Andrew's Losses

Когда Кинг не стало, Эндрю не мог поверить в происходящее. Её кошачья смерть казалась сном, который не укладывался в сознании и лишь беспощадно колол грудь шипами неверия. И этот сон — лихорадочный, заставляющий каждые сорок минут разлеплять красные глаза и искать-искать-искать Кинг взглядом, цепляясь за её излюбленные места и в неосязаемом бреду оборачиваться на каждый шорох в доме, будто она вот-вот побежит к нему на своих маленьких лапках. Будто зашкребёт по когтеточке, а потом приподнимет таз и доверительно подставится под ладонь. Эндрю не мог даже объяснить свои чувства: вот Кинг ластится, мурлычет под боком и без конца мяукает с просьбой впустить в комнату с самого утра, а вот — начинает меньше есть и перестаёт реагировать на любимые угощения. Дело в том, что и он, и она — совсем старенькие. И последние годы вместе справлялись с утратами и скорбью. Сначала они потеряли Ваймака, Бетси, потеряли Ники, Аарона, Рене и Кевина, а потом потеряли Сэр и Нила. Конечно же, Кинг никогда не смогла бы осознать своей маленькой кошачьей головой полную картину происходящего. Эндрю прекрасно это понимал. Но ему было… легче. Становилось проще дышать от представления, что Кинг чувствовала его разломанное на куски сердце и специально ложилась на его грудь помурчать — залечивая и позволяя наконец-то погрузиться в темноту сна. Его душу грели немного эгоистичные мысли о том, что он обязан вставать по утрам ради кого-то; вынужден кормить Кинг, менять ей лоток, воду, отвозить к ветеринарам и просто гладить в любой части дома, в которой она только пожелает. Если бы не эта ответственность, Эндрю покончил бы с собой сразу после смерти Нила. Или, может быть, у него просто не хватило бы сил. Прямо как сейчас. В руках дрожит телефон. Такой, навороченный, крутой — подаренный племянницами ещё в год, когда они с Нилом и их кошечками могли позволить себе неспешно пить кофе на веранде и наслаждаться совместной старостью. И в этом телефоне всё. Фотографии с университетских времён, большая часть из которых перенесена с компьютера, а туда загружена с фотоаппарата Рене. Их с Нилом тупые селфи, где они только учились пользоваться смартфонами. Дальше Аарон, которого обнимает Кейтлин. Они тогда только окончили медицинскую школу и могли без зазрения совести называть себя докторами. Не передать словами, насколько Эндрю был горд. Потом несколько фотографий Ники и Эрика на фоне Дворца Нимфенбурга в Мюнхене. Всемирно известное фото Кевина, который выиграл Олимпийские Игры, а старина Ваймак на заднем плане пытался скрыть слёзы счастья рукой. Не менее глупый кадр, исподтишка заснятый Нилом: Эндрю улыбался одним уголком губ, пока Бетси сидела на соседнем стуле и чуть ли не смеялась от рассказанной шутки. Тогда они праздновали её пятьдесят пятый день рождения. И Эндрю листает, не сбавляя скорости. Но останавливается, когда появляются фотографии кошек. Маленькие, ещё котята, Сэр и Кинг буквально помещались в две ладони. И Эндрю с Нилом, конечно же, обзавелись привычкой фоткать каждый шаг, каждую глупость и просто уйму моментов, когда кошечки смотрели своими большими преданными глазками и выпрашивали что повкуснее. Двадцать лет назад они не могли даже самостоятельно ходить в туалет, слишком крошечные и беспомощные без своей мамы-кошки. Эндрю кормил их с не менее крошечной бутылочки и надеялся, что счастье тех лет никогда не закончится. Надеялся так сильно, как не посмела бы ни одна брошенная сиротка вроде него. Наверное, тогда его избаловали любовью, которую он боялся принимать непозволительно долго. А позавчера оборвалась последняя ниточка, связывающая тоскливое настоящее с ярко-оранжевым прошлым. В последние дни Эндрю снились самые отвратительные и мерзкие сны. В них он беспомощен, чрезвычайно юн и травмирован взрослыми. Там он теряет себя, а потом свою семью. Но каждый раз, когда пучина страхов сковывала тело, Кинг тыкалась мокрым носиком в его мозолистую руку и вытаскивала из кошмаров. Так они и спали: Кинг прибегала в самый подходящий момент, а потом подставляла мягкую шёрстку под дрожащую ладонь и засыпала, когда прерывистое дыхание Эндрю постепенно переходило в равномерно вздымающуюся и опускающуюся грудную клетку, которая успокаивалась только из-за кошачьего веса. И та ночь не была исключением. Но утро встретило Эндрю маленьким из-за старости телом Кинг, что свернулась рядом с подушкой. Она не дышала. В тот момент Эндрю подумалось, что дышать перестанет и он. Однако он заставил себя переложить Кинг в переноску и отвезти её к ветеринарам, глупо надеясь на чудо. Надеясь, что ему просто показалось. Что его кошка — уже как два десятилетия член семьи, последние годы державшая его ментальное состояние в лапках, — уснула так крепко, что у Эндрю просто не получилось её разбудить. Но у ветеринаров выйдет, ведь так? Так уж получилось, что время не пощадило ни его, ни старушку Кинг. Эндрю очищает галерею полностью, горящими из-за влаги глазами цепляясь за маленькую — с его ладонь, — урну на прикроватной тумбе. Она не первая. Но как только Эндрю осознал её потерю, то понял: он просто не переживёт. Не переживёт, если сегодня Кинг не уснёт на его груди, потому что его собственное сердце вмиг разорвалось на части. А залечить — больше некому. И поэтому Эндрю вновь проливает слёзы. Сначала бесшумно, трясясь всем старым телом. А потом отчаянно, словно прах Кинг мог воскреснуть от его мольбы.