Fear

Темноту ночи разбавляли бесконечные фонари и мигающие разноцветным вывески магазинов, торговых центров и баннеров с рекламой чего-то, что, кажется, ни одному человеку на этой планете совершенно не нужно. Если посмотреть наверх — ничего, кроме иссиней черноты не увидишь, однако Лу Гуан знал: там что-то есть, кто-то, кто очень любит издеваться над людьми, над ним в частности, злорадно хихикая, когда далеко не десятая попытка изменить прошлое с треском проваливается, оставляя на нежных пальцах уродливые занозы, причиняющие боль, ведь залезли чересчур глубоко под кожу, настолько, что ни одной иглой не поддеть и не вытащить, а когда льешь на них неразбавленный спирт — жжет так, будто эти занозы раскалены добела. Занозы чешутся так сильно, будто по оголенным ребрам водят самым мягким пером, и вроде хочется вырваться, но ты связан по рукам и ногам, и остается только бесполезно извиваться, хоть так стараясь уйти от навязчивых прикосновений. Их руки — меньше, чем в пяти сантиметрах друг от друга, протяни мизинец, дотянись, коснись, и навязчивый зуд точно пройдет, но Лу Гуан лишь со злостью сжимает кулаки, убирая ближайшую к Чэн Сяоши руку в карман джинс, отводя от него взгляд, который был прикован к нему последнюю минуту, куда-то в даль. А в голове один лишь Чэн Сяоши, Чэн Сяоши, Чэн Сяоши, чьи глаза светятся от радости, когда он видит что-то интересное на открытом прилавке какого-то магазина, продавец которого завлекает его всеми возможными способами, чтобы продать какую-то приглянувшуюся ему безделушку, которая ему точно не нужна, но в моменте кажется самой необходимой в мире. Когда они подходят к ларьку с засахаренными фигурками, у Чэна Сяоши срывает крышу, и он уже готов отдать последние деньги за сахарных кота и собачку для них обоих, но Лу Гуан мгновенно отодвигает его руку с протянутыми юанями и платит сам, мимолетно, почти незаметно, улыбаясь. Зуд от заноз в фантомно окровавленных пальцах на жалкое мгновение проходит, оставляя после себя лишь приятное покалывание. Смотреть на лицо Чэн Сяоши, которое, кажется, вполне способно изобразить до десяти эмоций одновременно, доставляет Лу Гуану особенный вид удовольствия, особенно последствия, когда Сяоши на мгновение обнимает его, заставляя навязчивый зуд снова отступить. Однако он отстраняется через секунду и забирает у Лу Гуана сахарного кота, касаясь его сладкого ушка кончиком языка, пробуя на вкус, удовлетворенно мыча, а после безжалостно откусывая его. Сахар искрится на его губах, отражая множественный искуственный свет вокруг и выглядит, как далекие-далекие звездочки, там, наверху. Сам же Лу Гуан глубоко уверен, что Чэн Сяоши один из инопланетян, но не тех, страшных, зеленых, а тех, которые поражают своей красотой и чистотой души всех, кто их встретит. Лу Гуан клянется, что посмотрев на такого однажды — не сможешь отвести взгляд уже никогда, даже если очень постараешься. Он — живое тому подтверждение. С протянутой руки там, на баскетбольной площадке, он был обречен. Это одновременно самое лучшее и самое ужасное, сковывающее страхом, чувство, не позволяющее спокойно вдохнуть такой необходимый воздух, наполнить им легкие, потому что Чэн Сяоши — открытый космос, там нет кислорода, а Лу Гуан настолько далеко улетел по направлению к новым галактикам, что вот-вот задохнется, но, честно, это будет самой желанной его смертью. Лу Гуан снова подавил улыбку, но был уверен, что Чэн Сяоши заметил, как секунду назад задрожали его губы. Двигаясь дальше, он рассматривал свою сахарную собачку, серьезно раздумывая, откусить ей хвост или сохранить до лучших времен, примерно на несколько лет. Все произошло быстро. В них врезалась компания, разделяя их по разным сторонам дороги, а когда Лу Гуан вновь смог видеть Чэн Сяоши, не загороженного как минимум пятью подростками, страх поселился будто в самом его горле: на его белоснежной футболке растекалось красное пятно. Страх заполнил все мысли Лу Гуана, нервы были натянуты до предела: один неверный вдох и они с расстроенным звоном, как у плохо настроенной гитары, порвутся на миллионы тонких нитей. Это был тринадцатый таймлайн, но еще ведь слишком рано! Это должно произойти только через месяц! У него же было время все исправить! Было же…? Неужели что-то настолько сильно поменяло ход времени в этом таймлайне, что Вэйн добрался до них уже сейчас?! Но что? Все же… было как и в предыдущие разы, разве что… дурацкие сахарные фигурки… Раньше они просто проходили мимо. Лу Гуан так сильно сжал шпажку, что она переломилась надвое, неприятно покалывая руку острым концом деревяшки. На негнущихся от страха ногах, с глазами, перед которыми стояли только бесконечно сменяющиеся изображения из двенадцати предыдущих таймлайнов, где Сяоши умирал на его руках, которые были перемазаны чужой, постепенно холодеющей кровью, постоянно вытекающей и пулевого ранения между ребер, так близко к сердцу, как он панически звонил в скорую, каждый раз практически крича на администраторшу. Но каждый раз они приезжали слишком поздно. Двенадцать жизней Чэн Сяоши не доживал до старости. Двенадцать таймлайнов до нее не доживал и Лу Гуан. На глаза навернулись слезы и он покачнулся, едва не упав, но упрямо продолжая идти к нему, пытаясь разглядеть выражение его лица, которое было опущено вниз, а взгляд направлен куда-то под ноги. Руки тряслись, как у заядлого алкоголика, неспособные более удерживать несчастную шпажку со сладостью, роняя ее на грязный асфальт. Не видя ничего перед собой, кроме красного пятна на чужой футболке, Лу Гуан еле-еле подошел к Чэн Сяоши, хватаясь ледяными пальцами за подол одежды, судорожно сжимая тонкую ткань и пытаясь поднять ее, но тремор и животное чувство отчаяния захватило его полностью, что он только и мог, что по миллиметру поднимать футболку наверх, будто самую тяжелую гирю, чтобы посмотреть, увидеть, что это снова конец. Под футболкой, когда он, все же, спустя какое-то время, приподнял ее на уровень ребер, ничего не было, кроме блеклого смазанного красного пятна. Ни раны, ни ссадины — ничего. Чистая, целая кожа, до которой, Лу Гуан, не выдаржав, дотронулся самыми кончиками пальцев, почти неощутимо проводя по ней по кругу, прямо на том месте, где в прошлых жизнях Сяоши была смертельная рана, и где в этой — след от какого-то красного напитка, который при этом слегка сладко пах вишней. Лу Гуан не выдержал: рухнул на колени прямо там, где стоял, чувствуя кожей ног под джинсами что-то острое, крошащееся. Догадался не сразу, только когда напряг все органы чувств, которые сейчас находились в раздрае: чертов сахарный котенок. Так вот на что смотрел Сяоши, который сейчас сидел на корточках перед ним, схватив его руки и большими пальцами растирая чужие ладони, придвинувшись так близко, что их колени соприкосались, а сам он шептал что-то глупое и утешающее, будто это могло помочь. Могло, однако Лу Гуан не слышал ни слова из-за слишком громкого шума центра города, постоянно мелькающих сбоку прохожих и чересчур ярких огней. В ушах звенит, в глазах рябит, руки все еще трясутся. Ему кажется, что они в крови. Крови Чэн Сяоши. Снова. Из раза в раз. Появляется удушающее ощущение, что сейчас он снова упадет замертво и он снова увидит его тускнеющие с каждой новой секундой космические глаза, в которых уже не будет света взрыва Сверхновой. Один пустой далекий космос в котором нет ничего. Лу Гуан беспорядочно двигает глазами вниз-вверх, ища на теле Чэн Сяоши хоть что-то напоминающее адские мучения от боли, но видит только искреннее беспокойство в глазах, сведенные у переносицы брови и поджатые губы. Чужие руки мягко отпустили его ладони, поднимаясь к голове, нежно, будто перышком касаясь одежды, плеч, чуть выше — шеи, еще выше — линии челюсти, под конец ложась на уши, закрывая их, тем самым перекрывая этот мешающий безумный шум. Придвинулся совсем близко, почти касаясь носа Лу Гуана своим, секундой спустя соединяя их лбы, взглядом отслеживая каждое движение чужих, но таких родных серебристых зрачков. Какое-то время они все еще беспокойно мечутся по всему лицу Чэн Сяоши, а после замирают, добровольно приковываясь к его глазам, в которых все еще — вселенная, даже не одна. Живая. Кажется, он что-то говорит. Опуская взгляд на губы, на которые столько раз запрещал себе смотреть, но в этот раз, будто дорвался, жадно считывает каждое микродвижение: — Я здесь. С тобой. Дыши, — шепчет Сяоши, сильнее, но совершенно не болезненно, прижимая руки к ушам все еще дрожащего Лу Гуана. Удостоверившись, поняв по взгляду, что он понял, Чэн Сяоши продолжил. — Давай со мной. Вдох, — он медленно вдохнул, отсчитал три секунды, а потом, все так же одними губами сказал, — Выдох. Молодец. Давай еще раз. Лу Гуан повторял за ним, не в силах оторвать взгляд от чужих губ. Он прекрасно понимал, что хотел сказать ему Сяоши на каком-то ментальном уровне, однако вид его губ, слегка покусаных, но персиковых, ни капельки не побледневших, разве только чуть-чуть, но либо это игра света на ночной улице, либо от волнения, главное — живых. Каждое их движение клеймило сердце Лу Гуана раскаленным «безнадежно влюблен». Он не против. Он пожертвует все свое тело, если понадобится. Все еще не до конце понимая, что он делает, захваченный остатками панической атаки, он протянул руки немного вверх, поднимая их с чужих колен и впутывая пальцы в волосы Чэн Сяоши. Занозы из пальцев будто разом выпали, словно их и не было, их заняло чересчур приятное ощущение самых мягких волос в мире, не то чтобы Лу Гуан трогал много чужих волос, но он уверен, что его волосы самые мягкие, будто шелк. — Как ты себя чувствуешь? — Снова прошептал Сяоши, большими пальцами поглаживая его бледные скулы. Лу Гуан не ответил, гипнотизируя взглядом его губы, а потом, даже не думая о последствиях, которые могут произойти в этом таймлайне после его действий, немного неуклюже, медленно, потянул Сяоши на себя. Их губы разделяла всего пара сантиметров, но его встретила преграда из чужой руки, вставшей на пути, перекрывая путь дальше. — Лу Гуан, не нужно, это истерика, пойдем домой и я обещаю, мы поговорим об этом завтра, — прошептал Сяоши. Странно, но его голос теперь, даже на фоне всей этой городской суеты казался самым четким, будто отдавался в самой его голове, как когда Сяоши погружался в фотографию, и голос Лу Гуана звучал внутри него. Только наоборот. Однако он был прав. Сейчас Лу Гуан не отдает себе отчет за свои действия. Он медленно кивнул. — Но… закрой глаза на секунду? Лу Гуан послушно медленно прикрыл глаза. Перед глазами не стояли картинки умирающего Сяоши только потому, что одна рука, лежащая на его правом ухе, все еще была по-живому теплая. Вторая легла на его шею, большим пальцем касаясь подбородка и двигая голову чуть влево. А потом его щеки коснулось что-то теплое, слегка влажное и очень мягкое. «Губы,» — догадался Лу Гуан. Но от этого не легче. Точнее, может быть, теперь проблем вообще не существует. А может, они преумножились в сто раз, потому что этот поцелуй он будет вспоминать каждый день, каждый час, и будет так же предательски покрываться румянцем, как и сейчас. — Открывай, — прошептал ему прямо на ухо Чэн Сяоши. Но когда Лу Гуан открыл глаза, чужое лицо было непозволительно, по меркам самого Лу Гуана далеко. — Пойдем домой? — Пойдем, — смотря на него, как на небожителя, едва шевеля губами, прошептал Лу Гуан, хватаясь за протянутую руку.

***

Голова раскалывалась. Из-за нервов Лу Гуан не особо четко помнил, как дошел домой, однако, будто на физическом уровне повторно ощущал, как рука Чэн Сяоши придерживала его за талию, когда они добирались до фотоателье, как он осторожно помогал ему подняться по лестнице, будто пьяному и как осторожно укладывал на свою, нижнюю, кровать, сам же забираясь наверх. Паническая атака давно прошла, оставляя после себя мерзкий осадок ввиде непрошеных картинок с кровью, когда Лу Гуан закрывал глаза на задней стороне век которых эту сцену будто отпечатали цветным алым штампом. А так, в целом, все было как обычно. За исключением, опять же, головной боли, которую раздражал свет чересчур яркого солнца из-за неплотно задернутых штор на окне, которое совершенно не сочеталось с его настроением. В комнате, кроме него, никого не было, так что, позволив себе тихое, едва слышное ругательство, он поднялся с кровати, аккуратно застилая ее. Умываясь, на него, будто волной цунами, обрушились остатки воспоминаний во время его выхода из строя. Возможно, эти прикосновения Чэн Сяоши к нему он запрет в самую маленькую коробочку и поместит в самое центральное место в его сердце. Потому что такие дорогие вещи должны храниться только там. Там, где никто и не подумает искать то, что дороже любых бриллиантов. — Черт… — Когда Лу Гуан вспомнил, что чуть не поцеловал Сяоши в момент истерики, он очень захотел разбить себе голову о плитку на стене в ванной. Однако то, что он пообещал поговорить с ним об этом заставило его отложить самоубийство на потом и, выходя из ванной и пару раз для уверенности глубоко вдохнув и выдохнув, двинулся вниз по лестнице, направляясь к кухне, на которой гремели тарелки и доносилось приглушенное напевание какой-то незнакомой Лу Гуану мелодии. Он застыл на последней ступеньке, вслушиваясь в неразборчивые слова и красивый голос, который был слышен почти из-за угла. — Долго ты там еще стоять будешь? Завтрак стынет. Вдохнув для храбрости в последний, третий раз, Лу Гуан преодолел последнюю ступеньку и прошел на кухню, садясь на барный стул возле островка, сверля глазами омлет. Очень даже симпатично выглядящий, учитывая навыки готовки друга. Вокруг, на удивление, было прибрано, в отличие от предыдущих разов, когда Сяоши, в попытке приготовить очередное кулинарное произведение искусства, оставлял после себя бардак, который они потом вместе разгребали. Кусок в горло не лез. Лу Гуан слишком зациклился на вчерашней ночи и не был способен думать ни о чем другом, как об их неудавшимся поцелуе и о мягких губах Сяоши на своей щеке. На щеках снова появился бледный, но предательский румянец, по которому, при желании, можно было считать все его мысли. — Лу Гуан? Не голоден, что ли? — Сяоши точно издевался, это было понятно по различимой смешинке в его голосе. А Лу Гуан, как дурак, велся, послушно отламывая вилкой кусочек омлета, отправляя его себе в рот. Вкуса Лу Гуан не почувствовал, но ради приличия промычал что-то похожее на «вкусно», продолжая сверлить пустым взглядом тарелку, параллельно крутя в тонких пальцах вилку от нервов. Почему-то казалось, что это конец. Сяоши его выгонит и Лу Гуан больше никогда не увидит его космические глаза и заразительную улыбку. Но Сяоши лишь тяжело вздохнул где-то там, за спиной Лу Гуана и подошел ближе, укладывая ладонь на его светлые, как лист бумаги, волосы, слегка растрепывая, другой же рукой прокручивая стул вправо, чтобы оказаться лицом к лицу с Лу Гуаном. Его незаконно красивые губы растянулись в слегка издевательской, но теплой, доброй улыбке, а пальцы все продолжали перебирать белые волосы, массируя подушечками кожу головы, вынуждая немного сбросить напряжение и отдать поводок контроля в его руки, хоть на минуту, на миг, позволить Чэн Сяоши о нем позаботиться. И он отдает, послушно вкладывая кожаную шлейку на другом конце которой — все естество Лу Гуана, в чужую протянутую ладонь. «Черт с ним. Будь, что будет» — мелькает шальная мысль в светлой голове, когда взгляд Лу Гуана снова, как вчера, мечется между чужими губами и глазами, в которых теперь видна не только вселенная, но и тепло нагретого на солнце металла глаз. — Закрой глаза, — одними губами прошептал Чэн Сяоши, придвигаясь ближе, пока между их лицами не останутся жалкие сантиметры, а дыхание не станет одним на двоих. Серые глаза послушно закрываются, а через пару секунд он чувствует мягкое прикосновение к своим губам. Такое же, как ночью к его щеке. Лу Гуан в неверии приокрывает рот, в немом удивлении, а Чэн Сяоши этим только пользуется, захватывая в плен его нижнюю губу, слегка, совсем не больно, но будто оказывая отрезвляющий эффект, оттягивая ее, а потом мимолетно проводя по ней самым кончиком языка. У Лу Гуана нет выбора. И даже если бы он был, он бы не выбрал ничего, кроме «ответить» он мечтал об этом тихо, не позволяя себе даже одну шальную мысль о вкусе губ лучшего друга, об их мягкости. Но если ты не позволяешь себе об этом думать, не значит, что этого нет, поэтому он отчаянно вплел пальцы в чужие волосы и инициативно ответил, слегка хмуря брови от переполняющих его мозг эмоций. Возможно, он слишком сильно сжал его волосы, возможно ему было неприятно, что он его укусил, но, бросив практически неискренние извинения в губы Чэн Сяоши и слегка ослабив хватку на темных прядях, он снова, будто не мог более ни секунды прожить без этих губ, притянул лицо Сяоши обратно к себе, снова целуя, сминая его губы между своих, покусывая, каждый раз кожей чувствуя мелкие подергивания тела напротив от легкой неожиданности. Он был, как человек, который не спал сто лет, и вдруг у него выдалась возможность провалиться в сон на час. И, поверьте, он эту возможность не упустит. Это казалось сном, потому что происходить в настоящем такого точно не может, и Лу Гуан уж было начал думать, что это его очередной мокрый сон, но Чэн Сяоши будто прочитал его мысли, сильно дергая за прядку на его затылке, будто говоря: «не сон». Когда воздуха стало критически не хватать и легкие начали заходиться в болезненном спазме, потому что в такой момент никто и не подумал дышать носом, они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Лу Гуан не решался открыть глаза, лишь бы не увидеть перед собой перекладины кровати сверху, на себе — одеяло и ночную рубашку, и прожить это утро заново, но совершенно по-другому, без этого прекрасного, совершенно потрясающего момента, но, ощутив нежное поглаживание на своей щеке, он приоткрыл глаза, по-началу расфокусированно считая звезды-отблески дневного света в глазах напротив. — Ты в порядке? Ну, после вчерашнего? — тихо сказал Сяоши, не переставая поглаживать щеку Лу Гуана. — В полном, я просто… Я потом тебе расскажу, обещаю. Это долгая история, — при всем желании, он не мог рассказать Чэн Сяоши сейчас о двенадцати таймлайнах, в которых он умирал и тринадцатом, в котором они сейчас и он жив, надеется, что так и останется. Если расскажет — что-то неотвратимо поменяется и никто не знает, к чему это приведет. Поэтому он расскажет после тринадцатого сентября, заведомо сделав фотографию. — Хорошо, — Сяоши тепло улыбнулся и в последний раз клюнул поцелуем в губы Лу Гуана, отстраняясь буквально на пару сантиметров, однако и это расстояние сейчас казалось Лу Гуану непреодолимым обрывом. — Ты мне нравишься, кстати, — отдышавшись, будто между прочим, прохихикал он, второй рукой, которая все еще находилась на чужой голове перебирая белоснежные пряди будто со вселенской нежностью, пытаясь передать действиями то, что не мог выразить словами, потому что таких слов попросту не существовало во всем мире. — Неужели? — саркастично ухмыльнулся Лу Гуан, смотря на Чэн Сяоши так, будто если бы он умер сто, двести, и больше раз, он бы неустанно возвращался в прошлое, лишь бы предотвратить это, не смотря ни на что нашел бы способ спасти его, уберечь свое личное Солнце с космическими глазами. — Я тебя люблю. Сяоши улыбнулся так, будто ему бесплатно приготовили тарелку самой вкусной в мире лапши, дали рецепт, и позволили приходить за ней хоть каждый день на протяжении всей жизни все еще бесплатно. Солнце к чертовой матери взорвалось, потому что появился тот, кто плюнул на него и с гордостью занял почетное место. Лу Гуан почти ослеп. А потом пришлось снова прикрыть глаза, потому что Сяоши накинулся на него, осыпая его лицо поцелуями куда придется, пару раз даже зарядил в глаз и Лу Гуан не совсем уверен, что он случайно. Но это неважно, сейчас он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, охотно подставляясь под поцелуи и даже не пытаясь прятать яркий румянец на щеках и широкую улыбку.