No amor

«Принимаю вашу службу…» — …Я клянусь исполнять его волю, — Ричарда ведёт из стороны в сторону, но он упрямо остаётся на коленях. Его эр молча смотрит. — И служить ему, и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алва — мой бой, его жизнь — моя жизнь, его честь — моя честь! Ах, глаза его рока — синее чем у самой смерти. Вот он, ворон, глядит сверху вниз и не подозревает, что у его ног стоит тот, кого через два круга назовут Надорским потрошителем. Злейшим врагом Олларов и клятвоотступником. От ледяного безразличия во взгляде Ричарда пробирает сладкая дрожи. Да, это оно, глаза, которые никогда не лгали. Альдо был дурачок, как Ричард, Катари лжива, а Эпине смешон. Тяжёлое дыхание. Ричард опаляет им ледяную ладонь. Секунда заминки. И он уже за правым плечом эра. Он снова выбран. Снова достоин. «Предатель» Хрустят камни. «Клятвопреступник» Шелестят меж собой. «Детоубица» Стонут стены. «Грешник… Грешник! Грешник!!! Лайэ Литтэ!!!» Скандируют хор старых зданий. Гриб. Грабь. Гроб. Груб… Камни, будь они псами, лаяли бы. Они не хотят такого Повелителя. aş̓ȩ͢şįnô Вот и встретились. Худший из эров и наихудший оруженосец. Ричард идёт за ним, за своим Рокэ Алвой. И от внутреннего возбуждения даже гнойная рука не беспокоит его. Ах, его эр великолепен и даже после Багерлее не было никого ослепительнее его. Вот он… Истинный Ракан!

***

Месяц до Лаик для Ричарда был губительно долгим. Он проводил его в объятьях служанок, которые ещё помнили смерть его отца. Ричард знал, что «святой» Эгмонт Окделл не спал с ними. Иначе мать Ричарда давно бы их выслала, до этого опоив полынным снадобьем. Но, даже если он не был благоразумен, ни одна не стала тяжела, вплоть до его отъезда. И если одна половина времени уходила на плоть, вторая, большая, всецело отдавалась сёстрам. Как бы не пыталась Мирабелла, её сын словно сорвался с цепи. Вместо искренних молитв создателю, он выплевывал ей «Лайэ Литтэ!» и продолжал ворковать вокруг Эдит и Дейдре. Те с непривычки сначала пугались, но войдя во вкус начали даже иногда вести себя избалованно. Ночами он выбирал Анет, девушку чарующе низенькую и почти седую от солнца. Её хрупкая фигура и круглое личико совершено не вязалось с его желанием. А он желал другого, когда на утро оставался в рассветом мареве один, сжимал бедра, сводил их до придела и и дышал, тяжело и рвано, ловя крохи сна. Там, в мечтах, Ричарда бросали на стол в кабинете его эра, грубо разводили ноги, будто он служанка. Выпивали как сладко-горький шадди. И длинные тёмные локоны, ласкали обнажённую плоть. Айрис видела странности и молчала, громко сопя, обижаясь на брата, за новые тайны. Ричард словно стал замечать мир вокруг и сестра, что была ему верным другом, оказалась не у дел. Но, так считала только она, а Ричард называл её своей «нежной розой». Сам себе обещая, что Надор не рухнет и его клятва будет незыблима. Только бы снова увидеть Рокэ. Его честь не стоила ломаного талла. Доблесть — тем более. Но Ричард продолжал играть роль. Даже в стенах унесшего его прошлое — Лаик. — Унар Ричард! Ричард помнил стены «загона» и людей вокруг. И камни помнили его. Вибрировали, трещали и противно скрипели. В день когда он убил Катари, камни его не поняли, не приняли, но всё ещё любили. Но как только он проснулся от своей позорной смерти, камни отвернулись. В столовой Ричард сидит как в траурной зале, заглядывая в лица погибших и исчезнувших. Его однокорытники оказывается были так юны и задорны и отсутствие диалогов не мешало доводить себя до дикого хохота. И даже Валентин, и тот не злил, а умилял, как умиляла Айрис, его колючий ёж. Ричард брал от новой юности всё, написалав ночью на стене «Гимн Свиньям» от лица знаменитого графа Медузы. «Хрю-хрю, да славься, свинья! Хрю-хрю, да радуй братию! С рассветом встанешь— Салом жирным станешь!» Кто-то с утра ловко вплёл в буквы свиной хвостик. Ричард, стоя перед своим шедевром, как можно крепче сжал губы, они так и наровили сдать Окделла с потрохами. Шулером стать ему было, увы, не дано. Камни под ногами шептали свою вечную брань: «Предатель… клятвопреступник…» — но сегодня их голос звучал почти весело, словно сам Лаик ухмылялся. Капитан Арамона явился позже, серый от ярости. Унары вытянулись по стойке, каждый с лицом невинного младенца. Даже Колиньяр, едва сдерживая смешок, весь зал носом напевал: — Хрю-хрю, да славься, свинья… Тогда, ещё в прошлом, Ричарду и в голову не пришло бы присоединяется к «благородному» мстителю. Он ведь был переполнен честью до того, что она лезла из всех щелей. Порой глядя на себя в зеркало хотелось дать оплевухи этому юному лицу. Это нежное лицо можно было назвать «очаровательным», если бы не глаза. Ричард не смотрел себе в глаза и другим не давал. Жирными кляксами грязь и похоть заполнили его душу, или по крайней мере, её остатки. Ночи тянулись, как бесконечной шёлковой лентой. Ричард лежал без сна, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В каждом шорохе, в каждом потрескивании стен слышалось имя его эра. Лаик будто жил собственной жизнью: камни поскрипывали, гулко отзывались на шаги, шептали обвинения — и всё же будто подзадоривали. Днём он держался безукоризненно: хихикал с Арно и планировал кутеж на следующих выходных. Но стоило остаться одному, внутри поднималась горячая волна — не страсть даже, а жажда доказать, что клятва сильнее самого сердца. Что он способен стоять рядом с тем, кого зовёт своим роком. Унары смеялись, сочиняли новые куплеты «Гимна Свиньям», и даже камни, казалось, подхватывали хриплое «хрю-хрю». А он всё равно слышал другое: далёкий отголосок грядущего боя, дыхание человека, перед которым уже однажды преклонил колено. Ричард избегал людей. Но люди настигали его. И Арно задорно гогочущий с Валентином и Паоло был до смешного удивителен. Мир вокруг Окделла шёл какой-то иной дорогой. Отношения и дружба которых не было в предыдущей жизни, теперь грели Ричарда. Жизнь пошла иным путем. И явственно это ощущалось в день последнего занятия по фехтованию, когда Колиньяр шпагой рассёк Ричарду руку. Той же ночью Ричард осознал, что крыса, укусившая его в прошлый раз сидит у его кровати, глядя фиолетовыми глазками, как закатная тварь. Окделл тяжело, но как можно быстрее перевернулся на живот и сжал крысу в ладони, до хруста и писка. Горячка поднялась в ту же ночь, рука которую ранил Эстебан загноилась, но Ричард был только рад этому. Он прижал дурно пахнущую руку к своим губам и счастливо захохотал. Эр Рокэ будет о нём заботится. И вот Ричард идёт к своему фатуму. Первый среди унаров он до последнего стоит на коленях, молясь, чтобы Рокэ заметил его, принял его, захотел. От жара из-за воспаленной раны Окделла штормит, и он едва не вспахивает носом каменную кладку площади фабиана. «Ричард…» Он очнулся уже в карете, где Рокэ придирчиво осматривал фиолетово — красную с желтизной руку своего оруженосца. Ему явно не нравилось состояние руки подопечного. — Очаровательно, молодой человек, просто восхитительно. — Голос его был ровным и свозил сарказмом, — Да, Вы, никак, решили наградить меня одноруким оруженосцем. Рокэ откинулся на спинку сиденья кареты, не отрывая взгляда от распухшей кисти. — Сколько дней Вы так ходите? — Два, — выдавил Ричард, чувствуя, как по спине бегут мурашки от томного усталого голоса. С людьми которым не доверял Рокэ говорил всегда на придыхании будто постоянно флиртуя. Окидывал собеседника высокомерный взглядом и приподнимая бровь, как если бы его остановили посреди чего-то очень увлекательного. — Уж постарайтесь не умереть, юноша. Ещё не хватало повесить на шею второго святого Окделла… Ричарда буквально потащили до кабинета Рокэ, который по пути продолжал отдавать указания. Алва толкнул дверь плечом, и та с глухим стуком ударилась о стену. Внутри пахло воском и железом и специями. На массивном столе — ни бумаги, ни лишней пылинки. — Садитесь, — бросил он, указывая на диван у камина. — Не вздумайте терять сознания. Ричард сел, чувствуя, как пульс в распухшей руке отдаётся в висках. Рокэ поставил на стол кувшин воды и свёрток чистых бинтов. И начал перебирать какие-то склянки. Окделл знал, что должно произойти и от этого ему становилось ещё приятнее. Он откинулся в диване, свёл дрожащие ноги как мог прикрыл лицо, скрывая развращенные и дикие глаза. Бесцеремоно дернув Ричарда за подбородок, в рот влили что-то очень горькое, от чего по телу разлилось тепло. — Держите руку выше сердца, — сухо произнёс он. — Я вызову лекаря, но сперва… — Он наклонился, рассматривая гнойную полоску на запястье. — Вы любите испытывать судьбу, герцог. Или проверяете моё терпение? Ричард никогда не признается, что сердобольные братья Катершвайц дали ему мазь, но он её проигнорировал. Чтобы Рокэ дольше возился с его рукой. Рокэ взглянул на него, и в этом взгляде не было ни жалости, ни гнева — только холодный расчёт. Медленно поднося лезвие к распухшей коже он сказал: — Кричите, если нужно… Ричард поднял глаза и упрямо засопел. — Я не стану. Кинжал коснулся руки. Жгучая боль прошла по венам, и Ричард выгнулся в кресле, здоровой рукой цепляясь за подлокотник. Рокэ прищурился, едва заметно качнул головой в насмешке. Он работал быстро и точно. Капли гноя смешивались с тёмной кровью, и Ричард чувствовал каждое движение — холод стали, тепло пальцев, сухой запах целебных трав. В кабинете было так тихо, что слышно, как потрескивает свеча. — Вы будете служить убийце своего отца и это не подразумевает… — наконец произнёс Рокэ, перевязывая руку. — геройств. Надеюсь что Вы поняли… Ричард кивнул. Слова не шли. Вместо них — лишь тяжёлый, ровный стук сердца и отчётливое осознание: он готов был ещё больше изранится. — Завтра к вам зайдёт лекарь.