Страшный сон

      Огонь. Голоса. Толпы бегущих.       Люди бегут куда-либо, лишь бы не попасться под удар монстров. Женщины тянут детей за руки, стараясь не упасть от страха. Мужчины пытаются отмахиваться от громил чем-либо, но лишь в панике отбегают, помогая другим скрыться.       Взрыв — ещё один дом горит.       Голубое небо скрылось за серым дымом, который, кажется, всё дальше и больше разрастается, стараясь загородить солнце. Последние лучи скрываются и единственным светом остаётся пожар. Зелёные листья тлеют на пыльной земле, втаптываются, превращаясь в пепел.       Плач — дитя цепляется руками за мать.       На лицах застыл ужас, засохшие мокрые дорожки на щеках. Бегущие спотыкаются, поднимаются и вновь падают. Ноги отказываются бежать — проще упасть, не шевелиться. Может, они смогут выжить, если как животные застынут. Не привлекут внимания хищников и те уйдут.       Крик — кого-то задело осколком.       Дома рушатся как карточные домики. «Мой дом — моя крепость» — поговорка остаётся в прошлом сказок, сталкиваясь с разрушением защитных стен. Пожилой человек пытается ползти, сломал ноги — несколько детей с диким плачем пытаются тащить тело.       Смех. И среди всего этого безумный хохот. Кто-то, у кого отобрали возможность быть собой, играет роль другого человека.       На возвышении стоит человек. В его теле переливаются молнии, заставляя того светится. Каждый смех, крик, любая сильная эмоция – ток ускоряется и сокращается, колебаясь в неестественном танце. Он махает посохом и в золотистом свете отражается отблески пожара.       Он наслаждается тем, что другие его боятся. Он чувствует, что он тут главный. Он до сих пор верит, что это его решение.       — Пиу! — выкрикивает тот, словно играет, направив посох куда-то в сторону, где в то же время монстр бьёт по зданию. Оно обваливается.       Шут, как ребёнок, скачет от удовольствия. То и дело, что выкрикивает что-то на подобии того, что они все жалкие и беспомощные. Он смотрит на них: разбегаются как тараканы, молят о пощаде и смотрят в небо в поисках чуда.       Над ним парит облако. Полностью заряженое злыми магическими молниями — глаза искрятся. В них отражается свет огня, а улыбка всё тянется и тянется, нет ей предела. Размышляя о своём, он отвлекается на очередную шалость "союзника". Тот вновь что-то командует и рвано жестикулирует.       — Ищите быстрее Запретную силу, олухи! — опять кричит он раздражённо, тупая ногами.       Облако, зависящее над ним, тот даже не замечает. Он всё балуется своей властью. Сейчас он потерялся в роли "сильного". Молнии от грозового облака тянутся к клоуну словно нити.       Своими кровавыми глазами некромант вновь смотрит вперёд: кто-то горит, кровавая линия, сломаные тела и судьбы. Лицо исказилось в злобной гримасе и он хмыкнул. Не имеет возможности приложить к этому руку, но может слышать, видеть, велеть свои пожелания.       Тёмный густой дым тянется, застревает в лёгких. Человек падает и кашляет. Монстр над ним заносит свою когтистую лапу – в последний момент тот успевает откатится, но шрам остаётся. Держась руками за живот, он пытается хоть как-то удержать внутренности, которые с кровавой рекой вытекают из него. В глазах образовались слезы — немой крик. Руками закрывает рану — пытается удержать свои же органы. Он не хочет смотреть вниз — и так по телу прошёлся разряд боли. Кто-то отвлекает каменного монстра, а человека, беря под руку, еле как вытягивают. Бледного мужчину ведут за собой куда-то за здания. Тот кряхтит и плюёться кровью. Вздрагивает, словно в агонии, а за ним тянется его же тень, походящая на плащ смерти. Руки людей, которые помогают ему, стали кровавыми.       Монстрокс, наблюдая за картиной, питается красками "сказачного" вида. Была бы возможность, он бы довёл его жизнь до конца.       — Эй! — махнув посохом перед его лицом, Джестро возмущённо трясёт колпаком. — Ты оглох? Где эта твоя Запретная сила?       Прорычав что-то в ответ, глаза зло блестнули.       — Где-то здесь. Если ты так волнуешься, то спускайся и ищи сам, — колко замечает Монстрокс.       — Я? Спускаться и искать? — с мастерством актёра обыгрывает возмущение тот. — А монстры мне тогда на черта?! Нечего мне делать, ещё и копаться в их работе! Я лидер, и меня должны слушаться!       Облако, понизив зловеще голос, смотрит вновь куда-то в огонь и говорит даже не компаньёну, а мысли в слух:       — Велят те, кого бояться, а сам-то беспомощный.       Джестро не раслышал слов — в то же время раздался рёв монстра и он отвлёкся. Повернув голову к "наставнику" он лишь вскинул бровь.       — Что? — переспрашивает тот, раздражаясь поведением облака.       — Говорю: "О, великий, продолжай сеять хаос!" — явно наиграно бурчит тот.       В ответ шут, довольный собой, улыбается, а после вновь поворачивается и смотрит за "спектаклем" — тем, как люди кое-как спасаються.       — Тупорылое существо, — добавляет он рыча, смотря за беспечным поведением "злодея".       Джестро смотрит в сторону бегущего человека и смеётся — Монстрокс переводит взгляд, где другого раздавили и втоптали в землю.

***

      От холодной шконки отрывается вспотевшый от ужаса человек. Его бледная кожа сейчас казалась особенно белой, а лунный свет из маленького окна и вовсе делал его схожим на мертвеца. Руки дрожали, а сам он был дезориентирован, словно вышел из комы. Голова жутко болела, а в горле неприятно першило. Казалось, что не пил воды несколько дней. Тяжело дыша, он медленно прикасается к голове, будто лишнее движение станет для него смертельным.       Немного отойдя от своего состояния, он наконец-то почувствовал холод под собой — тюремная кровать была без наволочки, без чего либо согревающего. Единственной подушкой стал дырявый колпак. До конца лета оставалось несколько недель.       Медленно моргая он возвращался к чувствам. Слышал, как в дали лают собаки, как вода по капле стекает и отбивается громким звуком от стен. Чувствовал, как ночной холодок прокрадывается под кожу, заходя в маленькое окошко и выходя через шели намертво закрытой двери. Видел тень от решётки на бетонных стенах, боковым зрением улавливая силуэт.       Повернув голову, он стал всматриваться в темноту: кровать, человек на ней и как тот смотрит в ответ. Тот сидел и смотрел на парня удивлённым взглядом. Свет из окошка освещал лишь часть лица сокамерника, но было видно, как тот встревожено наблюдал. Вид — будто тоже только проснулся от неожиданности.       — Эй? — сонный голос Арнольди нарушил неспокойную тишину. — Что такое?       Сощурившись, шут хотел было спросить причину таких слов, но он не до конца пришёл в себя.       — А? — только хриплый звук вырвался из груди.       — Ты кричал, — взгляд того был обеспокоеным, словно старший брат увидел кошмары младшего.       Джестро молчал. Он? Кричал? Притронувшись к щеке рукой, почувствовал застывшую на коже мокрую дорожку. Походу, он и вправду кричал.       На него обрывками, словно волны, стал обрушиваться сон: помнит яркие языки пламени, помнит голоса кричащих людей, помнит их страх и как наслаждался их болью Монстрокс. В голове всплывает и его собственный образ — как держит посох, крутит им и смеётся. Громко. Как отбиваются от обломков домов его злобный хохот.       Неуверенно, но он встал на ватных ногах. Было ощущение, что его сейчас накрывает целая лавина воспоминаний. Арнольди лишь сонно потёр глаза, вскидывая бровь.       «Это кошмар? Это же был сон? Я правда так поступал?» — крутяться мысли в его голове.       Он вновь осматривается на тёмные и холодные стены. Из них на него словно смотрят лица. Тысячи глаз. И все взгляды на него. Осуждают и обвиняют. А когда-то его глаза горели жёлтым, так же обвиняя остальных.       «Нет... Я не мог так поступить...» — вновь думает, когда чувствует, как ноги ослабевают.       Тело тянется к грязному полу. Оседает на нём, как пыль. Руки стали дрожать, не мог даже скрепить их в замок на груди. К глазам подкатывает влага, а в горле образуется неприятный сгусток боли. Он давно не чувствовал такого. Что, если не давали чувствовать?       «Нет... Я же не мог... Я же ничего не...» — всё текут мысли в его голове, будто сознание возвращается в его дырявую голову.       — Бо- — компаньён хотел было что-то прошептать, но осёкся. — Ты чего?       Ком в горле предательски рос. Он ставал всё больше и сильнее сдавливать, словно цепь надели на шею. Он посмотрел на свои руки: тонкие, грязные, а главное — дрожали. Он чувствует, как они трясутся, но не может увидеть. В глазах словно всплывает туман. Накатывают слёзы.       А ведь когда-то по ним текло электричество.       — Ар-рнольди... — сквозь короткий всхлып говорит он. — Я их уб-убил?..       Тишина. Казалось, что в ушах звенит. Ещё одна стекающая капля со стены ударилась об камень.       — Что? — он мог ожидать многое, но не такого вопроса. Арнольди, мягко говоря, удивился.       Парень вновь приоткрыл рот, дабы глотнуть воздуха, чтобы снова сказать что-то. Но вместо освежения вышло лишь сильнее раздуть пламя в его страдальческой душе.       — Я уби-и-ил их?.. — вновь тянет он, по щеке течет первая слеза. — Все они – это м-моя вина?       Всхлып. Громкий. Можно подумать, что от стен отразился несколько сотен раз этот звук, застряв на последок между трещин стен. Джестро обнимает себя за плечи, иногда дергая ткань тюремной одежды. На его лице появилась паника. Ужас, с которым когда-то дети тащили тело старика.       — Арнольди... — жалобно пищит, медленно поворачивая голову.       Глаза цвета кофе казались горькими, огромными и пустыми. Но в них, в этих колодцах, на дне всё равно горел маленький проблеск света. Даже в такую пучину добирались лучи, но сейчас они гасли, искажались под наплывом воды.       Дрожащий от боли голос говорил слишком много. Старый голос, из прошлого, вновь стал пробиваться из злобного эха магии, которое оставалось где-то в пучине его никчёмной души. Сердце его сжалось в жалобный комочек, которое каждый раз билось всё громче. Звон собственного сердцебиения ударился в виски.       — Скажи мне... — заканчивает свою фразу он.       Об пол ударяеться лишняя капля. Потом ещё одна, и снова отбивается глухим звуком от поверхностей.       Он рыдает. Стоя на коленях в грязном одеянии, по его щекам текут реки слёз, в которых можно было утонуть, захлебнувшись отчаянием. Не мог смотреть перед собой — ничего не видел. Протирал руками лицо — на них оставалась лишь солёная вода. Дрожал как загнаный зверёк. "Шут" что-то скулил, но выходил лишь хрип, разбавленый водой. Глаза, от наплыва чувств, резко покраснели — на светлой коже теперь явно видны мешки под глазами, которые контрастно перетекали в его робкий взгляд.       Скульптор спохватился и подскочил к нему. Тормоша того за плечо, он всё повторял ему успокоится, а то разбудит всех и к ним прийдёт тюремщик. Он не мог поддержать, поэтому повторял лишь жалкие «Эй», «Успокойся», «Ты слышишь?», шатая его худощавое тело. Джестро был как засохший лист, что сорвался с дерева и опал на мокрую землю, дрожа от холода ветра.       Шаг. Ещё один. В сторону их камеры стали приближаться шаги, обозначая лишь одно – их слышали.       Спустя несколько мгновений затворка маленького окошка на двери открывается. В тесном помещение проникает ещё один источник света, который перекрыл человек. Его хмурый взгляд заставлял насторожиться, затаить дыхание.       — Чего вы тут устроили? — грубо звучал голос охранника, после чего презрительно добавил: Разрушили всё, а теперь ревут.       Мужчина поднял взгляд на силуэт за дверью, отходя от парня и садясь на свою койку. Вид был растерянным, а сам он постыдился от этих слов, пряча взгляд в пол. Руки нервно сжимали и разжимали деревянную основу кровати.       Он тоже сожалел о своём решении. Но тогда, когда его нашли в давно забытой всеми местности, его обида была сильнее здравого смысла. В принципе, так было у всех, кто решил плыть по течению, а не сражаться и стоять на своём. Было у всех, кто связался с Ним. Никто не отстаивал человечность — предавали себя.       Слабые.       — Ты оглох? — обращаеться надзиратель к парню в грязи собственной безысходности. — Хватит реветь! Из-за тебя погибло тысячи невинных, а теперь что, совесть проснулась?!       "Глава" повышал голос. В других камерах послышался шорох и вздохи — они слушают и что-то борчат. Тюремщик вновь презрительно посмотрел на грязь на полу, а, может, и на самого Джестро.       Тот ещё раз вздрогнул. Задыхаясь собственным рёвом, он поворачивает голову к своему товарищу. В глазах была боль и осознание, а так же что-то, что молило его простить. Хотя бы быть услышаным.       — Арно-ольди?.. — дрогнул, глотая слова. — Скажи, что это н-не я.       Глаза жалобно просили ответа. По щекам всё скатываються слёзы, опадая на холодный пол. Он так забылся в своём чувстве, что просто не ощущает пола под ногами. Ощущение, что он падает. Что уже давно в самом низу.       — Почему ты молчишь?! — срывается на крик он, выпуская новую волну отчаяния. — Почему?!       И вновь раздался глас на всю комнату. Злость и печаль на себя выходила за пределы тесного помещения, от чего другие жильцы камер перестали шептатся, ощущая давление и на себе. Даже надзиратель молчал. В его глазах что-то на миг дрогнуло.       А Арнольди молчал. Не осмелился поднять взгляд и ответить. Не знал, что ответить.       Он не видел убийств. Он не видел смертей. Он ничего не видел. Лишь пламя горело над домами. Лишь крики разносились над окраинами. Лишь хохот звучал в барабанных перепонках.       — Я... — а что сможет ему ответить?       Он и не видел действий от Джестро. Тот никогда ничего не делал, только кричал и издевался. Может, и не убивал, делали это другие, но был сообщником. Не справляясь с тяжестью метала, не имея даже знаний, как управлять оружием, будучи попросту трусом — как он мог убить?       Пусть даже некромант убивал, а сам шут не знал – он все равно был частью. Он всего-то марионетка в руках умелого хозяина.       Печаль не спадала с лица Джестро, а слёзы всё так же лились ручьём. Он не услышал ответа, а это — хуже всего. Парень понимал, что он одна из причин смертей, но никак не главный. Злые чары и вправду творят чудеса, стирая память прошлого "Я". Он никогда не был главным, даже в собственной жизни.       Новое рвение горячих солёных вод. Вопль отчайния разносился по коридорам бесконечно закрытых дверей. В эту ночь мало кто смог заснуть в тюрьме. Над ней, казалось бы, как на повторе, звучал плач, который надеялся на то, что его душу наконец-то отпустят. Но этого не произойдёт. Он всегда был проблемой. Ему никогда не найти покой.

      

Он мог бы жить хорошо, но выбрал иной путь.

Сдавшись, он даже не переступил "Старт".

Будучи слабым – не сумел сражаться с собственной обидой.