Солнце на дне колодца

— Э, спрашиваете о бессмертном господине Чу? Он сказал, что у него разболелась голова, и ушёл отдохнуть к себе в дом, — сказал деревенский староста. — Когда он уходил, я заметил, что у него щёки раскраснелись. Может, лихорадит его? Услышав это, встревоженный Мо Жань тут же бросил помогать упаковывать готовые няньгао и уже через несколько минут был в маленьком дворике, разделявшем их дома. Толкнув дверь, Мо Жань увидел, что на кровати никого нет, и ещё больше разволновался. Услышав плеск воды из кухни, он не задумываясь откинул разделяющий комнаты занавес и ворвался внутрь. И сразу же увидел совершенно голого Чу Ваньнина, который поливал себя водой из деревянной бадьи, стоя босиком на глиняном полу хижины. Этот достопочтенный только вернул себе полноценное тело, а Чу Ваньнин уже пытается его с ума свести! Одним прыжком Тасянь-цзюнь оказался рядом с ним. — Чего ты тут устроил? Всё тело Чу Ваньнина напряглось. Тасянь-цзюнь увидел каждую жилку, натянувшуюся под кожей, как бывало, когда тот готовился к неминуемому вторжению — или к неминуемой разрядке. Мурашки, появившиеся от холодной воды, усиливали иллюзию, что тот уже погрузился в пучину удовольствия. Оставалось лишь разделить блаженство с ним. Разве не за своей наложницей вернулся император? — Мо цзунши! Куда вы убежали? — послышался голос одной из деревенских уродин совсем близко. — Проваливай! — рыкнул Тасянь-цзюнь. Она замерла, не успев войти в комнату. Счастливица. Тасянь-цзюнь не хотел первым же делом убивать кого-то на глазах Ваньнина, но если бы она посмела осквернить того своим взглядом… — Наставник Чу в бреду сорвал с себя всю одежду. Лучше не входи, я о нём позабочусь, — Тасянь-цзюнь смягчил свой тон. Последние годы он заново наловчился притворяться. Хуа Бинань и не заподозрил, что марионетка планировала сбежать. Ну, может, его всё устроит. Мо цзунши должно быть проще управлять. У него нет ни опыта Тасянь-цзюня, ни хитроумия, ни гордости. Девка пробормотала что-то и унесла наконец свой тощий зад куда подальше. — В бреду?! — выплюнул Чу Ваньнин, глядя на Тасянь-цзюня пылающими от ярости глазами. Твой муж преодолевает границу времени и пространства, чтобы вернуться к тебе, а ты встречаешь его злобой и недовольством? Давненько тебя не наказывали, Чу-фэй. Мо цзунши на задних лапках перед тобой ходил? Ничего, Тасянь-цзюнь напомнит, как надлежит обращаться с императором. Приветствовать его обнажённым — неплохое начало, но не посреди осени же! — Конечно, в бреду. Или ты забыл, какое слабое у тебя здоровье? К чему эти обливания? — его пальцы сомкнулись на запястье Чу Ваньнина. — Ты пытаешься опять меня покинуть? Даже обрушившийся на голову горный водопад не заставил бы Чу Ваньнина похолодеть так, как заставили эти слова. Разумеется, его смерть оставила неизгладимый след в чувствительной душе Мо Жаня. Его рано осиротевший ученик боялся вновь лишиться близкого человека, а сам Чу Ваньнин в это время предавался порочным фантазиям! Даже сейчас его мысли то и дело возвращались к хватке у себя на запястье, рисуя картины того, как Мо Жань заламывает ему руки за спину и, удерживая их одной ладонью, использует свою расцветшую физическую силу, чтобы овладеть Чу Ваньнином. Мерзость! — Я не умру от такой мелочи, — пробормотал Чу Ваньнин. Слова застревали в горле, а лицо горело, но от стыда или от обуявшей похоти — он и сам не знал. — Не умрёшь, так заболеешь, — негодовал Мо Жань. — Уже весь дрожишь. Наивный. Чу Ваньнин дрожал не от холода — от жара. Он горел, как сорвавшаяся с небес звезда, которая испарится прежде, чем коснётся земли. Он боялся смотреть на Мо Жаня: вдруг и впрямь займётся пламенем? Но глаз оторвать не мог. Мо Жань был одет, но предательская память как проклятье наложила, и под взглядом Чу Ваньнина рубашка растворялась, являя мощное смуглое тело. — Тогда перестань сжимать меня, — «Перестань сжимать меня. Или хочешь, чтобы я всю ночь провёл в тебе?» — повторил в его голове Мо Жань из сна. — И… потри мне спину, раз уж пришёл! Для Мо Жаня уход за ним — лишь обязанность младшего к старшему. Если Чу Ваньнин прочувствует его равнодушие, это выбьет все омерзительные мысли из головы. Он всучил Мо Жаню тряпку, которую до сих пор сжимал в руке, и отвернулся. Тасянь-цзюнь неверяще уставился ему в спину. Чу Ваньнин вот так бесстыдно звал его?! Ха, выходит, Мо цзунши только прикидывался невинным, а сам давным-давно развратничал с чужой наложницей. — О, я вымою тебя как следует, — пообещал Тасянь-цзюнь. Лопатки Чу Ваньнина вздрогнули. Должно быть, услышал что-то в голосе. Сказать ничего не успел: Тасянь-цзюнь прижал его к себе, крепко обхватывая изящную талию. — Осторожнее, учитель. Можешь поскользнуться. — Мо Жань! — Ой, какой я глупый. Вся одежда теперь мокрая. Придётся мне тоже раздеться. Однако кольца рук не разжал. От Ваньнина приятно пахло мылом. Такие чистые запахи Тасянь-цзюнь давно не вдыхал. Долгие годы его ноздри наполняли дым да гарь, даже если он зарывался лицом в яблоневые цветы. Никого материального в своих объятиях он тоже не сжимал. Только тревожащие, злые видения. Но этот Ваньнин был реален. Прижавшись к нему, Тасянь-цзюнь чувствовал его сбивающееся дыхание, торопливое сердцебиение и неожиданно мерное течение энергии в меридианах. Чувствовал гладкую кожу, по которой так легко было скользить капелькам воды — и капелькам слюны, когда губы Тасянь-цзюня заклеймят её. Чувствовал неунимающуюся дрожь и источаемый холод. С последним следовало разобраться. — Оботру везде, где учителю тяжело дотянуться, — Тасянь-цзюнь провёл пальцем по впадинке между лопаток и шевельнул бёдрами, упираясь членом в ложбинку между ягодицами. — Мо Жань! Я — твой учитель. — Именно так я тебя и назвал, — изобразил наивность Тасянь-цзюнь, наклоняясь к его уху. Он не шептал, но говорил приглушённым рокочущим тоном. Ваньнин застыл в его объятиях. — Отлично. Стой спокойно. Сейчас я тебя согрею. Мо Жань принялся тереть быстро и жёстко, заставляя всё тело Чу Ваньнина ритмично вздрагивать. Кожу не драло, но пощипывало. Или Ваньнин не мог разобраться в своих ощущениях? Ему уже было жарко настолько, что, казалось, вся вода должна была испариться с его кожи и окружить их клубами пара, скрыть друг от друга. Как будто в этом был бы толк. Даже отвернувшись, Чу Ваньнин ощущал возбуждение Мо Жаня. Ему не надо было видеть, чтобы понимать, что этот большой, напряжённый, багровеющий, как в его снах, орган жаждет вонзиться в его тело. Столь легко было поддаться искушению. Ничего и делать не нужно — Мо Жань сам воплотит их обоюдное желание. Обоюдное ли? Мо Жань был возбуждён, но что если это — невольный отклик на вид обнажённого тела? Мо Жань отличался сластолюбием. Все утверждали, что в последние годы он поборол этот недостаток, но врождённый темперамент трудно изменить. Что если он сдерживался? Тогда это звериная часть его натуры требовала получить удовольствие — неважно с кем. Разумеется, он бы не решился осквернить своего учителя… Если бы не заметил желания Чу Ваньнина и не боялся, что его опять оставят. Да, конечно. Мо Жань бы не выбрал Чу Ваньнина сам, но был готов на всё, чтобы удержать наставника, уже покинувшего его однажды. — Мо Жань. Я никуда не уйду. Учитель будет рядом столько, сколько нужно. Вдруг шеи Чу Ваньнина коснулось что-то нежное. Мо Жань поцеловал его, словно пташка коснулась трепещущим крылом. Так целуют новорождённых или почтенных старцев — не любовников. Чу Ваньнину казалось, что его золотое ядро проткнули иглой, и вся ци вот-вот утечёт прочь, но всё же он сказал: — Поэтому… тебе необязательно это делать. Твой учитель в бреду утратил рассудок. Позволь мне сохранить достоинство и забудь… — Чу Ваньнин вскрикнул. Мо Жань вонзил в него зубы, как одичавший пёс — в украденное мясо. — Я сохраню, — его рука бесцеремонно накрыла стержень Чу Ваньнина. — А ты сохрани моё. Я тебе даже подскажу местечко для хранения, — он бесцеремонно оттянул ягодицу Ваньнина, и тот почувствовал, как грубоватая ткань штанов коснулась самого входа. От унижения внутри у него всё скрутило так, что боль от укуса уже не ощущалась. А Мо Жань продолжал зло: — Засуну поглубже, тогда всё будет в полном порядке. И с моим достоинством, и с учительским. Он слегка отодвинулся, и зашуршала ткань. Чу Ваньнин невольно выгнул поясницу. Совсем немного, но он услышал смешок Мо Жаня. Тот заметил. Губы больше не могли выговорить «нет». — Нравится? — Мо Жань вновь потёрся о его ягодицы. Теперь Чу Ваньнин чувствовал горячую кожу и даже вроде бы вздувшуюся вену. А ещё — внезапно плеснувшую на поясницу тёплую жидкость. Мо Жань втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Это… твоя вина, — пробормотал он сконфуженно. Нет, серьёзно, где это видано, чтобы известный свой выносливостью император мира совершенствующихся спустил, не успев даже вставить? Спасибо, хоть не в штаны, потому что отстирывать следы позора… Он отвык от живого тела, только и всего. В мёртвом все чувства притупились. У него и встать-то не мог! А Мо цзунши, небось, бежал искушений плоти, или как-то так, и даже не дрочил. Неудивительно, что Тасянь-цзюнь, как девственник, кончил раньше времени. Ну а Ваньнин, понятно, виноват был больше всех со своими играми в «горячо-холодно». — Ты оставил меня на столько лет, — принялся перечислять Тасянь-цзюнь, — и даже в сны являлся, лишь чтобы умереть у меня на руках. Я сходил с ума от одиночества, писал письма и не получал ответа. Я жил одним ожиданием нашей встречи. Что я ел, что пил, что читал, что говорил, что слышал, с кем встречался, кого сражал — ничего не оставляло следа на моём сердце. Оно замерло, а забилось, только когда я увидел тебя. А ты… сначала соблазнил меня — а теперь велишь забыть? Если тебе не нравятся мои прикосновения, отчего же ты не оттолкнул меня? Я уже не держу тебя. Или ты пытаешься раздразнить меня? Любишь погрубее? Чу Ваньнин опустил голову, но кончики его ушей горели, как ягоды боярышника. Как Тасянь-цзюнь мог «забыть», когда каждая часть его тела оставалась в точности такой же соблазнительной, как в воспоминаниях? — Прости меня, — сказал вдруг Ваньнин печально. Разбито. Почти повержено. — Твой учитель… я трус. — Чего ты боишься, когда я уже здесь? Ваньнин вскинул голову. Его взгляд лучился таким теплом, что Тасянь-цзюнь поверил: этот Чу Ваньнин любит его всецело. В словах с двойным смыслом он увидел только тот, который обещал ему защиту. Как и планировал Тасянь-цзюнь, разумеется. Он пришёл сюда, чтобы воспользоваться доверием, которое завоевал для него тряпка Мо цзунши. Небось, услышав «Потри спину», тот бы сделал ровно это, благочестиво отвернув голову, чтобы не любоваться тем, как капли воды скользят по сахарно-белой спине, очерчивая дорожки, которые можно повторить языком. При этом всё равно бы трясся и сглатывал от каждого своего движения, потому что Чу Ваньнин был таков, что мимолётного взгляда было достаточно, чтобы это совершенство навеки отпечаталось в памяти. А Мо Жань был таков, что хотел присвоить себе всё самое красивое и редкое. Только Мо цзунши не хватало отчаянности. Той, что сожгла душу Тасянь-цзюня, когда Ши Мэя отобрали безвозвратно. Теперь, если он желал чего-то, то не задумываясь смыкал на этом клыки. Попробуют отнять — разорвёт и проглотит, но не отдаст. Но Ваньнин наконец-то лежал в его вонючей пасти смирно. Можно и облизать чуток. Родинка за ухом Ваньнина словно сама прыгнула навстречу губам Тасянь-цзюня, и тот ощутил, как Ваньнин расслабился немного. Будто на сложном механизме особую кнопку нажали. — Прости меня, — повторил Ваньнин. — Мне было очень-очень больно. Ты даже не представляешь. Такая боль, что ты уже и не чувствуешь её. Просто всё вокруг будто припорошено пеплом. Ты предстал передо мной и смахнул его, поэтому я тебя прощу, золотце, обязательно. Пообещай слушаться меня всю ночь — и прощу. Склонившись близко к шее Ваньнина, Тасянь-цзюнь прекрасно слышал, как колотится его пульс барабаном, возвещающим победу императора, почти заглушая тихое: — Обещаю. Что хорошо, а что дурно? Чу Ваньнин сбился с пути, и усвоенные догмы не направляли, а вставали препятствиями, поэтому он пошёл на голос Мо Жаня. Думая о боли, которую причинил тому, и об отчаянной нужде, которую тот излил в словах, Чу Ваньнин не мог противиться желанию вручить Мо Жаню всё, что бы тот ни попросил. Даже это старое тощее тело. «Обещаю», — сказал он, и Мо Жань потёрся щекой о его волосы. — Сначала я тебя всё-таки вымою. Он убрал руки с интимных мест Чу Ваньнина, и обдавшая их прохлада неожиданно смутила того ещё сильнее. Пальцем Мо Жань начертил на его спине узор, и Чу Ваньнина словно окутал тёплый кокон. — А то ты бы точно заболел. Я читал, что для этого заклинания используют кровь, а, оказывается, другие жидкости тоже работают. — Ты использовал!.. — Чу Ваньнин едва не ахнул. Чертить символы заклинания собственным семенем — это даже извращённым демонам не пристало. — Ловко придумано ведь. И оно продолжит работать, даже когда я сотру знак, — самодовольно ответил Мо Жань, вновь намыливая спину. С тех пор как Чу Ваньнин вернулся в мир живых, Мо Жань казался ему повзрослевшим, но теперь в его голосе сквозило детское желание похвалы. Неужели он просто сдерживался? — Ты… молодец, что сумел его доработать, но… к подобному методу больше не прибегай. — Не переживай, за мной не водится расплёскивать семя почём зря. Дальше всё пойдёт внутрь. В самом деле, дурную натуру не исправить, можно только скрыть! — Прекра… — хотел одёрнуть его Чу Ваньнин, но Мо Жань перебил: — Не прекращу. Не хочу. Это ты обещал меня слушаться, а я пока даже не прошу ничего. Разве что подумать: что у нас есть скользкого? Мыльного корня недостаточно. Может, в каком-то горшочке прячется масло или бараний жир? Жир действительно был, но образ простыней, покрытых лоснящимися пятнами, Чу Ваньнину претил. — Есть мазь от мозолей, — вспомнил он. — Её можно… внутрь. «Всё пойдёт внутрь», — прозвучал в его голове голос Мо Жаня, и Чу Ваньнин опять вспыхнул, радуясь, что его лица не видно. Когда он представлял, как Мо Жань заполнит его своей горячей эссенцией ян, нутро начинало зудеть в предвкушении. — Умничка, — похвалил Мо Жань. Его ладони стиснули ягодицы Чу Ваньнина. Так негодяи щупали работниц в придорожных чайных. Чу Ваньнин уже примерился пнуть Мо Жаня в колено побольнее, но тот начал массировать, да с таким усердием, что сложно было оставаться на ногах. Чу Ваньнин опёрся о стену. Большие пальцы Мо Жаня прошлись по внутренней стороне ягодицы, а прочие — ухватились за бёдра. Большие нежно коснулись сокрытой долины. — Мазь в спальне, в моих вещах, — спешно напомнил Чу Ваньнин. Мо Жань рассмеялся. — Я всего лишь мою. Со всем усердием, которое заслуживает мой учитель. Не упущу ни одной складочки. То, как двигался его палец, заставило Чу Ваньнина поверить, что у его хризантемы в самом деле слишком много лепестков. Мо Жань ласково, слегка надавливая, тёр их, переходя от одного к другому, а они всё никак не кончались. Кончик пальца касался и самого входа, но глубже не проникал, продолжая кружить туда-сюда. Голова Чу Ваньнина тоже кружилась. Хризантема то сокращалась, ожидая вторжения, которого не получала, то расслаблялась от нежных прикосновений. Как будто он дразнил сам себя. Не выдержав, Чу Ваньнин протянул руку к паху, но Мо Жань его остановил. — Я-то после одного раза смогу ещё десять. А ты? — Мо Вэйюй! Десять? Что значит десять? Разве пять уже не считается нечеловеческой выносливостью? Как он может хотеть десять?! Мо Жань резко развернул Чу Ваньнина. Тот едва не поскользнулся, но Мо Жань надежно его держал. Так, что не шевельнуться. Их напряжённые стержни соприкоснулись. Чу Ваньнин ощутил, как его скромный жезл придавило мощным и толстым орудием, похожим на массивную колонну, обвитую лианой. Мо Жань тоже мог бы придавить его своим большим и полным неизлитой силы телом, вжимая в стену. Огромный жезл коснулся бы того же места, что и сейчас, чуть выше пупка Чу Ваньнина, но не снаружи, а изнутри. Поглощённый непристойными фантазиями, Чу Ваньнин едва не пропустил мимо ушей слова Мо Жаня: — Я просто дразню тебя. Мне нравится, когда ты краснеешь. Тебе очень идёт алый. Ты ведь согласишься надеть алую вуаль для меня? — Я уже надевал! — Когда?! А. Богиня, сочетающая браком мертвецов. Но это же… — он призадумался. — Ты что, считал нас женатыми всё это время? И отказывал мне в близости? Ваньнин, — щёлкнул Мо Жань языком, — ну разве так можно? Я будто нелюбимый муж… Теперь Чу Ваньнин понимал, что его нарочно вгоняют в краску, но лицо всё равно горело. — Не болтай глупостей! Конечно, то было не по-настоящему. — Да? А я думал, если уж учитель соберётся возлечь с кем-то, то это будет лишь после законного брака. Или хотя бы с человеком, которого ты считаешь супругом в своём сердце. Учитель… часто зовёт других людей потереть ему спину? Других учеников? — Я же велел тебе не молоть чепухи! — Чу Ваньнин стукнул его кулаком в плечо. Мо Жань поморщился: — Рука у тебя по-прежнему тяжёлая. Ладно, я понял свою ошибку: я слишком медлю, — он подхватил Чу Ваньнина на руки. — Если тебя трахнут — настроение улучшится, верно? Да и вообще, такая благовоспитанная жена, как ты, ни за что не призовёт мужа на ложе первым. Она будет смиренно ждать. Я шёл к тебе слишком долго. Ваньнин, прости. Последние слова не прозвучали очередным заигрыванием. Их окрасила неподдельная горечь. Чу Ваньнин не представлял, что её вызвало. — Тебе не за что просить прощения. Мо Жань бережно опустил его на кровать. — Разве тебе не было одиноко? Или тебе составляли компанию другие ученики? Уже второй раз Мо Жань упоминал других учеников, и взгляд его тяжелел, как потолочная балка, готовая обвалиться на голову. Кто его злил? Сюэ Мэн? — Ты мой любимый ученик, — признался Чу Ваньнин. Как бы он ни хотел относиться ко всем троим одинаково, улыбка Мо Жаня всегда была его слабостью. — И лучший? — Моя гордость, — кивнул Чу Ваньнин, но отчего-то шарящие по его телу руки Мо Жаня застыли, словно сбившись с ритма. — Моё… сердце. — Большое и красивое? — И… ревнивое. Наконец-то он заставил Мо Жаня рассмеяться. — И ещё глупое, — добавил тот, — но… — его зрачки расширились так, что радужку удалось различить только по пляшущим фиолетовым искрам, — полное любви. Взяв Чу Ваньнина за руку, Тасянь-цзюнь поцеловал его в центр ладони. Под его пальцами снова стучал пульс — как копыта многотысячной армии. Да, Тасянь-цзюнь не ведал поражений. Он приник к губам своего завоевания и пил страсть Ваньнина, как праздничное вино: глоток за глотком, кубок за кубком. Даже если тот любил Мо цзунши, это нагое вожделение — всё Тасянь-цзюня. Но любовь он тоже заберёт. Мо цзунши — это лишь сбежавший от него кусок. Конечно, целый Тасянь-цзюнь сильнее, умнее, опытнее какого-то фрагмента. И чувствует он намного больше. Мо цзунши мог подарить Ваньнину сладость первой любви, но мог ли он подарить зрелую терпкость, взращённую годами брака? Виноватую кислинку, замешанную на многолетних обидах? Щиплющую соль, выпаренную из бессчётных потерь? Кусачую остроту, растекающуюся от тлеющего гнева? Полновесное насыщение, приходящее, когда вы познали друг друга во всех ипостасях? Пусть Ваньнин предпочитал сладкое, Тасянь-цзюнь же, годами прожив с одной золой на языке, понял: все вкусы хороши и для счастливой жизни нужно пробовать разные блюда. Он будет счастлив открыть эту истину Ваньнину. Отодвинувшись, Тасянь-цзюнь сбросил с себя опостылевшее мокрое ханьфу. От штанов он избавился ещё раньше — не идти же со спущенными. Ваньнин, перевернувшись на живот, покопался в одном из своих мешочков и вытащил нужную мазь. Неловко отведя руку назад, он протянул флакончик Тасянь-цзюню. Тот взял, конечно, но велел: — Ляг на спину. — Разве не легче… сзади… в первый раз, — пробормотал Ваньнин. Однажды Тасянь-цзюнь уже лишил его девственности, но услышав, что сумеет сделать это второй раз — по-другому, лучше, с отзывчивым Ваньнином — он едва вслух не застонал от прилива возбуждения. — Я хочу видеть твоё лицо, — голос Тасянь-цзюня прозвучал не соблазнительно низким, а чересчур высоким. Ваньнин всё равно послушался, но, оказавшись на спине, сжался, пытаясь прикрыться. — Золотце, — пророкотал Тасянь-цзюнь. Вышло лучше. По телу Ваньнина пробежала дрожь. — Раздвинь ножки. Ноги Ваньнина шевельнулись и медленно-медленно разъехались. Тот зажмурился, его рука взлетела к лицу, словно Ваньнин пытался спрятаться. Глупая Чу-фэй, этот достопочтенный только что сказал, чем хочет любоваться. Всё-то ей надо напоминать. Зато открылся сосочек, который Тасянь-цзюнь немедленно ущипнул, добавив: — Розовый тебе тоже к лицу. И дырочка у тебя была розовая, но быстро покраснела… — Мо Вэйюй! Возмущение Ваньнина приятно холодило, как щербет в жаркий день. Но Тасянь-цзюнь видел: настоящий гнев не пришёл. Похоже, Ваньнин действительно собирался сдержать обещание вести себя послушно. Раз так, то скоро он получит свою награду. Тасянь-цзюнь нанёс мазь на пальцы и сказал притворно виновато: — Прости-прости. Твоя хризантема. Отругать его Ваньнин не смог: вскрикнул негромко оттого, что в его дырочку проникли пальцы, и прикусил губу. Внутри он оказался тугим, как помнилось Тасянь-цзюню, но податливым. Пожалуй, и три пальца бы влезло. Тасянь-цзюнь попытался добавить ещё один, но Ваньнин резко втянул воздух и пробормотал: — Не… — М? — наклонил голову Тасянь-цзюнь. — Ах да. Я установил полог тишины. Так что можешь кричать, золотце. Тебя услышу только я. Я поторопился? Или ты хочешь ещё? Ваньнин упрямо не ответил. Раз молчит — значит, понравилось, и он просто стесняется. По крайней мере, Тасянь-цзюнь скажет, что так и подумал. Он вытащил пальцы и ввёл вновь, сложив треугольником, чтобы указательный оказался над двумя другими. Такая вот «стрела», которая расширится внутри. Глядя сверху вниз, он вновь залюбовался: изящное, но мускулистое тело, похожее на виноградную лозу, карабкающуюся вверх по решётке, чтобы созреть для удовольствий. А цветом — сущий нефрит. Гладкий, тёплый, саму душу согревающий. Кожа была ещё немного влажной, и капли поблёскивали на свету, словно это сияющий небожитель спустился нести свет истины невежественным смертным. Но самый грубый из них схватил его и готовился… низвести на свой уровень. Впрочем, небожитель свой удел воспринимал покорно. Длинные ноги подрагивали, как плети, что сейчас взовьются. Однако лежали, не высвобождая силу, по обе стороны Тасянь-цзюня, очерчивая границу царства удовольствия. Только пальцы подгибались и разгибались. А маленькая на вид хризантемка охотно расширилась под его пальцы. Тасянь-цзюнь вспомнил, что прочёл в одной из бесполезных книжонок: — Я лепестки Осенних хризантем  Собрал в саду, Обрызганном росою… — Как ты можешь!.. — воскликнул Ваньнин, но это говорило лишь смущение. Ни ужаса, ни презрения, ни отчаяния. Забавно: этот учитель был здоров и полон духовных сил, но казался мягким и безобидным, как неоперившийся птенец. Возьми его в руки — и даже родители от него откажутся. Теперь он будет только твой и станет послушно есть с рук то, что ты ему скармливаешь. Эти мысли смягчили тон Тасянь-цзюня: — Я думал, тебе нравится поэзия. — Нужно же выбрать… уместный момент. — Меня переполнило восхищение красотой, и на ум пришли подходящие строки. Что же тут неуместного? — Красотой… — ладонь Ваньнина сдвинулась, словно он пытался прикрыться сильнее. — Например, вот два красивых гранатовых зёрнышка, — Тасянь-цзюнь снова сжал сосок Ваньнина. — У соседки моей Под восточным окном Разгорелись гранаты В луче золотом. Ваньнин брыкнулся, и Тасянь-цзюнь оставил поэзию: — Не каждый день увидишь такую изящную форму. Или это не зёрнышки, а бусинки? — он покатал сосок между пальцами, словно в самом деле оценивал материал для украшений. А если и вправду проколоть их и повесить серёжки? Два маленьких колечка, которые в обычной жизни скроет одежда, но если Тасянь-цзюнь запустит руки под неё — сразу их найдёт. А когда они останутся вдвоём — можно добавлять разные подвески. Поменьше, чтобы тёрлись, когда Ваньнин лежит лицом вниз. Побольше, чтобы оттягивали соски, когда скачет на Тасянь-цзюне. С длинной цепочкой, чтобы тянуть за неё, когда простирается перед Тасянь-цзюнем, как сейчас. С колокольчиками, чтобы наигрывали гремящую и нескладную мелодию их любви. Ваньнин издал стон, но какой-то нерадостный. — Слишком резко? Прости, увлёкся. — Ты, наверное… не можешь уже терпеть. Что это значило? Стоило один раз допустить небольшую промашку, и Чу-фэй уже записала его в скорострелы! У самого-то опыта никакого. Нарвёшься ведь. Получишь свои десять раз в первую же ночь. Чу Ваньнин развёл ноги пошире. — Всё нормально, — он покраснел настолько, что шея тоже пошла пятнами. Красиво. Зачарованный сад Тасянь-цзюня, где ягоды созревают под его касаниями. Так Ваньнин приглашал его? Заманчиво, но раз Чу-фэй осмелилась усомниться в способностях этого достопочтенного, нужно сперва поставить её на место. — Ты не представляешь, какой я терпеливый. Но если боишься, что я заскучаю, можешь воспользоваться этим, — его палец лёг на нижнюю губу Чу Ваньнина и слегка надавил. Ваньнин посмотрел на него большими глазами из-под щели между пальцами. — Куда тебя поцеловать? — спросил он робко. Серьёзно? Чу-фэй настолько невинный цветочек? Тасянь-цзюню захотелось подняться и в лицо его ткнуть хером, чтобы не задавал тупых вопросов, но тут ему пришла идея получше. — Я тебе покажу. Скользнув вниз, Тасянь-цзюнь закинул обе ноги Ваньнина себе на плечи и, пропихнув пальцы до упора, одним движением заглотил его член. Едва не поперхнулся — оказывается, без должной сноровки даже такая крохотулечка мешается — но справился, императорского достоинства не посрамил. Назад он отводил голову нарочито медленно, вытянув губы. Дойдя до гладкой, похожей на очищенное яйцо, головки, он не стал выпускать её изо рта, а принялся активно работать языком, одновременно с этим массируя чувствительное место внутри Ваньнина. Сочтя, что тот отвлёкся, Тасянь-цзюнь добавил четвёртый палец и коснулся языком маленькой дырочки на головке. Снова чуть не подавился — Чу-фэй смеялась над его выносливостью, но сама оказалась слаба к ласкам. С некоторым трудом Тасянь-цзюнь всё же проглотил семя. — Где приятнее? Спереди или сзади? От Ваньнина послышался только невнятный стон. Теперь его ладони полностью скрывали лицо. Так не пойдёт. Тасянь-цзюнь аккуратно убрал его руки. Ваньнин не сопротивлялся, как кукла шарнирная. Тасянь-цзюнь себе сделал такую. Небольшую, меньше, чем расстояние от плеча до локтя. И лица красивого вырезать ей не смог, прикрыл вуалью, потом замотал в белое, назвал Чу-фэй и хотел расколотить, да не смог. Дураком себя чувствовал, но рука поднималась только прижать её к сердцу, столь же холодному и недвижимому, как и она. Хуа Бинань её увидел, а потом она пропала. Впрочем, Тасянь-цзюнь не представлял, чтобы тот оставил себе грубого болванчика. Выкинул, должно быть. Хоть одно доброе дело в жизни сделал — но об этом Тасянь-цзюнь ему не скажет. Особенно теперь. Все разговоры только с Мо цзунши. Мёртвой душе мёртвое тело, а императорской — императорово. Тасянь-цзюнь сжал запястья Ваньнина покрепче, чтобы опять почувствовать пульс. — Где понравилось? Или пока непонятно? Повторить? Я прошу тебя ответить, а ты обещал слушаться. Ваньнин несколько раз открывал рот, набирая воздух в лёгкие, но в итоге прошептал еле слышно: — Сзади… — Верный ответ. Вот и награда подоспела. — Тасянь-цзюнь надавил головкой на вход, и Ваньнин весь напрягся. — Не надо так, расслабься. Или потужься немного — легче пойдёт, — уговаривал Тасянь-цзюнь, продвигаясь на доли цуня с каждым звуком. Как бы его ни растягивали, Ваньнин будто нарочно стремился сжать его покрепче. Тасянь-цзюню пришлось сдавить ствол в кулаке, чтобы не опростоволоситься второй раз за ночь. Ваньнин глубоко вдохнул. Его взгляд зашарил по телу Тасянь-цзюня, то и дело возвращаясь к глазам. — Всё в порядке, — произнёс он, разглядывая пупок Тасянь-цзюня. — Ты можешь… — быстро встретился взглядами и вновь опустил свой, — войти до конца. Его тон был мягким, словно Тасянь-цзюня требовалось уговаривать. Считал ли Ваньнин, что тот сомневался? Боялся? Пытался уберечь? Ха! Вся жалость вышла из него вместе со слезами после смерти Ши Мэя. Нынешняя медлительность — всего-навсего хитрость. Он приручал Ваньнина, чтобы тому было сложнее сбежать. И чтобы получить ласковую и покорную жену, о которой Тасянь-цзюнь всегда мечтал. Которую он заслуживал. Поэтому пусть Ваньнин не воображает… То есть, наоборот, пусть воображает да побольше всякого. Пусть думает, что нужно пылинки сдувать с Мо Жаня, этого несчастного добрячка, который преклоняется перед своим героическим учителем. И в постель изо всех сил заманивать, а то сам не догадается. Тасянь-цзюнь ускорил темп до привычного. А что? Он явился к своей наложнице. Чу-фэй всегда нравилось быстро, жёстко и яростно, даже если вслух она не сознавалась — оргазмы говорили сами за себя. Они нашли друг друга: обоим нравилось в любовном поединке пожирать друг друга без остатка, до пустоты в голове. — Больно, — поморщился Чу Ваньнин. Кому он врёт? Больно, когда ненавидят, а до настоящей ненависти Тасянь-цзюнь не дошёл — это всё любовь. Жгучая, но Ваньнин точно мог её выдержать, так как он смел жаловаться на боль? — Мо Жань, кости мне сломаешь! — он ударил Тасянь-цзюня в плечо. Не такой след от бурной ночи тот мечтал получить… Ах, погодите? Кости? Тасянь-цзюнь разжал хватку. Белоснежное запястье пятнал теперь пунцовый отпечаток, похожий на след от раздавленной смородины. Что же, синяк за синяк. Всё справедливо. Разве что на тёмной крестьянской коже Мо цзунши он не будет так сильно заметен. Какая, впрочем, разница? Ваньнин и должен был носить его отметины, чем больше, тем лучше. Тасянь-цзюнь опустил руку тому на шею. Здесь по-прежнему ощущался торопливый пульс — но если сжать нежное горло, Ваньнин начнёт хрипеть, задыхаться и очень быстро потеряет… Тасянь-цзюнь повёл ладонь ниже, к сердцу, которое легко было раздавить, сломав тонкие рёбра, к золотому ядру, которое всегда казалось готовым разлететься на осколки, к животу, который вздрагивал даже от мимолётного касания, а внутри и вовсе был настолько мягким, словно Тасянь-цзюнь вот-вот взобьёт его внутренности, как масло, и Ваньнин обмякнет в его объятиях, бесконечно разглядывая потолок пустыми глазами. Откуда в учителе эта хрупкость? Он ведь никогда не переживал гибели пика Сышэн, никогда не висел на воротах распятый и истекающий кровью, никто не разрушал его золотое ядро, никто не брал его против воли раз за разом, не страдал он от многочисленных болезней и не наблюдал, как его — любимый — ученик превращается в тирана. И всё же под Тасянь-цзюнем он по-прежнему выглядел засушенным яблоневым лепестком. Прекрасным, но столь тонким, что рассыплется пылью от неверного прикосновения. Неужто Мо цзунши его не лелеял? Ха, конечно нет! Если бы у Мо Жаня было достаточно сил, Чу Ваньнин бы не умер никогда. Разве что прожив сто лет, с умиротворённой улыбкой на лице. И после Тасянь-цзюня, потому что иначе тот бы вернул его — неважно каким способом.  — Я не говорил тебе замедляться, — на сей раз Ваньнин легонько шлёпнул его по груди. — Прости. Естественно, его жадное золотце хотело больше и сильнее. Тасянь-цзюнь сегодня как не в себе… а, ну да. Это тело Мо цзунши, не привыкшее к хорошему сексу, потому как слишком долго от него воздерживалось, и это голова Мо цзунши, куда залетает слишком много глупостей, потому как она полупустая, и это сердце Мо цзунши, которое не перестаёт ныть, потому как не сумело вовремя окаменеть. Из-за них Тасянь-цзюнь позволил Ваньнину заскучать. Куда это годилось? Нужно вколачиваться в него, как раньше, а если что-то и взобьётся — пусть. Раньше, когда между их телами появлялась пена, разве не казалось это Тасянь-цзюню путём к вершине удовольствия? — Ты… мне тоже столько наобещал, — цыкнул Чу Ваньнин. Он знал, что его губы искривились совсем некрасиво. Может, в этом было дело? Он был недостаточно хорош, чтобы удовлетворить Мо Жаня. Иначе с чего бы тот задумался о чём-то таком, от чего его лоб избороздили морщины, а в глазах вместо фиолетовых искр мелькнули хлопья того самого пепла. Ваньнин попытался изо всех сил толкнуться навстречу, хотя в его положении это было неудобно. Он ощутил, как елозит под телом ткань, и едва удержался, чтобы не поморщиться. Ведь он тоже должен думать не об этом! Когда Мо Жань использовал пальцы и рот, было так хорошо. Чу Ваньнин весь растворился в ощущениях, и ни одна мысль его не тревожила, как если бы он достиг нирваны. Да, руки Мо Жаня отправили его за грань возможного. Почему же теперь, когда они соединились полноценно, гармония вдруг пропала? Обхватив Мо Жаня ногами за талию, Чу Ваньнин снова попробовал задать темп. Он упёрся руками о кровать, выгибая тело. Стало определённо приятнее, но долго он так не продержится. Вдруг сильные руки подхватили его. — Золотце, — голос Мо Жаня сломался на выдохе, — держись за меня, хорошо? Он толкнулся так размашисто, что Чу Ваньнин вскрикнул, и Мо Жань продолжил глубокими мощными движениями выбивать из него новые звуки.  Ваньнин рискнул опуститься на лопатки, а руками схватиться за плечи Мо Жаня. Так и в самом деле оказалось удобнее. Его голова почти уткнулась Мо Жаню в грудь, и Ваньнин почувствовал его запах. Резкий, но не затхлый. Запах взрослого мужчины. Сам Чу Ваньнин почему-то всегда пах свежо и сладко. Возможно, так и подобало бессмертному, но от плотского запаха Мо Жаня, который кто-то назвал бы звериным, рот старейшины Юйхэна, безупречного образца совершенствующихся, наполнялся слюной. Он потянулся выше, сбивая Мо Жаня с ритма, и укусил его грудь. Мо Жань рыкнул и ускорился. Если раньше он двигался так же, как отбивал молотом тесто — мощно, но с чёткой амплитудой — то теперь вколачивался рвано и беспорядочно, словно камни, сорванные с гор землетрясением. В его руках Чу Ваньнин уже был как под камнем — навек пленённый. Он застонал в голос, думая, что это понравится Мо Жаню. Только Мо Жань был у него в голове, на языке, в руках, в теле и в сердце, и было так хорошо переполняться им, что Ваньнин не смог вместить удовольствие и выплеснулся. На мгновение он почувствовал опустошённость, но Мо Жань не сбавлял темп. Он всё ещё был внутри и вокруг Чу Ваньнина. От каждого движения внутри побаливало, но боль перетекала в удовольствие, и Чу Ваньнин уже не отделял одно от другого. Его стержень вновь наливался силой, и Чу Ваньнин сжался невольно, собираясь позволить Мо Жаню разрушить себя до основания, но тот замер ненадолго. Ощутив влагу внутри, Ваньнин нежно погладил Мо Жаня по упавшей голове. На удивление, тот оставался твёрдым, и после недолгой передышки его бёдра задвигались в неукротимом ритме. Не столь диком, как прежде, но по-прежнему отдающемся во всём теле. Что же, Ваньнину тоже показалось, будто одного раза совсем недостаточно. *** — Хва-а!-а!-а!-атит, — простонал Ваньнин. Глупенький учитель, ещё не понял, что этого достопочтенного мольбы только раззадоривают? — Как скажешь, — Тасянь-цзюнь нарочно остановился, войдя полностью, чтобы насладиться тем, как туго Ваньнин обхватывал его сверху донизу. — Мне тоже эта поза приелась. Повернёшься на бочок или попробуешь принять сзади? — Это слишком много! Сколько раз ты собираешься… — Все десять. Учитель очень хотел получить с меня всё обещанное. Лицо Ваньнина давным-давно раскраснелось, что мякоть арбуза, но Тасянь-цзюнь всё ещё замечал смущение в том, как тот щурил глаза и поджимал губы. Заметив его взгляд, Ваньнин попытался спрятаться у него же на груди. Щекотка от тёплого дыхания и трепещущих ресниц послала по телу Тасянь-цзюня волну мурашек. — Раз тебе нравится моя грудь — трахну тебя на боку, чтобы ты до неё дотягивался. Ваньнин резко выдохнул. Вспомнил, сколько укусов понаставил? Он молчал, и Тасянь-цзюнь тоже замолк, только продолжал поглаживать его по пояснице, хотя тело требовало вернуться к прерванному занятию. Спокойно, у него всё по плану. Ещё чуть-чуть — и Ваньнин сам станет зависимым от его члена. Не зря же принимает его с таким наслаждением. Оказывается, афродизиаки вытаскивали на поверхность его подлинную натуру: сластолюбца во всех смыслах. Раньше ненависть давала Чу Ваньнину силы бороться со своей природой, но от любви помощи ждать не приходилось. Любовь — коварнейший из ядов, и чем больше пьёшь, тем хуже выходит сопротивляться. Уж Тасянь-цзюнь знал. Выходило справедливо: подвергнуть Ваньнина тому же, чему тот подверг Тасянь-цзюня. Превратить его в такого же зверя, подобного незнающему насыщения Таоте. Чтобы они не одними телами сплетались, но в самые души друг другу просочились. Юйхэн Бэйдоу славится справедливыми суждениями, так что права возразить у него нет. — Хорошо, — сдался Ваньнин. — Ещё один раз. — Всего один? Ты сказал, что будешь меня слушаться, а я тебя и не просил ни о чём… Давай чуть-чуть побольше? — Ладно. Раз уж осталось всего три… — Подожди, как это три? — искренне изумился Тасянь-цзюнь. Он кончил всего дважды, так как могло из десяти остаться три? — Первый раз, когда ты меня мыл, — напомнил Ваньнин. Ого! Это что за коварную змею вместо белого лотоса принёс Тасянь-цзюнь в свой дом? — Это не считается, я тебя даже не тронул тогда! — В памяти всплыло прикосновение упругих прохладных ягодиц, похожих на персики после дождя, к разгорячённому члену, и Тасянь-цзюнь поправился: — Почти. Потихоньку он начал выскальзывать из Ваньнина. Чересчур неудобно в таком положении спорить. Слишком тянет разрешить всё тем, чтобы затрахать Чу-фэй до неспособности говорить. Идея заманчивая, и Тасянь-цзюнь её обязательно воплотит, но не сейчас, а когда Ваньнину будет некуда от него деваться. — Но ты же получил удовольствие. Разве можно это считать? Тьфу, у Чу-фэй представления, как у девственницы! Хорошо, допустим. Даже так — выходит всего три. — Второй раз, когда… ты… ртом… — Так ты нас вместе считаешь? — А ты — по отдельности?! — Ваньнин толкнул его, довольно сильно. Головка Тасянь-цзюня выскользнула с громким чавкающим звуком. — Твоя оголодавшая дырочка сама не хочет меня отпускать, — заметил тот со смешком. — Мо Вэйюй! Прекратишь ты говорить вульгарщину?! — Учителю угодно послушать поэзию? Дай-ка подумать… — одновременно Тасянь-цзюнь потянулся повернуть Ваньнина на бок, пока тот отвлёкся, но не вышло. — Хватит! Ложимся спать! — Ваньнин попытался демонстративно отвернуться. Ни дать ни взять — обиженная наложница. Правда, в таком состоянии и врезать может, если Тасянь-цзюнь передавит. Сражаться с Ваньнином он не собирался. Другим способом надо, как в той истории про ветер и солнце. Есть всё-таки польза и от древних сказочек. — А поцеловаться на ночь? Один разок? Он погладил Ваньнина по талии, немного не доходя до самого щекотного места. Ваньнин послушно потянулся навстречу. Целуя его, Тасянь-цзюнь сначала коснулся его языка снизу, напоминая, как ласкал его член. Затем, когда Ваньнин размяк, вторгся глубже, грубее, не оставляя иного выбора, кроме как уступить. Так же, как Тасянь-цзюнь любил побеждать, Ваньнин втайне любил быть побеждённым. Или, возможно, он считал, что это Тасянь-цзюнь служит ему, ублажая изо всех сил? Нет, Чу-фэй, этот достопочтенный тут главный! — Пожалуй, я и в самом деле устал, — сказал он вслух. — Даже для трёх раз. Вот если бы я лежал на спине… Ваньнин моргнул недоуменно. Не о том сейчас подумает. Чтобы отвлечь его, Тасянь-цзюнь помассировал ему крестец, и под лаской Ваньнин слегка прогнул поясницу. — Не болит ведь? — спросил Тасянь-цзюнь. — Так вот, если бы ты сел сверху… — его руки пошли в стороны, массируя верхнюю часть ягодиц и задевая чувствительные нервы рядом с тонкими тазовыми косточками. Ваньнин был такой худой, что прощупывались те отлично. — Сверху? — Мне бы это очень, очень, очень понравилось, — большие пальцы Тасянь-цзюня полукругом двигались от позвоночника к бокам, повторяя очертания ягодиц, но не касаясь их самих. Всё на пояснице, всё прилично. — Но если золотце совсем… совсем… совсем, — он трижды поцеловал Ваньнина за ухом, — не хочет… — Ты послушно ляжешь спать? — Да, можно и лечь. Мы сейчас в очень удобном положении. Ты повернёшься чуть-чуть, положишь голову мне на руку, а я аккуратненько пристроюсь сзади и буду делать всё медленно-медленно. Будет как лёгкие покачивания, тепло и приятно. Расслабишься и заснёшь крепко. — Ты сказал, что устал! — Устал. Так что всё будет неторопливо, потихонечку. Конечно, тебе такое не очень нравится, но как раз заскучаешь, и начнёт в сон клонить, — что бы Тасянь-цзюнь ни говорил, он не прекращал водить руками то по пояснице Ваньнина, то вдоль позвоночника. — А ты не собираешься оставлять разврат! — Как я могу оставить тебя? Не хочу разлучаться. Хочу чувствовать тебя, — вышло мягче, чем он рассчитывал, потому что макушка Ваньнина оказалась под самым носом, и сладкий запах яблок на миг опьянил Тасянь-цзюня. — Ладно. Я сделаю, как ты скажешь. Но когда пройдут три раза — немедленно спать. — Ваньнин поднялся на колени и скомандовал: — Ложись ровно. Ага, Тасянь-цзюнь верно рассчитал: Ваньнин ухватился за позицию, которая позволит ему чувствовать, что бразды правления у него, не подозревая, что каждое движение отвечает желаниям этого достопочтенного. Поэтому, изображая послушного ученика, Тасянь-цзюнь вытянулся плашмя. Чу Ваньнин окинул его долгим взглядом, и на щёки вернулся пропавший было румянец. Рассматривая стоящий колом член, Ваньнин шевельнул губами, будто хотел что-то сказать. Гадал, как это массивное орудие помещалось в нём? О золотце, ты и не подозреваешь о своих талантах. Налюбовавшись, Ваньнин повернулся спиной, перекинул ногу через Тасянь-цзюня и нерешительно поводил попкой туда-сюда, словно примериваясь. — Тебе помочь? — предложил Тасянь-цзюнь. — Не нужно, — обычную холодность разбавила лёгкая дрожь. Ваньнин ужасно мило храбрился, и Тасянь-цзюнь решил, что не прочь потерпеть немного. Тем более что изящные тонкие пальцы, забивавшие головы глупых учениц нелепыми фантазиями, обхватили наконец его член. Некрепко. Ровно настолько, чтобы приставить его ко входу. Руки Ваньнина слегка подрагивали. Должно быть, его поглотило предвкушение, и от этого он смущался сильнее. Пальцы Тасянь-цзюнь тоже зашевелились нетерпеливо. Он сдерживался, чтобы не схватить Ваньнина за бёдра и не насадить рывком. Если гордый Чу Ваньнин поддастся сам, разве не будет это слаще? Когда головка проникла внутрь, Ваньнин неожиданно сжался, вырывая у Тасянь-цзюня стон. Это не могло случиться нарочно, но, опустившись ниже, он стиснул Тасянь-цзюнь снова, и это уже казалось сознательным. — Быстро учишься, — похвалил Тасянь-цзюнь и, не удержавшись, погладил член Ваньнина. Даже не обхватил, а Ваньнин всё равно покачнулся и бросил: — Не отвлекай меня! Сохраняя равновесие, он невольно сдавил в кулаке ствол Тасянь-цзюня, отчего тот стиснул зубы. Странно, бывало и больнее. Когда он почти насухую долбил пытающегося вырваться Ваньнина, разрывая нежную плоть. Тогда боль, как семена красного перца, приправляла злость и ненависть. Неужели Мо цзунши такой неженка? Или Тасянь-цзюнь сегодня слишком налёг на сладость? Когда Ваньнин медленно опускался на Тасянь-цзюня, тот чувствовал себя пирожком с вязкой бобовой начинкой, который смаковали, растягивая удовольствие. Пленительная тёплая влага окутала его, как целебный бальзам, и недавняя боль забылась. Хотя это он был внутри Ваньнина, Тасянь-цзюнь ощутил, будто некая воздушно-кремовая сладкая масса наполняет и его. Распробовать каждый вкус, да? В его жизни сполна хватило соли и перца, а вот сахара можно и добавить. Пусть Ваньнин попотчует его тем, что любит сам. Тасянь-цзюнь не откажется. Опустившись до конца, Ваньнин откинулся чуть назад. Его волосы чёрным сиропом растеклись по животу Тасянь-цзюня, щекоча и будоража. В ответ тот положил ладонь на живот Ваньнина. — Теперь можно трогать? — Ваньнин не возразил, и Тасянь-цзюнь погладил его от пупка до паха. — Кажется, здесь бугорок. Это мышцы или?.. Ваньнин напрягся, сжимая его в нескольких местах сразу. Тасянь-цзюнь застонал в голос. — Ты специально это сказал! — возмутился Ваньнин. — Конечно. Тебе же понравилось, — рука Тасянь-цзюня добралась до основания члена Ваньнина и зарылась в курчавую поросль, пропуская волоски сквозь пальцы. Это была несерьёзная ласка. По-настоящему Тасянь-цзюнь вознаградит своё золотце, когда тот начнёт двигаться. Ваньнин сидел ровно, привыкая к растянутости. Впрочем, Тасянь-цзюнь раньше хорошенько его отымел, так что здесь проблем не возникнет. А пока можно заново любоваться молочно-белой спиной, изогнутой, как лук, с которого великий воин готовится пустить стрелу. В таком случае, Тасянь-цзюнь — мастер-лучник? А кто же его добыча? Может быть, он шёл завоёвывать полную несметных богатств столицу? Позвоночник Ваньнина изгибался крепостной стеной, возведённой великим строителем, но Тасянь-цзюнь, как всегда, победил. Ворота были открыты нараспашку. Город сдался, бросая сокровища к ногам завоевателя. Тасянь-цзюнь видел, как напряглись, упираясь в матрас, ступни Чу Ваньнина. Тот приподнялся и задвигался вверх-вниз, пока ещё осторожничая, беспокоясь о балансе и, наверное, о боли. Его упругий зад то и дело встречался с бёдрами Тасянь-цзюня, но громких шлепков, что звучали раньше, не было слышно. Глядя на белые круглые ягодицы, похожие на пышные маньтоу, Тасянь-цзюнь жаждал если не впиться в них зубами, то отщипнуть кусочек. Сколько бы он их ни трогал — руки тянулись снова. Но Ваньнин только-только разгонялся. Если смутить его в такой момент — опять отвлечётся. Ругаться начнёт. Лучше приложить руки к чему-нибудь ещё. — Можно, да? — пальцы Тасянь-цзюня обвили член Ваньнина, чей лёгкий изгиб словно повторял дугу спины. Ваньин вскинул бёдра резче, толкаясь в кулак. Хороший ответ. Тасянь-цзюнь дрочил ему чуть быстрее, чем двигался сам Ваньнин, вынуждая того подладиться. Ваньнин прижал бёдра крепче к телу Тасянь-цзюня, оседлав его, как норовистого скакуна. Хотя скакал тут он сам. Жаль, что он откидывался назад, а не вперёд, мешая разглядеть растянутую дырочку. Оставалось положиться на свои воспоминания. Покрасневшее, раскрытое до предела отверстие оставалось одинаково манящим во всех жизнях. А вот лицо Ваньнина… раньше, пока натягивали его, он не менее старательно натягивал выражение стоицизма, позволяя прорваться только гневу. Сегодня, невинный и непуганый, Ваньнин охотно раскрывал свои чувства. Они просачивались даже сквозь прячущие лицо пальцы, так что Тасянь-цзюнь спросил: — Ты уже прикусил губу? Заметил, что прикусываешь её, когда становится по-настоящему хорошо? Да, заметил. Это получалось само собой, когда Чу Ваньнин чувствовал, что с его губ готовится сорваться постыдный звук. Временами он не выдерживал и всё-таки стонал. Тогда взгляд Мо Жаня падал на его рот, будто он пытался не только услышать, но и разглядеть его удовольствие. Сам Мо Жань рычал и постанывал, совершенно не стесняясь. И, конечно, много говорил. Грубости сыпались из его рта, словно обжигающий взгляд не сообщал всё, что нужно было знать о снедающих его желаниях. — И чем дальше, тем чаще ты жмуришься, — продолжал Мо Жань. — Поэтому твои глаза краснеют? Когда ты подбираешься к пику, ты уже будто плачешь. Тебе так хорошо, что аж больно? Или просто стыдно представать в таком виде перед своим учеником? Ты стесняешься своей жадности? Своей похоти? Или своей любви? Считаешь её нечистой? Все так и скажут: извращённый учитель позволил ученику осквернить своё тело. — Нет! — воскликнул Чу Ваньнин. Хотя он знал, что его чувства были недостойными, но в том, как к нему относился Мо Жань, не было ничего порочного. Одиночество, желание тепла и попытка разделить удовольствие с дорогим человеком — это не грехи. Но прежде, чем Чу Ваньнин донёс эту мысль, Мо Жань сказал: — Мне всё равно, знаешь? Я всегда был копошащимся в грязи псом, и если ты запачкаешься со мной, я просто слижу всё: твою грязь, пот, слёзы, кровь… и сладкое семя, что ты проливаешь для меня. С самого начала для меня не было никакой надежды, поэтому я не страшусь наказаний. А ты… Золото навсегда останется золотом, как его ни прячь, и налипшая на поверхность пыль не изменит сути. Ваньнин не знал, что сказать. Мо Жань как будто взял в ладонь его искалеченное золотое ядро и принялся аккуратно зашивать. Игла колола, и ядро ныло, но с каждым стежком исцелялось. Что мог сделать Ваньнин, кроме как сжаться сильнее, работать бёдрами быстрее? Он пытался выразить телом все охватившие его чувства. Вдруг твёрдый стержень внутри него сдвинулся. Мо Жань резко сел и заключил Ваньнина в кольцо объятий. Ничего не нужно было спрашивать: Ваньнину тоже нравилось чувствовать его всем телом. Он только повернул голову, потянувшись за поцелуем. Вместо отчаяния, которое он опасался увидеть, в глазах Мо Жаня бурлило всепоглощающее желание. Его язык оставался всё таким же настойчивым, словно пытающимся заставить каждый цунь тела Ваньнина ныть от удовольствия. В руках своего возлюбленного Чу Ваньнин достиг очередного сияющего пика. — Сожми меня ещё, золотце, — попросил Мо Жань, задевая губами мочку. Ваньнин, ещё расслабленный, постарался изо всех сил. — Вот так, — шепнул Мо Жань, толкаясь глубоко. — Так хорошо, так тесно… Послушное моё золотце. Назови меня… как-нибудь. Придумай прозвище. Придумать? Окутанный дымкой удовольствия мозг Ваньнина отказывался соображать. Зачем называть Мо Жаня как-то ещё? Разве имени недостаточно? «А-Жань»? Нет, так его зовут другие. «Дорогой»? Нет, противно и фальшиво. Как же его порадовать? Его тёплого и ласкового Мо Жаня… — Солнце моё, — позвал Чу Ваньнин. — Я? — Ты. Солнце, — повторил он увереннее. Мо Жань засмеялся, уткнувшись лицом ему в шею. В отместку за пробежавшую по телу щекотку, Чу Ваньнин снова сжался. Смешки переросли в стоны, и Мо Жань вновь излился прямо в него. Чу Ваньнин признал, что ему нравилось ощущение того, как тёплая вязкая жидкость распирала его изнутри. К тому же Мо Жань перед финалом старался войти поглубже, словно не желал, чтобы даже капля пролилась мимо. Хотя семя всё равно вытекало при толчках, пачкая их обоих. Белые следы на тёмной коже смотрелись чужеродно. Собрать их ртом? Дикая, порочная мысль. Чу Ваньнин не сомневался, что Мо Жаня она бы привела в восторг. Мог ли Ваньнин в самом деле?.. Он представил, как коснётся губами мускулистого бедра и ощутит пряный вкус на языке, а прямо перед лицом будет налитый кровью стержень, жаждущий того же внимания. «Что же ты, золотце?» — позовёт его Мо Жань… Ладно, если тот будет вести себя достойно — Чу Ваньнин его порадует. — Ты покраснел? О чём задумался? Как Мо Жань это разглядел? Чу Ваньнин был уверен, что любой румянец сейчас затеряется на его красном от усердия лице. — Представил, как понесёшь от меня? — выдал Мо Жань, а потом начал толкаться, насколько позволяло его положение. — Не переживай, я не какой-то слабак, у которого упадёт от вида беременной жены. Наоборот, я считаю, что тебе пойдёт большой животик. Такой, чтобы если я возьму у тебя в рот, ты бы меня даже не видел. С ним и не согнёшься толком. Придётся трахаться на четвереньках, как ты и хотел, чтобы не придавить малыша. — Мужчины не беременеют! — Может, просто у других семя недостаточно крепкое? Или они трахаются редко? Давай-ка проверим. Буду спускать в тебя каждую ночь по пять раз. Тогда, может, через годик или два… — Каждую ночь?! — Таков мой ученический долг — удовлетворить моего учителя, — он понизил голос. — Не говори, что тебе не нравится. Зачем ты тогда скачешь на мне, как в последний раз? Поверь мне, он не последний. — На сегодня — последний, — тут же возразил Чу Ваньнин, пытаясь не дрожать. Почему? Потому что ему это нравилось, но разве можно говорить о таком вслух? Тем более — Мо Жаню. Всё равно что тигра за усы дёрнуть: сам виноват будешь, коли съест. Ещё десять раз. — Я уже отдохнул, смогу ещё. — Я — нет. Мо Жань опустил голову ниже, касаясь ключицы Ваньнина подбородком, будто прислушивался к чему-то. Слегка повернувшись, Чу Ваньнин разглядел излом его бровей. — Стараешься из последних сил, — пробормотал Мо Жань. Его ладони забегали по телу Ваньнина, спотыкаясь, возвращаясь к одним и тем же местам. — Любишь? Сильно любишь? Я всё равно люблю тебя сильнее. Его пальцы сжались на рёбрах Чу Ваньнина, и на мгновение тот вспомнил, как Мо Жань вцепился в его запястье, словно собирался голыми руками раскрошить кости. — Больно? — спросил Мо Жань, ослабляя хватку. — Прости. Мне тоже очень больно. Чу Ваньнин понял: что-то внутри того надломилось, и время от времени страх не удержать брал верх над желанием защитить. — Я люблю тебя, даже когда мне больно, — попытался успокоить он. — Давай теперь я… сделаю тебе приятно. Вдохнув поглубже, Чу Ваньнин возобновил движение замерших было бёдер. Он не лгал, говоря, что сил осталось не так много, но всё ещё хотел подарить Мо Жаню этот миг величайшего наслаждения, когда чувства всецело торжествовали над разумом, пряча все сомнения за пеленой счастья. Но как это лучше сделать? Если просто продолжать, то Чу Ваньнин подведёт свою лодку к водопаду. Лодка Мо Жаня пойдёт следом или… нужно что-то ещё? Мо Жань ласкал его постоянно, и каждое прикосновение выходило столь точным, будто он знал тело Чу Ваньнина лучше, чем тот сам. Это преимущество большого опыта? Впрочем, в их нынешнем положении, когда Мо Жань сидел сзади, Ваньнин не смог бы погладить или поцеловать его, как бы ни хотелось. Разве что попросить снова приблизить лицо. — Мо Жань… да… д-давай поцелуемся, — произнёс Чу Ваньнин, поражаясь, насколько бесстыдно-сладострастно прозвучал его голос. Губы Мо Жаня немедля очутились рядом с его, Чу Ваньнину осталось лишь повернуть голову. Он собирался первым проникнуть в рот Мо Жаня, но их языки столкнулись. Они трогали друг друга, то встречаясь, то отступая, пока Мо Жань не положил ему руку на затылок, будто насаживая на свой язык. Чу Ваньнин прекратил попытки перехватить инициативу. Ему нравилось ощущать себя заполненным с обеих сторон. — Ладно, хватит, у тебя шея заболит, — с сожалением пробормотал Мо Жань, отстраняясь. Чу Ваньнин откинул голову назад, ему на плечо. — Мо Жань… хочу сделать тебе приятно. Моему солнцу. Плечо дёрнулось: Мо Жань хмыкнул. — Мне уже очень приятно. Как может быть неприятно в такой тугой дырочке? Постони моё имя ещё немного — и станет совсем хорошо. И не переставай двигаться. — Мо Жань широко улыбнулся ему: — Меня заводит, как ты стараешься. Не переставать — это было просто. Чу Ваньнин вошёл в ритм, и теперь тело само гналось за удовольствием. Но стонать… он не мог заставить себя издавать постыдно протяжные звуки. Даже когда он приоткрыл рот, голосовые связки отказались подчиняться. Наружу вырвался нелепый сдавленный писк. Не успел Чу Ваньнин понадеяться, что Мо Жань его не услышал, как тот со словами «Котёночек мой» почесал его под подбородком. — Мо Жань! — попытался возмутиться Чу Ваньнин, но ему было слишком хорошо, чтобы вышло строго. Наверное… Мо Жаню это понравится? — М-м-мо Жань, — на пробу сказал он ещё раз. Да, выходило… чувственно. Нужно ли добавить ещё что-то? Какой он большой и твёрдый? Нет! Это даже не было преувеличением, но как можно произносить подобное вслух? Почему у Мо Жаня вульгарности выходили естественными и даже звучали как похвалы? Нет, это чересчур. Нужно было найти что-то менее… смущающее. — Ты красивый, — выпалил Ваньнин, но это звучало слишком просто. — Ты… м-м-м… ты… моё солнце. — Мо Жань ведь просил называть его прозвищем. — Моё самое тёплое солнце, Мо Жань. Он улыбнулся, заметил Чу Ваньнин краем глаза. Изливаясь в него, Мо Жань опять улыбнулся. *** Тёплый разморенный Ваньнин прижимался к Тасянь-цзюню, сонно щуря глаза. Мелькнула мысль помочь ему проснуться быстреньким утренним перепихом, но улетучилась. Вчера Ваньнин совсем вымотался под конец. Тасянь-цзюнь хотел дотрахать его до оргазма, но тот отказался наотрез. «Мы так никогда не закончим». Согласился ограничиться рукой. А потом, когда Тасянь-цзюнь понёс его мыться во второй раз, Ваньнин уже наполовину спал. Кто бы мог подумать, что непокорная Чу-фэй из кожи вон полезет, чтобы доставить своему императору удовольствие? Нужно было всего-то отнестись к нему понежнее в первую брачную ночь — хотя за отсутствие крови на простынях можно наказать как-нибудь потом — и состроить печальную мордашку, и… и… И притвориться иным человеком. Тасянь-цзюню захотелось скрежетать зубами, пока не сточатся. А лучше — разгрызть кости Ваньнина и выпить сладкий костный мозг. Ночью он мог обманывать себя, притворяясь, что «солнце» — уместное сравнение для императора. Оно столь же безжалостно. Его беспощадные лучи сжигают зарождающиеся во тьме фантомы без остатка. Разумеется, Ваньнин думал о своём добром, старательном, послушном, заботливом, беззубом Мо цзунши. Солнышко, под чьими лучами не сгоришь, а разнежишься. Тасянь-цзюня, выжигавшего вокруг себя бесплодную пустошь, кто полюбил бы? Уж точно не оплот праведности Юйхэн Бэйдоу, который в каждой жизни находил себе ученика получше Тасянь-цзюня. То глупого Сюэ Мэна, то трусливого Мо цзунши, который попросту не хотел ничего по-настоящему. Может, сбежавшему фрагменту души не хватало чего-то, поэтому, как пустой сосуд, он отправился исполнять желания учителя, а не свои. Или… это всё был коварный план, и Мо цзунши плевал на высокие идеалы. Он просто подмазывался к Ваньнину! Вот же ядовитая черепаха, чуть Тасянь-цзюня не провёл! Ладно… пусть там ебётся с Хуа Бинанем. Они друг друга стоят. Но эта мысль не успокоила. Хоть Мо цзунши в мёртвом теле Тасянь-цзюня застрял в другом мире — с собой он захватил сердце Чу Ваньнина. Награду, которая должна была достаться этому достопочтенному! Как же добраться теперь до этого трепещущего комочка? Вцепиться в него зубами и пить, и пить, и пить терпкий неиссякаемый гранатовый сок любви Ваньнина было всем, о чём мечтал Тасянь-цзюнь. Просто тела, белого, словно сахар, и готового истаять так же, было недостаточно, чтобы утолить его голод. Сладость, что он пробовал ночью, наутро оставила лишь сухость во рту. — Что-то не так? Мо Жань нахмурился, и появившиеся морщины расползлись по лицу подобно трещинам на расколотой маске. Чу Ваньнину показалось, что сквозь них он видит пепел. Он положил руку на щеку Мо Жаня, пытаясь удержать его, помочь не распасться. — Что тебя пугает, я же здесь? — повторил Чу Ваньнин слова Мо Жаня. Он чувствовал силу, сокрытую в их простоте. Я рядом, и я тебя защищу. Я рядом, и ты меня не потеряешь. Я рядом, и вместе мы справимся со всем. — Я очень тебя люблю, — проскрежетал Мо Жань. Его мучила жажда? Или в горле встал ком? — Я тоже, — заверил его Чу Ваньнин. Усмешка прорезала лицо Мо Жаня. — Меня? А ведь я не тот, за кого себя выдаю. — Что это значит? Ты — Мо Жань, мой ученик. Мой… любимый, — он хотел повторить «ученик», но одумался. — Ты — это ты. Даже когда тебе больно и страшно, даже когда тебя поглощают гнев и ревность. Мо Жань перехватил его запястья и посмотрел так, словно Ваньнин мог испариться в любой момент. — Что ты знаешь обо мне? Думаешь, я такой добрый и милый? Я убил множество людей. По его взгляду, напряжённому, ищущему, напуганному, Ваньнин понял, что речь шла не о лиходеях, заслуживших казнь. — Расскажи мне, — попросил он. — Тебе станет легче. Мо Жань зашёлся каркающим смехом. — Я не раскаиваюсь. Единственная смерть, о которой я сожалею, была твоей. Самый страшный мой грех — позволить тебе ускользнуть из моих рук. Я не допущу той же ошибки. Что бы ни случилось. Теперь Чу Ваньнин видел: на лице, что ещё недавно представлялось ему сияющим, лежала глубокая тень. Безумие поставило свою печать на Мо Жане, и тот больше не мог притворяться. Больнее всего было от того, что Чу Ваньнин не заметил её раньше. Может статься, ещё не поздно. Мо Жань ещё с ним, ещё любит его. Даже если эта любовь и свела его с ума. — Я тебя не брошу. Расскажи мне. Я… тебя прощу. — Я не ищу прощения. — Я всё равно подарю его тебе. Я подарю тебе всё, что у меня есть. Разве ты не понял вчера? Я весь твой. — Это ты отказывался понимать, что всегда был моим, — Мо Жань дёрнул Чу Ваньнина на себя и впился зубами в его шею. Чу Ваньнин сдержал вскрик: вчера Мо Жань несколько раз целовал и кусал его туда же, и теперь там возник синяк. — Однажды я тебя сожру, — тихо сказал Мо Жань, возможно, пытаясь напугать. Из-за огромных зрачков и трясущихся рук он сам выглядел напуганным. — Ешь, пока не насытишься, — Чу Ваньнин запрокинул голову, подставляя шею для нового укуса. — Почему ты такой… — голос Мо Жаня прозвучал жалобно. Он нежно поцеловал Чу Ваньнина в губы. — Никогда. Никогда не сожру. Уберегу. — Расскажи мне правду. Ты ведь хочешь. — Чу Ваньнин погладил его по голове, словно ребёнка увещевал. Лицо Мо Жаня слегка разгладилось. — Я убил… Мо Наня. И других людей. Знаешь, кто такой Мо Нань? — Он замолчал, и, поняв, что он ждёт ответа, Ваньнин помотал головой. — Это племянник Сюэ Чжэнъюна. Видишь ли… жил-был один мальчик. Его мама умерла, и он попал в бордель слугой. Хозяйка борделя давала всем сиротам свою фамилию, но не относилась к ним как к собственным детям. Жизнь у мальчика была дрянная, но всё-таки это была жизнь. Всё-таки он не спал на улице, и его желудок не пустовал. А потом он услышал, что хозяйка когда-то раздвинула ноги перед совершенствующимся. У того была семья, и теперь эта семья хочет забрать хозяйкиного сына и вырастить из него прекрасного бессмертного. Тогда мальчик подумал: «Почему моя жизнь дрянная, а у него должна быть хорошая?» — и поджёг бордель со всеми, кто там был. Хозяйка и слуги, шлюхи и клиенты, добрыми они были или злыми — мальчика не волновало. Они все сгорели, а его, стряхнув пепел, подобрал прислужник совершенствующегося и сказал: «Теперь ты сын госпожи Мо, ты отправишься в школу совершенствующихся и станешь прекрасным бессмертным, только не болтай о случившемся». А потом мальчик увидел настоящего прекрасного бессмертного и решил, что никогда ничего никому не расскажет, только бы этот бессмертный продолжал ему улыбаться. Господин бессмертный, вы мне улыбнётесь? Чу Ваньнин не мог. В его голове крутилась сказка, поведанная Мо Жанем Ся Сыни. Коровы едят траву. Теперь две половинки истории сложились в единую правду: — Ты ведь убил их не из зависти. — Думаешь, я тебе лгу? Хочешь призвать Тяньвэнь и проверить? — Значит, не только из зависти. — Если ты так сильно в меня веришь, учитель, отчего не улыбнёшься? Чу Ваньнину неоткуда было взять улыбку. Внутри него всё горело, словно золотое ядро готовилось к саморазрушению, собираясь забрать с собой жестокий и печальный мир, сотворивший такое с его Мо Жанем. — Я зол, что не помог тебе тогда. Что тебе пришлось справляться в одиночку. Что не убил Мо Наня сам. Да, разве тот, насильник и убийца, не заслуживал смерти? Остальные люди пострадали из-за его действий. — Что, если меня кто-то обижает, учитель поможет расправиться с ним? — В глазах Мо Жаня появился странный блеск, но всё же это был блеск. — Непременно. Обычно Чу Ваньнин не раздавал опрометчивых обещаний, но ему казалось, что Мо Жань вот-вот рассыплется на осколки. Он не мог рисковать. Уголки губ Мо Жаня приподнялись почти злорадно. — Му Яньли, — сказал он. — Из Тяньинь? — Та самая. Я знаю, что она работает с нашим врагом, но у меня нет доказательств. Он искоса поглядел на Чу Ваньнина. Тот услышал невысказанный вопрос: «Ты мне веришь?» — Тогда… справиться с ней будет нелегко. Откуда ты это узнал? — Из прошлой жизни, — Мо Жань улыбнулся сладко, как хули-цзин. Может быть, Чу Ваньнин заслужил недоверие тем, что оставил его однажды. — Мы не убедим этим других, — вздохнул он. — Нет, но… у меня есть кое-какие идеи. Я поделюсь своим планом… позже. Учителю всё ещё кажется, что я похож на солнце? Вопрос возник словно бы из ниоткуда, но Чу Ваньнин понимал: это всё те же страхи Мо Жаня. Теперь, когда безумие предстало перед ним так явно, он удивлялся, что никогда не замечал его. Может быть, оно никогда не развеется. Если так — Ваньнин вынесет все его проявления. Это из-за него Мо Жань дошёл до такого состояния, так как бы Чу Ваньнин посмел теперь отвернуться от него? — Даже если другие скажут, что ты похож на метеоритное железо, я продолжу видеть в тебе тепло и свет, — он приложил тыльную сторону ладони Мо Жаня к губам. — Если учитель мне сегодня верит, то и я поверю. Наконец-то Мо Жань улыбнулся взаправду. И как он мог не быть солнцем, если без его света Чу Ваньнин хирел, но увидев улыбку — тут же воспрял духом? — А-а-а, — протянул Мо Жань. — Господин бессмертный улыбнулся, и сердце моё познало покой и блаженство. Хотя с блаженством оно познакомилось ещё вчера, но там было не до покоя. Чу Ваньнин не нашёл сил отругать его. Мо Жань потянулся и объявил, что пора вставать. Он был совершенно прав, но когда Чу Ваньнин сел… нет, он был уверен, что не скривился от боли, но Мо Жань приобнял его за плечи: — Осторожненько. Я могу сказать, что ты ещё болеешь, но… тебе бы привыкнуть, что будешь ощущать меня весь день. Он это специально? Чтобы Чу Ваньнин рассердился, и всё вернулось на круги своя? — Ещё можно прикупить мази специальные. Они охлаждают, обезболивают, заживляют… Стоят недёшево, правда. Надо бы мне разжиться духовными камнями. Слышал я об одном древнем сокровище в своих странствиях — сходим, как будет время? — Несмотря на болтовню, Мо Жань помогал Чу Ваньнину одеваться быстро и словно привычно. Тот ощутил укол ревности: вокруг кого Мо Жань хлопотал раньше, чтобы научиться? — Такую красоту аж жалко людям показывать, — прищурился Мо Жань, поправив Чу Ваньнину воротник. — Может, правда дома останешься? А я буду по делам бегать. Стану совсем чёрным. Потом придётся пять лет дома сидеть, пока опять не побелею. — Хватит чушь нести. К тому же, мне… нравится твой загар, — только когда Чу Ваньнин договорил, ему пришло в голову, что Мо Жань нарочно выпрашивал комплимент. Ваньнин его совсем разбаловал! — И вообще: осень уже! Никакого солнца, так что бегом на улицу. Чем дольше ты стоишь без дела, тем больше глупостей лезет в твою голову. Вернёмся — опять сядешь переписывать трактаты о нравственности. — А я считаю, белая кожа всё-таки лучше, — Мо Жань быстро поцеловал его в щёку, будто бы не услышав всё остальное. Чу Ваньнин отпихнул его. На вид совершенно не обидевшись, Мо Жань отправился за водой для умывания. — И о пользе умеренности перепишешь! — бросил ему в спину Чу Ваньнин. Как будто Тасянь-цзюнь не проявлял крайнюю умеренность и сдержанность. Щёку Ваньнина так и тянуло укусить: почти прозрачно-белая, как очищенный плод личи, готовый наполнить рот спелым соком. Ладно, ночью он Ваньнину много на ушко нашепчет про нравственность и прочие добродетели. Хотя тот проявлял чрезвычайную терпимость. Может, настроение улучшилось, когда выебали как следует. Даже не потребовал немедленно бежать рассказывать дяде правду, а ведь Тасянь-цзюнь готовился. Конечно, пока Ваньнин влюблён в прежнего Мо Жаня, но шаг за шагом полюбит и нового. Если уж не отвернулся от зачатков тьмы, постепенно примет её всю. Он ведь пообещал. К тому же, когда Ваньнин такой покладистый, Тасянь-цзюню ничего не стоит быть рядом с ним тёплым и ласковым, как то самое солнышко. Да, они будут двигаться друг другу навстречу и встретятся посе… Ну нет. Слишком много чести Ваньнину — чтобы император делал уступки наравне с ним. Тасянь-цзюнь так легко не прощал. Но Чу Ваньнин пройдёт свой путь не в одиночку. Тасянь-цзюнь постарается.