но я милосердна и выбираю противно зашипеть:       — Какого хрена, Гарри?       — Прости, Гермиона, вставай, пожалуйста.       Голос у него усталый. Это и заставляет меня окончательно проснуться.       — Что случилось?       — Ничего, и ничего не случится. Сделай кофе, пожалуйста.       — Жди на кухне, — бурчу я ему обреченно.       Гарри немного грустно усмехается, глядя на мое злое лицо, и наконец выходит. Я выползаю из постели, натягиваю джинсы и уныло плетусь на кухню через анфиладу комнат. Мне прекрасно известно, что Гарри умеет обращаться с моей кофеваркой, но он ждет, когда я за ним поухаживаю. Джинни совсем его избаловала. Раскрыл то окно, что напротив мойки, перегнулся через нее и курит мои сигареты.       — Ты сейчас с кем-то спишь? — спрашивает он, любуясь предрассветным розовым небом, очень похожим на сахарную вату.       Я едва не давлюсь своей утренней водичкой с лимоном. Стараюсь изобразить на лице наивысшую степень отвращения, но Гарри не реагирует, смотрит на меня своими зелеными глазами и всем своим видом показывает, что ждет ответа.       — Ты разбудил меня в шесть утра, чтобы обсудить мою интимную жизнь, Гарри? Если так, то проваливай.       — Почему нет? — лениво бросает он, словно у него в запасе вагон времени.       Он что, совсем идиот? Злость начинает щекотать меня изнутри. Я скорее стану секретничать о своих любовниках с Минервой Макгонагалл.       — Гарри… — мычу я угрожающе.       Я сплю с маглом, но Гарри это знать не обязательно. Магла зовут Джеймс, ему тридцать восемь, он разведен, детей нет, любит парусный спорт и свою работу в инвестиционном фонде. Мы встречаемся с такой частотой, чтобы эти отношения не стали для меня обременительными — ровно пару раз в месяц, как правило, в дни моей овуляции. Я не завожу серьезных романов. И не потому, что я так решила, скорее, так выходит. Давайте начистоту, не так уж это и просто — встретить мужчину, который тебя по-настоящему возбуждает. Или хотя бы не раздражает.       — Не всем понравились новости об электричестве, Гермиона, — говорит Гарри миролюбиво.       Эту нарочито дружелюбную интонацию он обычно без особого успеха использует, когда пытается примирить Джеймса с Альбусом. Если не работает на пятилетках, то и со мной не прокатит. Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.       С тех пор, как мир узнал о моем магическом генераторе, я снова стала популярной. Патент вышел всего неделю назад, и уже в первый день я получила пачку гневных писем и даже пару вопилок. Пришлось поставить купол от сов.       Все началось с того, что мне нужен был сейф для хранения особенных книг, в котором без магии поддерживалась бы стабильная температура и уровень влажности. Не каждую волшебную книгу можно лечить чарами, некоторым внешнее волшебство может сильно навредить. У магловских букинистов для этих целей существуют специальные боксы, но в волшебном доме они бесполезны — магия действует на магловскую технику фундаментально, делая любые сложные физические процессы, лежащие в основе работы любого пылесоса или телевизора, непредсказуемыми.       Мне потребовался год исследований и экспериментов, чтобы понять — нет никакого смысла пытаться воздействовать на электронику, нужно найти альтернативу источнику энергии. Так и родился генератор. Он состоит из ядра - стабилизированной магической сферы, которой я фактически заменила магловскую батарею, — и конвертера — многослойной рунической матрицы, действующей как транслятор.       Первые испытания я проводила на тостере. Поджаренные кусочки хлеба вылетели из него, размножились, закрутились, как спущенные воздушные шарики, и забросали весь дом крошками. Тогда я еще жила в квартирке над «Зачарованным корешком», моим книжным магазином в Хогсмиде. В тот день я так и не открыла «Корешок», убрать последствия этого эксперимента с помощью волшебства мне не удалось и пришлось вооружиться тряпкой и шваброй. Крошки были везде, полгода потом еще я не могла смотреть на хлеб.       Я принесла в волшебный мир магловскую технику. И, честно говоря, я даже не прошу волшебников ею пользоваться, но они снова мной недовольны.       — То, что люди с трудом приспосабливаются к новому, не моя проблема… А знаешь, что моя проблема?       — Что, Гермиона? — Гарри хмурится, пытаясь предугадать, что еще я придумаю.       Гарри не дурак, он ужасно не любит со мной спорить.       — Артур Уизли! Гарри, теперь он смотрит Мозголомов у себя в гостиной! Джинни в восторге от фена и плойки. И Лаванда, между прочим, тоже, Бон-Бон мне говорил…       Я не просто так упоминаю Бон-Бона. Гарри сразу ухмыляется. Все без исключения веселятся, когда кто-то зовет Рона Бон-Боном. Джордж и Джинни в экстазе пытаются превзойти друг друга в изощренности своих подколов — получается искрометно и безжалостно. В такие моменты мне даже кажется, что я по-настоящему люблю жизнь. Что до самого Рона, он демонстрирует нетипичную для него стоическую реакцию, обреченно пожимает плечами и говорит: «Ни хера уже не поделать — я Бон-Бон».       — Джинни застала миссис Уизли за просмотром Джейми Оливера. И это чудесно, Гермиона, но…       Непроизвольно я кривлю лицо. Видимо, получается настолько неприкрыто, что Гарри даже прерывается и смотрит на меня с осуждением.       Я очень люблю миссис Уизли, но в последнее время время она поставила своей целью любую нашу беседу сводить к теме отсутствия у меня мужа. Все это очень напоминает дуэль, в которой мне запрещено использовать даже щитовые чары. Поэтому в последнее время я не то чтобы избегаю ее, но по субботам, в дни семейных сборов, у меня теперь обычно очень много работы. По официальной версии. На самом деле я частенько провожу эти вечера в компании Макгонагалл. Она мудра, язвительна и в печальные дни всегда готова сказать что-то ироничное и удивительным образом вдохновляющее. Что-то вроде: «Дорогая, жизнь не всегда столь невыносима, как в тридцать три».       Очень надеюсь, что профессор не ошибается. Помните, Дамблдор напоминал нам обращаться к свету в самые темные времена? Я учусь искать свет в себе. Иногда получается. Но чаще всего я чувствую себя апатичной, циничной, развратной, морально разложившейся неудачницей. И, когда мой лучший друг заводит тревожные разговоры о моей личной жизни, я ощущаю себя именно так.       — Гермиона, сейчас речь о твоей безопасности. Я просто должен проверить…       Раз он не хочет по-хорошему, ну что ж, мне доступны разные методы. Я опасно повышаю тон:       — Гарри, мой нынешний любовник в восторге от электричества, у него есть электрокар! Говори по делу. Меня что, хотят убить?       Под конец я срываюсь на визг, и это работает, Гарри заметно съеживается. Он набирает в грудь побольше воздуха и говорит извиняющимся тоном, словно в этом есть его вина:       — У тебя новый фанат. Знакома с Августом Квирреллом?       Я должна быть храброй, я ведь гриффиндорка. Но в такие моменты страх парализует меня. Он поселяется в животе каким-то большим скользким яйцом и липко бьется там внутри. Это не просто мучительно, это омерзительно, в такие моменты я будто сама себе не принадлежу.       — Не то чтобы близко. Он написал мне пару гадких писем. Родственник?..       — Троюродный брат, — цедит Гарри исподлобья. — Должен сказать, он от тебя без ума, Гермиона…       — Мерлин всемогущий, может, хватит уже нагнетать? Пока я не начала думать, что это доставляет тебе удовольствие…       — Подбивал старика Паркинсона прикончить грязнокровку, которая хочет превратить волшебников в простецов, — отвечает он мрачно.       — Чудесно, — бросаю я так беспечно, словно меня это совсем не тревожит.       Сто баллов мне за актерское мастерство. Я почти уверена, что по мне плачет сцена, но Гарри, кажется, мою блистательную игру не оценил.       — Когда я заглянул к нему на чай, он сбежал — воспользовался незарегистрированным порталом, — говорит он нарочито веселым тоном, но только чтобы продолжить хмуро и серьезно: — Тебе лучше пока пожить у нас.       Об этом не может быть и речи. И он знает это лучше меня. В доме на Гриммо я не выдерживаю больше двух часов. Я не шучу, я засекала.       — В мастерской меня ждет первое издание Истории Хогвартса, Гарри, — произношу я категорично, — К тому же чары у дома вполне надежные…       — Чары были полное говно, давно ты их проверяла? — рявкает он, но быстро берет себя в руки и ворчливо добавляет: — Я уже обновил их. И с минуты на минуту прибудет охрана.       Шлепаю Гарри невербальным волшебным щелчком по лбу — простой способ напомнить, что мы не в аврорате и я не его подчиненный. Он хихикает и сразу делает виноватое лицо. А мне не хочется признаваться даже самой себе, что мысли о министерской охране успокаивают.       — Прости, Гермиона. Я сильно разволновался.       Гарри тот еще жук, он умеет быть обаятельным.       — Допил свой кофе? Теперь можешь идти домой, мамочка, я хочу спать. Напоминаю, что единственный человек, который может потревожить меня в моем доме, — это ты.       Но он мнется, и от этого еще муторнее на душе. Достаточно с меня сегодня новостей.       — Постой… Это Малфой сказал мне про Квиррелла.       Наверное, я запомню этот момент на всю жизнь. Тишина между нами густая и тягучая, возможно, ее даже можно потрогать. Я стараюсь держать лицо, очень не хочется показывать Гарри ни свое смятение, ни интерес, но от него ничего не скрыть. Он уже смотрит на меня тяжело и сочувственно. Ненавижу этот его взгляд.       — Как он, Гарри?       — Он спрашивал о тебе…       Гарри медлит, отводит взгляд, а если смотрит, то так, будто мне самое место в палате Януса Тики. Мне казалось, что я почти не дрогнула, я думала, что далека от того безумия, которое со мной творилось, когда Драко был рядом, но оно всегда со мной.       — Ну говори же!       — Он спросил, с кем ты сейчас спишь.       В животе сразу что-то подпрыгивает от восторга. Я все еще продолжаю свои попытки держаться хоть сколько-нибудь равнодушной, когда спрашиваю:       — Так и спросил?       — Мерлин, видела бы ты сейчас себя, — говорит Гарри с досадой. — Вообще он спросил, с кем ты сейчас ебешься.       Грубиян. Они оба грубияны.       — И что ты ему ответил?       — Что, когда тебе не грозит опасность, я предпочитаю находиться в блаженном неведении, — огрызается Гарри.       — Неплохо. И все?       Теперь он смотрит на меня совсем нехорошо. От него ужасно смердит виной.       — Нет, потом он спросил, счастлива ли ты…       — Что ты ответил, Гарри?       Моя интонация заставляет его чуть заметно поморщиться. Я и сама удивляюсь своему голосу, он настолько тихий и спокойный, что даже немного жуткий.       — Я ответил, что-то вроде того… что ты счастлива… в какой-то степени… Гермиона, прости!!!       Но я уже не слышу этого идиота, резко бросаюсь прямо через стол и трескаю его по плечу, и, судя по гримасе, удар выходит довольно болезненным. Гарри ловко выскакивает, пятится на выход, пока его не останавливает диван в гостиной.       Возможно, я все-таки не дотягиваю до звания самой умной ведьмы — погнавшись за ним, совсем забыла о палочке. Тревога такая сильная, что у меня не выходит даже беспалочковое Акцио, остается только угрожающе шипеть на этого предателя.       — Ты сейчас же дашь мне воспоминания, Гарри Поттер!       Разворот, пара резвых прыжков — и этот трус уже у камина, черпает волшебный порох так, что переворачивает чашу, и все вокруг теперь покрыто переливающейся изумрудной пылью. Гарри скрывается в зеленом пламени и не успевает услышать брошенное ему вслед «тебе пиздец».       Мне должно быть страшно из-за Квиррелла, но я могу думать только о Малфое. Стоит лишь моргнуть, и перед глазами уже знакомое лицо. Я так долго и мучительно училась о нем не думать, я даже собрала все до одного наши воспоминания в самой дальней комнате своей головы и заложила дверной проем кирпичами. Но мой мозг — тот еще обманщик. Как только я услышала, что он интересовался мной, эта толстая кирпичная стена, которую я так упорно строила, рассыпалась, оставив после себя одни лишь крошки.       Я не замечаю, как оказываюсь в мастерской — пожалуй, единственном помещении во всем доме, где царит почти хирургический порядок. Особенно это заметно на контрасте с кабинетом, из которого можно попасть в мастерскую. Кабинет напоминает логово старой спятившей ведьмы: тут есть высокий столик для приготовления зелий с очагом и котлами всех размеров, шкаф с ингредиентами для зелий и потайным отсеком для Омута памяти и, конечно, большой рабочий стол, обычно заваленный свитками и пергаментами, пепельницами и пустыми пузырьками с двумя видами зелий, бодрящего и успокоительного. Я сама разработала индивидуальную формулу для каждого, сопоставив результаты своей магической диагностики и анализов на гормоны, которые получила в магловской клинике.       После уютного тусклого кабинета мастерская ослепляет своим чистым холодным светом. Минимум мебели, только шкаф во всю стену, стол, удобный стул и стеклянный бокс для хранения особенных книг. Пара микроскопов, пинцеты, кисточки, стопки японской бумаги, банки с химикатами — практически все магловское. Я наверняка уже рассказывала, что древние книги не любят лишней магии снаружи. Их хрупкие страницы не всегда могут выдержать силу волшебства на собственной изнанке, не говоря уж о внешнем вмешательстве.       Надеваю белые шелковые перчатки — в них я всегда чувствую себя похожей на грустного мима. Сегодня мим из меня получается особенно жалким, руки ходят ходуном. Не стоит касаться реликвии такими трясущимися пальцами, но я не могу сдержаться и все же открываю бокс. История Хогвартса — первая волшебная книга, что я прочитала. Все началось для меня с нее. Первая любовь не забывается никогда.       Но та, что я держу сейчас в своих трусливых руках, она особенная, самая первая. Уникальный экземпляр с большим количеством волшебных сносок от автора, от которых избавились в последующих изданиях, посчитав, что они делают книгу слишком тяжеловесной с точки зрения концентрации магии.       Собственно, они были правы. Издание не такое уж и старое, но непосильно тяжелая магия, которой она напитана, и волшебство, с которым она соприкалась, как жуки древоточцы, — буквально сожрали ее защиту. Корешок совсем потрепан, переплет фрагментами просто утрачен. Страницы тоже сильно пострадали — все испещрены лисьими пятнами, чернила осыпаются. Я почти слышу, как бедняга шепчет мне, шелестя страницами: «Добей меня простым Эванеско».       — Ну уж нет, малышка. Наберись терпения, мамочка тебя вылечит.       Аккуратно отправляю книгу обратно в бокс. Сердце стучит нестерпимо быстро, и мне становится очень себя жаль. Я ведь только от него избавилась, вычистила всю голову. Он даже почти перестал мне сниться. А теперь снова вернулся наводить беспорядок в моей голове. И все-таки, думать о Драко чертовски приятно. И от этого еще более стыдно.       Я подумываю выпить зелье для сна, но почему-то оказываюсь в кабинете с чашкой кофе в руках. Устраиваюсь в мягком кресле и, лишь взяв в руки зажигалку, понимаю, что так и не сняла свои клоунские перчатки. Сворачиваю их в клубок и бросаю рядом, в тот же миг они становятся целью для Живоглота. Он с восторгом пытается подцепить их своей огромной лапой и постоянно впивается мне в бедро своими когтями-кинжалами.       — Ты же знаешь, что кабинет не для игр. Не строй из себя пиздюка.       Глотик страшно не любит строгий тон и протяжно ворчит в ответ что-то на своем кошачьем. Резким прыжком он все-таки цепляет шарик когтями, и тот задорно укатывается куда-то прочь из поля зрения. Живоглот еще раз оскорбленно мяучет и выбегает вон из комнаты, забавно виляя своим пушистым задом.       В спальне звонит телефон. Наверняка опять Гарри. И плевал он, что я собиралась спать. Идти не хочется, но тревожный червячок, точащий мои мозги изнутри, заставляет меня встать. Стоит мне зайти в спальню, как телефон замолкает. На экране четыре слова:       Пропущенный вызов от Драко.       Какое-то время я глупо смотрю на его имя, не веря глазам. Затем начинаю метаться как угодившее в капкан дикое животное. Несколько раз порываюсь перезвонить, но так и не решаюсь. Закуриваю сигарету и сразу же ее тушу. Спустя две минуты и двенадцать секунд телефон снова начинает звенеть и шуршать. Дрожащим пальцем провожу по экрану, чтобы ответить, но не могу произнести ни слова. Хочется бросить трубку. Сбросить телефон с моста. Броситься с моста самой. Драко на том конце усмехается. От этого звука у меня начинает щипать в носу.       Никакого мне алло, сразу даже не вопрос, а утверждение:       — Ты.       Мне казалось, я отлично помню его голос, но теперь, наконец услышав его, понимаю, как много важного было утеряно. Он звучит немного хрипло, наверное, только встал с постели. Интересно, какая она, его постель?       — Я.       — Как ты? — спрашивает каким-то неуместно будничным тоном, словно мы говорили еще вчера.       У меня не получается сдержать вздоха облегчения.       — Хорошо, а ты?       Драко даже не пытается сделать вид, что не замечает того, что я отчаянно дрожу. Наоборот, я слышу его усмешку, когда он стреляет в меня интимным шепотом:       — Соскучилась?       Ответ вырывается сам собой, я не успеваю его даже обдумать:       — Ужасно. А ты?       Он молчит, наверное, целую вечность, я терпеливо слушаю его тихое дыхание, пока он не произносит низким голосом:       — Где ты?       По всей видимости, на мои вопросы он отвечать не собирается. Я настоящая идиотка, но меня это даже заводит.       — Дома.       — С Поттером?       — Нет.       — Ебучий Поттер, — выплевывает Драко.       Он что-то еще бормочет, быстро, с негодованием, но издалека и совсем неразборчиво. Наверное, убрал телефон от лица. А затем возвращается и говорит спокойно и твердо:       — Открой камин для моей старой квартиры. Через десять минут.       — Это из-за Квиррелла?       — Нет, Грейнджер. Я хочу тебя выебать.       Неожиданный смешок вырывается сам собой. Хочется крикнуть: да неужели? С учетом нашей истории это очень громкое заявление. Я бы даже сказала, самонадеянное. У Драко была сраная вечность, чтобы сделать это, но он не удосужился меня хотя бы поцеловать. И вот сейчас он своим низким голосом говорит, что выебет меня. Если это шутка, то я ненавижу его еще больше. Потому я уже возбуждена.       — Я в предвкушении, Малфой.       Он кладет трубку. Нужно открыть камин. А ведь он даже не спросил адрес. Неужели знает? В голове звенящая каша. Мысли путаются, наскакивают друг на друга, а после обрываются на полуслове. Я пытаюсь поймать хоть одну, ухватиться за нее, чтобы обрести хоть какую-то опору, но все они ускользают, как маленькие юркие рыбки. Из большого зеркала напротив кровати на меня таращится моя безумная копия. Волосы у нее всклокочены. Глаза дикие. Соски острые. Я показываю ей язык.       Грудь сжимает в невидимые тиски, я не могу вдохнуть. Мой психотерапевт учил меня дышать в такие моменты квадратом. Я медленно вдыхаю носом, задерживаю воздух и также неторопливо выдыхаю его ртом. Не помогает.       И чертов психотерапевт мне тоже совершенно не помогает. Обычно он только и делает, что спрашивает, что я чувствую. Я никогда не знаю, как отвечать, потому что, как правило, чувствую одновременно все и сразу. Однажды я сказала, что чувствую его отчаяние и беспомощность. Ему это не понравилось.       Мне тоже, знаете ли, совсем не нравится, что он каждый раз так бездарно и так очевидно пытается перевести любую тему на то, что я, якобы заполняю разрывающую меня дыру в сердце рабочими исследованиями, сексом и вином. Для упреков у меня есть Молли Уизли. Но она хотя бы вкусно кормит и вяжет мне именные свитеры. Я давно хочу послать терапевта на хрен, раз уж не могу послать Молли, но каждый раз не решаюсь, потому что в конце каждой встречи он ужасно мило меня хвалит. Я на крючке.       Драко приходит через долгих семь минут. За это время я успеваю принять быстрый душ, преступно поверхностно почистить зубы и даже выкурить сигарету, беспокойно гипнотизируя камин.       Я начинаю понимать, что это действительно происходит, когда очаг начинает трещать и разгорается изумрудным огнем. Драко выбирается из камина, выпрямляется, слегка щурясь от резкой смены освещения, и привычным жестом отряхивает с брюк и пальто зеленоватый пепел. Я думала, что больше не увижу его, но он здесь. Оглядывает последствия трусливого бегства Гарри — все вокруг усыпано Летучим порохом, — закатывает глаза и легким взмахом палочки расправляется с грязью. Верхние две пуговицы его свободной голубой рубашки расстегнуты. Он все такой же красивый.       — Это Гарри, — шепчу я. — Он убегал от меня.       Драко ухмыляется, делает шаг вперед и произносит низким голосом:       — Долбан криворукий. Иди сюда.       Как я могла забыть, что даже на цыпочках в сравнении с ним я настоящая коротышка? Он обхватывает меня и поднимает к себе наверх. Я обвиваю его ногами, утыкаюсь ему в шею, он — мне в волосы. Он пахнет так знакомо, громко и оглушительно, что дурацкие горячие слезы начинают литься сами по себе, совсем не спросив моего разрешения. Я в ярости. Я должна была обольстительно улыбаться ему, а не реветь, как неврастеничка.       Драко слегка отстраняется, но только чтобы прижаться своими губами к моим. От неожиданности я даже перестаю рыдать. Земля не разверзлась пополам, апокалипсис не случился, Волдеморт не восстал. Губы Драко оказались ласковыми и мягкими. — Давно надо было это сделать. В наш первый год, — шепчет он, прижавшись лбом к моему лбу.       Никто никогда не смотрел на меня так остро, как Драко — он словно пытается без окклюменции залезть мне в голову. Интересно, заметил, что я уже больше минуты не дышу?       — Год пропавших авторучек, Грейнджер.       — Год вонючей лапши, — вторю ему я, завороженная его глазами.       Еще вчера его не было для меня, а сейчас настолько много, что я боюсь задохнуться. Он тихо бормочет в перерывах между легкими поцелуями:       — Где ты так загорела? Ты похожа на Маугли. Еще и босиком. Как же я скучал по твоей безумной прическе, Грейнджер.       Почему-то дерьмовые моменты длятся вечность. Например, когда ты думаешь, что твой лучший друг умер. Или когда тебя пытают в гостиной Малфой Мэнора — клянусь, можно умудриться разглядеть даже узор на обивке дивана. А такие, которые хотелось бы разложить на кадры, пролетают, как скоростная метла. Вот и сейчас — секунда, и я больше не чувствую обжигающего прикосновения его губ. С хитрой улыбкой он аккуратно опускает меня на пол. Я всегда со скепсисом читала в романах о пылающих страстью глазах, но теперь поняла, о чем речь. Глаза Драко горят.       — Ужасно развратный топ, Грейнджер.       Кажется, он тоже не может сдержать эту совершенно нездоровую улыбку, которая разрывает меня изнутри. Мне приходится приложить усилие, чтобы запретить себе не подпрыгивать от восторга.       — Я в нем спала. Рада, что тебе нравится.       — Признайся, ты восьмилетка, запертая в теле соблазнительницы?       Живоглот выплясывает восьмерки вокруг его ног, словно цирковой кот. Все брюки теперь в рыжей шерсти, но Драко на это, по всей видимости, наплевать. Он ныряет ладонью в карман пальто и достает из него шуршащий пакетик с мясной палочкой. При виде лакомства Живоглот теряет самообладание и начинает гортанно орать.       — Маленькими кусочками…       Он и без моего предостережения все делает правильно, кусочки идеального крошечного размера.       — Я помню, Грейнджер.       Уселся на пол прямо в пальто и, хитро глядя на меня, кормит рыжего предателя с руки.       — Со мной почти случилась паническая атака, пока я ждала тебя, а ты выбрал кота?       Чуть запрокинув голову, он смеется, поднимается, и я снова у него в руках.       — В сравнении с той кошмарной дырой в Камдене этот дом почти очаровательный.       Дом у меня чудесный, просто Малфой язвительный сноб, но я прощаю ему это, когда он наклоняется в неловкой попытке дотянуться до моих губ. Я хохочу, и поцелуй получается странным, каким-то веселым, но лишь поначалу. Очень быстро он перерастает во что-то большое и настоящее. В наш первый поцелуй. Кто-то щелкает внутри меня выключателем. Было темно, а стало вдруг светло. Я не могу сдержать всхлипа.       — Ты настоящая сучка, — шепчет он, отрываясь всего на мгновение.       Я хочу сказать, как сильно я тосковала по нему. Какие невыносимые были все вокруг. Все, кто не он. Но получается только:       — А ты просто кретин.       — Я идиот. Полный кретин, Грейнджер.       Мы целуемся так долго, что у меня начинает болеть шея. Я чувствую его эрекцию — это вызывает во мне такое острое возбуждение, что я почти готова бесстыдно намекнуть о нем Драко. Но он смотрит на меня сверху вниз и говорит:       — Сначала мы поговорим.       Пожалуй, я чересчур резко освобождаюсь из его объятий. Поговорим? Он обещал кое-что другое. Не хочу думать, что ошиблась с интерпретацией.       — Так вот что ты имел в виду, когда обещал меня выебать…       Топ совершенно неприлично задрался, я стою с голой грудью, как полная дура, а он хочет поговорить. Драко ухмыляется тянет меня за руку и опять целует, но на этот раз особенно голодно и развратно. Снова задирает майку, сжимает грудь так, что я не могу сдержать стона, а потом жарко шепчет мне в губы:       — Нахуй, потом поговорим.       Он тянет меня к дивану, ловко устраивается на нем и усаживает меня сверху. Одна его ладонь на моей пояснице, и она заставляет меня бесстыдно изгибаться. Вторая расстегивает пуговицы на ширинке джинсов, ныряет назад, скользит пальцами за пояс и сжимает ягодицу.       Я могу видеть еле заметную родинку, крошечную точку под его глазом. Могу слышать, как он перестает дышать, когда сжимает мой сосок костяшками пальцев. Как шипит, стоит мне коснуться его шеи языком. Я замечаю, что джинсы на мне исчезли, только когда его горячая ладонь касается влажного кружева моих белоснежных стрингов.       — Невинный белый, Грейнджер? — шепчет он, прикусывая мою скулу. — Словно ты не порочная, жестокая стерва?       Ублюдок. Я выгибаюсь так, чтобы потереться о его ширинку.       — Цельнометаллический стояк, Малфой? Словно ты вдруг захотел именно меня?       Он обхватывает мое лицо ладонями, мягко удерживая его так, чтобы я не смогла отвести взгляд от его разъяренных глаз. Серой радужки совсем не осталось, только два огромных черных зрачка.       — Словно? Словно?! Вот же отлетевшая сучка.       Драко превращает диван в кровать, но я снова не замечаю этого, пока он не ложится на спину и не утягивает меня за собой. Затем резко переворачивает нас, накрывает меня своим огромным телом, мои губы — своим языком. Сжимает ладонью шею, еще чуть-чуть и это станет слишком ощутимо, но пока так сладко, что я не расстроюсь, если он ненароком меня задушит. Другой рукой блуждает по ребрам, сдавливает грудь, очерчивает контур губ. Я понимаю, что опять плачу, когда он слизывает слезинку.       — Тебе не нравится? — спрашивает он отчаяннно.       Вот дурак. Я смеюсь, целую его и мысленно кричу ему, как сильно я его люблю. Наверняка он ни черта не слышит. В противном случае, зачем тогда так мучительно кружит пальцами по моим бедрам, почему так жестоко игнорирует самую важную точку — ту, которой я так к нему тянусь. Ничего нового, это Драко Малфой — чемпион по истязаниям. Он умеет томить, терзать, играть. Прирожденный талант и годы практики.       — Прикоснись ко мне.       Мой голос звучит беспомощно. Я чувствую досаду, а он, услышав это, весь сияет изнутри. Мне опять хочется заплакать, но это крайне несексуально, и я нахожу силы сдержаться.       — Попроси еще раз, — шепчет он, сминая мои губы пальцами.       — Пожалуйста, Драко.       Он надавливает на клитор через кружево белья, сдвигает лишний треугольник ткани вбок, и я наконец чувствую его длинные красивые пальцы. Я годами ими любовалась. Не могла оторвать завороженный взгляд, когда он теребил украденную у меня авторучку или щелкал, чтобы вызвать Эффи. Когда крутил на них свою отросшую челку, читая министерские свитки. Теперь его средний палец скользит внутри меня. С каждым его аккуратным толчком меня захватывает щекочущий восторг. Постепенно все вокруг стремительно сужается до одного этого пальца в моем влагалище, а потом меня простреливает удивительно быстрым пульсирующим удовольствием. Драко бормочет что-то крайне важное, но я с сожалением понимаю, что не могу разобрать ни слова. Сложно сохранить внимание, когда на тебя внезапно обрушивается и потолок, и небо, и все на свете.       Остается только его горячий рот на моих губах и указательный палец, который присоединяется к среднему. Я неосознанно начинаю подмахивать ему навстречу. Драко скользит вниз, чтобы с хриплым стоном обжечь меня поцелуем в самом центре. Я и сама перестаю контролировать звуки, которые издаю. Хочется одного — бесстыдно потереться о его лицо, но он не позволяет, медлит, как будто планирует хорошенько насладиться моментом в ему одному известном темпе. А, может, просто хочет, чтобы я снова умоляла. Самое странное в этом, что мне почему-то очень нравится умолять его.       — Драко, — прошу я.       Он ухмыляется совершенно безумно, тянется ладонью к моей груди, сжимает сосок, мягко кусает нежное место на бедре и снова целует меня так, будто уже не сможет оторваться. А потом он вдруг снова надо мной, и я больше не чувствую на себе ни топа, ни трусов. Несправедливо, что он одет, мои руки тянутся, чтобы расстегнуть его рубашку, но она тоже исчезает прямо на глазах.       Вся его грудь покрыта тонкими белыми шрамами, я не знаю, как это возможно, но они делают его еще красивее. Я легко прохожусь по ним пальцами, спускаюсь ниже и, не сдержав распутного стона, наконец прикасаюсь к нему. Мне хочется раствориться в этом восторге, но любопытство берет верх, я открываю глаза. У него на лице и мука, и блаженство. Он ловит мой взгляд, целует меня быстро и мокро, а потом решительно направляет член внутрь.       Я больше не чувствую своего тела, не осталось ни рук, ни ног, даже голова словно оторвана, и все эти глупости, о которых я могла бы думать, где-то очень далеко. Есть только точка, в которой мы слились, уничтожившая все остальное. Я скулю, и он сладко целует меня, прикусывая мою губу. Я прошу сильнее, и он в исступлении вколачивается в меня сильнее. Он шепчет, что я горячая, сладкая, порочная. А потом говорит, что я любимая, и в этот момент я опять кончаю, а он следом за мной. Жаль, я не могу заставить себя открыть глаза и разглядеть его лицо. Где-то глубоко внутри бьется настойчивая мысль, что во время оргазма он теряет бдительность, и есть шанс увидеть Драко настоящим. Он мягко сползает и укладывается рядом, накрывает меня сбоку, закидывая на меня руки и ноги. Они весят целую тонну. Густое искрящееся полотно укутывает меня и затягивает в блаженную дрему.       — Обычно я не такой унизительно быстрый, Грейнджер, во всем виновата ты. Кстати, я трансфигурировал диван без палочки, не исключаю, что с минуты на минуту он примет родную…       Не успевает и договорить, как пророчество сбывается. Мне везет, я на диване, а Драко чертыхаясь соскальзывает и плюхается на ковер. Член все еще до конца не опал и забавно трясется, пока он совершенно голый, не прекращая браниться, поднимается на ноги. Я не смогу сдержать смеха, но быстро перестаю хихикать, потому что он стоит надо мной и низко шепчет:       — Я сейчас сдохну от того, какая ты красивая.       Вероятно, я сошла с ума. Я лежу перед ним абсолютно голая и ничего не стесняюсь. Может, просто выросла?       — Я хочу буррито, Драко.       Сыто улыбаясь, он мягко поднимает меня за руку, затем берет за ребра, как куклу или ребенка, ставит на пол, надевает на меня свою рубашку. Она такая большая, что я в ней тону. Мои глаза постоянно срываются с лица Драко к его паху, и, судя по его удовлетворенной усмешке, ему это нравится.       На кухне холодно, Драко ленивым взмахом палочки трансфигурирует чашку в пушистый белый халат. Он ведет себя так, словно он у себя дома — закуривает сигарету, ставит вариться кофе, шарится в ящиках в поисках чего-то съедобного. Я тихо, как мышка, сижу за столом и мечтаю, чтобы это мгновение продлилось как можно дольше.       Из запасов у меня только абсолютно черные бананы, просроченный йогурт, наполовину пустая бутылка рислинга и огромный пакет кошачьего корма для привередливых кошек. Драко старается звучать насмешливо, но я слышу беспокойство, когда он говорит:       — Теперь понятно, почему ты такая тощая.       Когда он садится напротив с двумя чашками кофе, мне наконец хватает дистанции, чтобы рассмотреть любимое лицо. Цепкие и очень умные глаза, красивый нос, губы, на которых я стараюсь долго не задерживаться. Если смотрю на них, начинаю бесстыдно ерзать на стуле. Я не могу устоять, тяну к нему руки через стол, он прикасается кончиками своих пальцев к моим. Мы молча смотрим друг другу в глаза, а потом он шепчет, сверля меня особенным взглядом, который я чувствую даже под кожей:       — Знаешь, я все эти годы думал, что ты выбрала не меня. Пока не понял, что надо было не думать, а просто тебя выебать.       Это звучит так распутно, что я снова начинаю крутиться на стуле. Наверное, все написано у меня на лице, ведь он выглядит вдруг особенно довольным. Настолько, что хочется осадить его.       — Что-то я не замечала, что ты в этом заинтересован.       Не знаю, зачем начинаю играть в старые игры. Наверное, таков наш закон. Драко разрывает прикосновение и откидывается на спинку стула.       — Сложно было поймать окошко между твоими ебырями.       Отвратительное слово заставляет меня поморщиться. Судя по его злой усмешке, именно на это он и рассчитывал.       — Ты просто медленно слезал со своих клюшек-моделей. Какого черта, Малфой, хочешь обсудить моих ебырей?       — Нет. Я хочу, чтобы у тебя больше не было ебырей.       — Ты осознаешь, насколько омерзительно это слово? — не выдерживаю я.       — В полной мере. В этом весь смысл, милая, — отвечает он с дикой усмешкой.       Мне нечего сказать. Я закуриваю и стараюсь не смотреть на него. Отодвигаю чашку с кофе и призываю палочкой вино и бокал. Раскачиваясь, бутылка приземляется на столе, Драко разворачивает ее этикеткой и одобрительно кивает:       — Завтракаем рислингом, Грейнджер. Богемно.       Я наполняю бокал и делаю глоток. К черту.       — Попроси Эффи что-нибудь принести, без еды я обязательно напьюсь и устрою шоу.       Прищурившись, он мягко забирает бокал из моих рук и делает большой глоток вина. Затем тянется к нагрудному карману рубашки, достает простое серебряное кольцо с большим овальным рубином и кладет мне его в руку.       — Надень и попроси ее сама, Грейнджер.       Я просто смотрю на него какое-то время и глупо моргаю. Первое, что приходит в голову, — защититься.       — А у папы моего разрешения не спросишь?       Драко прекрасно известно, что шутить на тему моих родителей может только один человек на свете — я сама. Он наклонил голову и смотрит на меня каким-то нечитаемым взглядом.       — Это шутка? — спрашиваю я зло, сквозь зубы.       — Я абсолютно серьезен, — говорит он с пустым лицом.       Это спокойствие — подделка. Ублюдок спрятался от своих чувств, и мне хочется ударить его за это.       — Ты делаешь это под окклюменционным щитом? — взрываюсь я.       Он прячет лицо в ладонях, трет пальцами глаза, а потом тянется через стол ближе ко мне и пронзительно шипит:       — Как бы ты хотела? Может, встать на сраное колено? Сказать долбаное «я люблю тебя»? Разве я смею любить Гермиону Грейнджер? Милая, ты не один раз давала мне понять, что не смею. И ты была права. Но что я только ни пробовал, чтоб тебя не любить, Грейнджер… У меня ни хрена не вышло.       Он говорит все это очень тихо, но мне кажется, что это не шепот, а крик. Ужасно хочется сказать, что я тоже люблю его, но я застыла, и единственное, что мне остается, малодушно не глядя ему в глаза, крутить в ладони кольцо. Рубин большой, но на фоне лаконичного ободка из гоблинского серебра совсем не выглядит кричаще. Магия в кольце мерцает так же ярко, как кроваво-красный камень.       — Какие на нем чары?       — Это фамильное обручальное кольцо, оно скреплено стандартным набором заклинаний, связывающих его с моим фамильным перстнем.       — Ты же не носишь перстень?       — Когда ты наденешь свое кольцо, стану носить.       Я еще не надела его, но он уже говорит, что оно мое.       — С чего бы мне так безрассудно обременять себя чарами, ограничивающими мою свободу?       Я допиваю вино залпом. Драко больше не шепчет, а нервно рычит:       — По той самой причине, что за тобой следит пизданутый чистокровный, и у него уже есть единомышленники!       — А я думала, ты хочешь со мной состариться, Драко.       С измученным лицом он уже раскрывает губы, чтобы произнести слова оправдания, но они не нужны. Я надеваю кольцо. В груди сразу становится тепло, все остальные чувства затмевает одно — меня магнитом тянет к Драко. А он уже вскочил из-за стола и сидит у моих ног. Этот согревающий шар в солнечном сплетении никуда не исчезает, руки Драко на моих бедрах, мои — в его волосах, мне хочется танцевать, словно я слегка переборщила с успокоительным зельем. Я ловлю себя на удивительном чувстве, что Драко принадлежит мне. Наверное, именно так действуют матримониальные чары.       Мне совершенно плевать, если он сделал это только, чтобы защитить меня от Квиррелла. Настолько, что я подумываю отправить кретину корзину фруктов.       Ничто больше не имеет значения, кроме жадных глаз Драко, когда он разводит мои колени.       Абсолютно все лишено смысла, кроме того хриплого стона, что он издает, когда я притягиваю его лицо ближе.       Единственное, что по-настоящему важно, — горячее дыхание Драко на моем влагалище. Его язык на моем клиторе. Его блаженный восторг, когда он шепчет моей вагине, что теперь она принадлежит ему.

***

      Вот так просто обычный ноябрьский вторник может перевернуть мир с ног на голову. Все йогурты окажутся просроченными, ты богемно позавтракаешь вином и выйдешь замуж за самого красивого мальчика на свете.       Ноябрь обещает быть необычайно жарким. Лето в ноябре в моей жизни уже случалось много лет назад, тогда я чуть не сгорела от своей влюбленности. Теперь этот огонь со мной навсегда, и больше он не обжигает, наоборот, теперь он согревает меня изнутри.       Не волнуйтесь по пустякам, Гарри обязательно поймает Квиррелла. Вы же знаете Гарри, спасать мир — это его работа.       А нам с Драко нужно очень многое наверстать. Я планирую начать с самого интересного.