Глава 3 Тридцать один день
18 декабря 2025 г., 21:06
Разговоры омег в зимнем саду стали единственным лекарством от удушья предопределенности. Стоило тяжёлым дверям закрыться за ними, а аромату влажной земли и экзотических растений смешаться с их запахами, как стерильный мир особняка отступал. За окном хлестал дождь, словно оплакивая его грядущую свободу, Тэхён сидел, обхватив колени, и смотрел на стекающие по стеклу капли.
— Он уже велел портному готовить мой свадебный гардероб, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Говорит о «выгодном альянсе» с кланом Кан. Я видел того альфу на фотографии. У него холодные глаза.
Юнги, вместо того чтобы испугаться, фыркнул. Он вскочил и принялся расхаживать по комнате, его запах ванили и фиалки взволнованно колыхался в воздухе.
— Кан? Эти скучные зануды, которые думают только о деньгах и акциях? Ни за что! — он остановился перед Тэхёном, руки уперев в бока. — Тэхён-а, надо что-то делать!
— Что мы можем сделать? — Тэхён поднял на него полные тоски глаза. — Сбежать? Нас найдут в тот же день. Устроить скандал? Отец просто изолирует меня до самой церемонии.
— Нет, не это! — Юнги опустился на колени перед ним, его шоколадные глаза горели азартом. — До твоего дня рождения ещё месяц. Это целая вечность! Мы не можем отменить свадьбу, но мы можем… украсть кусочек жизни. Для тебя.
Тэхён смотрел на него, не понимая.
—О чем ты?
— Ты же говорил, что хочешь пожить как обычный омега? Хоть один день? Давай это устроим! Как в фильмах, что мы смотрели когда-то, про обычных парней? — Юнги схватил его за руки, и его дерзкая ухмылка была самой прекрасной вещью, что Тэхён видел за последние недели. Их мечты начали обретать форму, смешные, дерзкие и такие желанные.
— Представь, — с восторгом шептал Юнги, — никаких лимузинов! Мы поедем на метро! Вспомни, как в фильме, там так тесно, что люди стоят вплотную, и пахнет кофе, пончиками и людьми! Не ирисом и кожей, а настоящей жизнью!
— А потом… мы пойдём в одну из этих шумных кофеен, где играет громкая музыка, — подхватил Тэхён, и в его голосе впервые зазвучала надежда. — И закажем не элитный чай, а какой-нибудь сладкий кофе со взбитыми сливками и сиропом. И будем пить его из бумажных стаканчиков, сидя у окна и глядя на прохожих.
— Обязательно пойдем по магазинам! — воскликнул Юнги. — Но не в те бутики, где нас знают в лицо. А в огромный молл, где все носят джинсы и толстовки! Мы купим тебе какую-нибудь ужасную яркую кофту с мультяшным персонажем! И ты ее наденешь! — Представь себе звук, — увлечённо говорил Юнги, развалившись на шезлонге и размахивая виноградиной. — Не тишину библиотек и не шёпот гостей. А грохот. Грохот колес поезда метро, гул сотен голосов, смешанных в один мощный поток. И музыку из чьих-то наушников, которая слышна рядом. И смех, громкий, несдержанный!
Тэхён закрывал глаза, пытаясь услышать этот шум. В его мире царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов и приглушёнными шагами слуг. Эта вымышленная какофония казалась ему музыкой свободы.
— А запахи… — мечтательно протянул Тэхён, впитывая аромат персика, исходивший от его собственного запястья. — Ты прав. Не духи за тысячи долларов, а запах жареного миндаля с уличной тележки. Кофе из автомата. Даже выхлопные газы… Они будут пахнуть жизнью, а не смертью.
— И мы будем есть не серебряными приборами, — подхватил Юнги, подскакивая. — А палочками из дешевого пластика! И лапша будет такая горячая, что обожжешь язык! И мы будем сидеть на каком-нибудь заборе, свесив ноги!
Тэхён рассмеялся, и этот смех был лёгким, как пух. — Отец бы упал в обморок.
— Пусть! А вечером… вечером мы пойдём на набережную. Будем есть жареную лапшу с бумажных тарелок и смеяться над чем угодно. Без охраны, без планов, без правил. Всего один день. Один настоящий день.
Они смеялись, строя эти безумные планы, их воображаемое приключение казалось им самым большим сокровищем. В эти минуты Тэхён забывал о давящей тяжести будущего. Он был просто молодым омегой, который мечтал о свободе вместе со своим лучшим, самым дерзким другом.
Они фантазировали о каждой мелочи. О том, как будут выбирать безделушки в подпольном магазинчике, где всё стоит копейки. О том, как будут разглядывать витрины с одеждой, которая не от-кутюр, зато в ней можно бегать, прыгать и падать. О том, как, может быть, с ними заговорят незнакомцы — просто так, без цели что-то получить.
Но стоило их тайным встречам подойти к концу, и Тэхену приходилось возвращаться в свою реальность. Вечером он застал отца в кабинете. Намджун стоял у карты города, утыканной разноцветными флажками — символами их империи.
— Тэхён, — отец обернулся, его взгляд был острым, как скальпель. — В следующую среду к нам присоединится за ужином господин Кан с сыном. Я ожидаю, что ты будешь выглядеть безупречно. Твоё поведение определит многое.
В груди у Тэхёна похолодело. Господин Кан. Тот самый, с «холодными глазами». Это был не просто ужин, это были смотрины. Первый официальный шаг к браку.
— Я понимаю, отец, — тихо ответил он, опуская взгляд.
— Твоя красота и твой аромат — наши главные козыри, — продолжил Намджун, подходя ближе. Он редко подходил так близко. Его собственный запах — дорогой коньяк и старые деньги — на мгновение перебил нежный аромат Тэхёна. — Не разочаруй меня. Ты — совершенное творение, и твоё место — рядом с равным тебе по силе.
Эти слова прозвучали как приговор. «Совершенное творение». Не сын. Не человек. Творение.
В своей комнате Тэхён подошел к огромному окну. Город внизу сиял миллионами огней. Где-то там кипела та самая жизнь, о которой он мечтал. Люди спешили, встречались, ссорились, смеялись. Они были свободны в своем выборе, даже если этот выбор был труден.
Он прижал лоб к холодному стеклу. Предательские слезы застилали вид. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту жажду простого, доступного любому омеге с улицы. Он был заключён в золотую клетку, и каждый восхищённый взгляд со стороны лишь напоминал ему о прочности её прутьев.
Юнги предлагал побег. Всего на один день. Но Тэхён боялся, что даже один глоток настоящего воздуха сделает возвращение в клетку невыносимым. Что будет, если он узнает, каково это — быть живым? Сможет ли он потом снова стать идеальной, застывшей картинкой для чужого альбома?
Он медленно провёл пальцами по стеклу, оставляя след на холодной поверхности. За этим окном была жизнь. А в этой комнате — его долг. И разрыв между ними был так велик, что отчаяние грозило разорвать его хрупкое сердце надвое. Он был цветком, выращенным в идеальных условиях, который из последних сил тянулся к суровому, но настоящему солнцу, зная, что этот порыв убьёт его.
***
Вечер, назначенный для ужина с семьей Кан, приближался неотвратимо. Приготовления напоминали не сборы на торжество, а облачение жертвы для ритуала. Горничные суетились вокруг Тэхёна, поправляя складки на его одежде, а отец лично наблюдал за процессом, стоя на пороге спальни. Тэхён был одет в костюм цвета шампанского, тончайшая шерсть которого мягко подчёркивала линии его тела. Рубашка была из белого шёлка, а воротник украшен бриллиантовыми подвесками — подарок отца на шестнадцатилетие. Его светло-каштановые волосы были уложены с искусственной небрежностью, каждая прядь находилась на своём месте. Макияж, лёгкий и почти незаметный, лишь подчёркивал естественную красоту: скулы, губы, идеальную линию бровей. Он был воплощением аристократической элегантности. Хрупкий, изящный, безупречный. И его аромат… Пудрово-персиковый шлейф с ноткой кожи сегодня был особенно насыщенным. Он окружал его невидимым облаком, оружием и щитом одновременно. Каждое движение было выверено, каждое выражение лица — отрепетировано перед зеркалом. Улыбка, мягкая и закрытая. Взгляд, направленный чуть ниже глаз собеседника, чтобы не казаться вызывающим, но полный нарочитой учтивости. Он был идеальной картинкой. Живой куклой. Когда он спустился в гостиную, где его уже ждали отец, папа Сокджин и гости, внутри него всё сжалось в ледяной ком. Господин Кан оказался суровым мужчиной с каменным лицом. А рядом с ним стоял его сын. Тот самый альфа. Кан Хёнджу. Он был высок, статен, безупречно одет в строгий тёмный костюм. Его черты были правильными, даже красивыми, но совершенно лишёнными тепла. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Тэхёну, когда тот входил, и в нём не было ни капли восхищения — лишь расчёт, как при осмотре нового приобретения. Его запах, тяжёлый и доминантный, с нотами бренди, кожи и морозного воздуха, навис в комнате, подавляя нежный аромат Тэхёна. Во время ужина Тэхён сидел напротив Хёнджу и выполнял свою роль безупречно. Он отвечал на вопросы мягко и кратко, его улыбка никогда не сходила с лица. Он был очарователен. Но за этой безупречной маской скрывалась буря. Каждый раз, когда холодный взгляд Хёнджу останавливался на нём, Тэхён внутренне содрогался. Он видел не мужчину, а будущую тюрьму. Эти холодные глаза будут смотреть на него каждый день. Эта властная аура будет диктовать ему каждый шаг. В его воображении его комната в особняке Канов была больше, но еще более пустынной и холодной. Без любимого рояля. Без зимнего сада. Без Юнги. И пока его уста произносили учтивые фразы, его ум был далеко. Он снова и снова прокручивал свой фантастический план с Юнги. Один день. Всего один день настоящей жизни перед тем, как навсегда исчезнуть за стенами другого, чужого дворца. Мысль об этом дне стала его спасительной соломинкой. Он цеплялся за неё, как утопающий. Ужин подходил к концу, когда Намджун, обменявшись многозначительным взглядом с господином Каном, поднял бокал. — Я считаю, наши семьи идеально дополняют друг друга, — произнёс он, и его голос прозвучал как удар молота. — И я счастлив объявить, что мы договорились. Свадьба моего сына, Тэхёна, и Хёнджу состоится через один месяц. В день твоего восемнадцатилетия, Тэхён. Символично, не правда ли? Начало нового цикла. В ушах у Тэхёна зазвенела абсолютная тишина. Он видел, как губы его отца двигаются, но слова доходили до него будто сквозь толщу воды. Один месяц. Не год, не полгода. Всего тридцать один день. Его сердце бешено заколотилось, угрожая разорвать стройный ряд пуговиц на его рубашке. Он почувствовал, как взгляд Хёнджу тяжёлым грузом ложится на него, требуя реакции. И Тэхён сделал единственное, что умел. Он поднял глаза, встретился с этим ледяным взором, и его губы растянулись в ту самую, идеальную, безжизненную улыбку. Маска не дрогнула.***
Едва тяжёлая дубовая дверь спальни захлопнулась, оградив его от мира притворства, маска безупречного омеги рассыпалась в прах. Спина, гордо выпрямленная за ужином, согнулась, будто под невидимым грузом. Он прислонился к дереву, дрожащими пальцами вцепившись в косяк, и сделал несколько судорожных, шумных вдохов. Воздух, пропитанный его собственным пудрово-персиковым ароматом, вдруг стал густым и удушающим. Один месяц. Слова отца эхом разносились в его черепе, раскалённые добела, как клеймо. Восемнадцатилетие. Начало его конца. Он оттолкнулся от двери, движения его были резкими, порывистыми. Он сорвал с себя пиджак, бросил его на пол, не замечая, как дорогая ткань бесформенной кучей легла на ковер. Бриллиантовые подвески, защёлкнувшиеся с тихим щелчком, полетели на туалетный столик, едва не разбив зеркало, в котором отражалось его искажённое отчаянием лицо. Его пальцы, не слушаясь, набрали номер Юнги. Он не мог дышать, пока не услышит голос друга. Трубку взяли почти сразу, будто Юнги ждал этого звонка. — Тэхён-а? — прозвучал встревоженный голос. Он, должно быть, слышал его прерывистое дыхание. — Юнги… — его собственный голос сорвался в шепот, хриплый и сдавленный. — Юнги, они назначили дату. Через один месяц. Моё восемнадцатилетие. С другой стороны повисла короткая, тяжёлая пауза. — Что? Так скоро? — вскрикнул Юнги. — Но это же… — Неважно! — перебил его Тэхён, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Он начал ходить по комнате быстрыми, нервными шагами. Белый шёлк его рубашки мялся в сжатых кулаках. — Слушай меня. Тот день. Тот один день, о котором мы говорили. Нам нужно сделать это. Скоро. Очень скоро. Я не могу… я не вынесу этого, если у меня не будет этого воспоминания. Всего одного дня. — Хорошо, — без раздумий ответил Юнги, его голос стал собранным, решительным. В такие моменты его взбалмошность куда-то исчезала, уступая место железной верности. — Хорошо, Тэхён-а. Мы сделаем это. Решай, когда. Я готов. — Следующая пятница, — выпалил Тэхён, останавливаясь посреди комнаты и глядя в своё отражение в тёмном окне. Он видел испуганные глаза, растрёпанные волосы. Он видел настоящего себя. — У отца в эту пятницу собрание совета директоров в другом конце города. Папа едет с ним. Они уедут рано утром и вернутся на следующий день. У нас будет целый день. — Идеально, — зашептал Юнги, и в его голосе послышался азарт, смешанный с адреналином. — Я всё продумаю. Я узнаю, как лучше уйти, куда направиться. Одежду приготовлю самую простую, как у всех. Ты только будь готов. Тэхён закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец потекли по его щекам, но это были не слезы отчаяния, а облегчения. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове была вся его благодарность, весь его страх и вся его надежда. — Спасибо, что ты есть. — Дурак, — мягко ответил Юнги. — Мы братья по несчастью, помнишь? Один за всех. Теперь держись. Всего несколько дней. А потом… потом у тебя будет твой день. Твой единственный, настоящий день. Положив трубку, Тэхён медленно сполз по стеклу на пол. Он сидел на холодном паркете, обняв колени, и смотрел на ночной город, сиявший внизу миллионами огней-обещаний. Дата свадьбы висела над ним тёмной тучей. Но теперь у него был свой собственный тайный отсчёт. Не до своего совершеннолетия, а до следующей пятницы. До дня, который будет принадлежать только ему. И ради этого дня он был готов снова надеть свою идеальную маску и терпеть всё что угодно.
