Wake me up when September ends

Когда Макс заходит в гараж после гонки, его команда сразу чувствует напряжённую атмосферу. Механики, испортившие пит-стоп и, как впоследствии оказывается, всю гонку, избегают зрительного контакта с пилотом, осознавая, что сейчас не время для светских бесед. Инженер и менеджер по связям с общественностью обмениваются обеспокоенными взглядами, зная, как первый номер команды невероятно строг к себе. Контент-мейкер, здраво рассудив, решает оставить поклонников без новых постгоночных обновлений. Интервью сегодня тоже отменяются — пусть выпишут чемпиону штраф, а лучше — оставят в покое. Все. Абсолютно все. Ферстаппен зол. На команду, на чёртов дождь, испортивший стратегию и, самое главное, на себя. Сегодня всё не по плану и переиграть события невозможно даже в мыслях: там доминирует хаос весь грёбаный месяц. Весь чёртов сентябрь. Будто осень решает сбросить листья и здравый смысл, холодным ветром и обманчивым солнцем играть настроение каждого нового дня. Он запирает за собой дверь в комнате отдыха, расстёгивает гоночный комбинезон, в отчаянии проводит руками по волосам. Давно не мальчик — мужчина, чемпион, живущий по расписанию в большую часть года. Он понимает, что впереди лекция от отца, завуалированная под косвенные наставления. Каждая неудачная гонка Йосом резюмируется одинаково, в его словах нет сочувствия, потому что нужно стараться лучше. Ты либо победитель, либо неудачник. Вторых и третьих мест не существует. Спустя несколько минут безмолвного отчаяния в маленькой комнате пронзительно звонит телефон. Макс, не глядя на экран, знает, кто звонит, и с тяжёлым вздохом нажимает на зелёную кнопку, включая громкую связь. — Да, папа? — голос ровный, лишённый обычной энергии и огня. Он зажмуривает глаза, словно готовясь к удару. — Ещё одна неудачная гонка. Макс перебивает раньше, чем филигранно выстроенные слова критики обрушатся на него, будто те самые пять лишних секунд, добавленные после финиша. — Знаю. Не нужно говорить об этом, я там был. — Тогда объясни, что происходит с моим сыном, которого раньше было не остановить? Ты устал? — Я стараюсь изо всех сил. В каждой гонке. На каждом круге. С машиной что-то не так. — Этого недостаточно. Ты должен доминировать, а не совершать глупые ошибки, как новичок. Второе место для неудачников. Слова отца бьют сильнее любой физической боли. Макс сжимает телефон, костяшки пальцев белеют. Он делает глубокий вдох — хочет, чтобы голос звучал ровно, несмотря на кипящую внутри ярость, — но отец наносит новый удар, прежде чем рождаются даже слабые оправдания. — Может, ты достиг своего предела, сынок? Может, это лучшее, на что ты способен? Возможно, Формула-1 уже видела лучшего Макса Ферстаппена. — Мне пора. Обрывает звонок и остаётся в тишине, ища в ней спасение, но надежда на покой оказывается иллюзией. Мысли звучат громче, чем рёв моторов. Йос всегда находит способ ударить больнее, и этот раз не исключение. Столько лет одна и та же заезженная пластинка. К постоянному давлению со стороны родного человека можно привыкнуть, но по-прежнему каждое слово будто выстрел прямо в сердце. Там уже шрамов больше, чем можно представить. Ещё не затянувшиеся швы от прошлых фраз расходятся от новых обид. После долгих минут самобичевания Макс наконец поднимается. Переодевается, натягивает кепку низко на лоб и, не оглядываясь, сбегает через служебный выход. Газ в пол. Бесцельные километры — гонка со своими мыслями, пока знакомые пейзажи проносятся мимо, сливаясь в размытую ленту. Бесконечное Гран-при жизни, где единственный пит-стоп на уединённом холме с видом на город, раскинувшийся внизу, будто на ладони. Там, помимо трассы, единственное место, где его душе хоть немного спокойно. Припарковав машину, Макс идёт к краю обрыва, глядя на огни, мерцающие внизу. Прохладный ночной воздух помогает успокоить беспорядочные мысли, но в этот раз ненадолго. Макс замечает, что не один: на капоте чёрного Porsche сидит девушка — силуэт в полутьме, фары погашены. На миг возникает желание уйти. Надежда на уединение рушится, как карточный домик. Но, в конце концов, это его любимое место, а Макс никогда не сдаётся без борьбы. Он глубоко вдыхает и, как всегда, решает встретить ситуацию лицом к лицу. — Эй, почему бы тебе не уехать? Это моё место. Незнакомка поворачивает голову на звук его голоса, но не двигается. Лунный свет скользит по её лицу, выхватывая отдельные черты: тёмные волнистые волосы, спадающие до талии, кожаную куртку, накинутую на плечи, и рваные джинсы, обнажающие колени. — Не видела здесь знака «Посторонним вход воспрещён». Дух соперничества даёт о себе знать даже здесь, вдали от трассы. Макс хмурится и делает шаг вперёд, напор почти инстинктивен. — Это. Моё. Место. Я прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве. Уходи. В ответ — короткая усмешка и поднятый средний палец. Дерзко. Неожиданно. Гнев мгновенно сменяется любопытством: в этом небрежном вызове есть что-то опасно притягательное. Она смотрит прямо, не отводя взгляда, будто ждёт, кто первым моргнёт. Секунда — и напряжение ломается. Девушка внезапно смеётся, открыто, без тени смущения. Смех сбивает с толку, обезоруживает. Теперь он смущён и заинтригован, пытаясь осмыслить неожиданную реакцию. Сумасшедшая? Не фанатка? Нигилистка? Вероятно, она. — И что, чёрт возьми, смешного? Незнакомка вытирает уголки глаз и улыбается: — Ты как злой щенок. Рычишь и лаешь: «Уходи!». Но на самом деле ты не опасен. Тебя нужно просто обнять и почесать за ушком. Она садится удобнее и хлопает ладонью по капоту рядом с собой — приглашение, от которого трудно отмахнуться. Макс застывает в оцепенении, гнев полностью улетучивается от искренней улыбки и нелепого комментария о том, что ему нужны объятия. Вопреки здравому смыслу и всем инстинктам, призывающим сохранить маску крутого парня, он вдруг обнаруживает себя сидящим рядом с ней на чёртовой машине. — Что будешь? У меня есть картошка фри и одно бесплатное объятие для сварливого щенка. Спустя несколько секунд раздумий и подозрительных взглядов он протягивает руку к коробке с картошкой фри. Ест молча, а мысли лихорадочно терзают сомнения, и неожиданное тепло согревает его прохладной ночью от непринуждённого предложения странной незнакомки. — Мне не нужны объятия. — Уверен? Макс замолкает, глядя на звёзды, будто пытаясь найти в них ответ. Мягкий свет города отражается в его глазах, и на мгновение кажется, что одно бесплатное объятие — не такая уж плохая идея. Но она всё ещё чёртова незнакомка. Возможно, сумасшедшая. А может, и он сам не в себе. Сидит рядом с ней в этом укромном месте и даже не думает бежать в привычное, выстраданное одиночество. Макс слегка поворачивает голову, ловя на себе взгляд девушки. Что-то в её спокойном облике совершенно обезоруживает. — К чёрту всё. Он протягивает руки, ныряя в её мир, закрывает глаза и тихо вздыхает, уткнувшись в плечо незнакомки. Этот момент длится дольше, чем все объятия за последние пару лет. Ему нужно ещё несколько минут, чтобы выдохнуть всё: злость, усталость, разочарование. Когда Макс наконец отстраняется, они остаются рядом, плечом к плечу. Луна мягко освещает её лицо: лёгкая улыбка, безумный огонёк в глазах, крошечная родинка у губ. Красивая и чудная. — Спасибо, — тихо говорит он, а она улыбается в ответ. Странное чувство. Демонстрация уязвимости, о которой даже не принято думать, почти непозволительная роскошь. Он пытается вернуть себе хоть какое-то подобие своего обычного образа крутого парня, скрещивает руки на груди и смотрит вдаль, туда, где огни ночного города освещают чьи-то жизни. Тишина между ними комфортная, наполненная редкими звуками ночи: шорохом ветра, далёким гулом машин и ровным дыханием двух незнакомцев. — Ты странная. — Ты тоже, — она усмехается. Лёгкая улыбка касается уголков его губ. — Да, похоже, мы оба. И как тебя зовут? Она молчит, потом равнодушно пожимает плечами. — Можешь придумать. Зачем запоминать тех, кого завтра не увидишь? Как ни странно, ему нравится этот ответ, соответствующий мимолётности встречи. — Вполне логично, — кивает он. — Тогда пусть будет… Фрэнки. — Фрэнки? В ответ на её недоверчивый тон он усмехается и кивает. — Ага, Фрэнки. Тебе идёт. Я Макс, кстати, если тебе интересно. — Абсолютно неинтересно. — Руки снова тянутся к уже холодной картошке фри. Пренебрежительное отношение в свой адрес Макс воспринимает с весельем. — Грубиянка. — Заткнись, — отвечает с улыбкой. Оба сидят в уютной тишине. Макс вдруг осознаёт, что впервые за день не вспоминает ни о гонке, ни об отце, ни о команде. Просто сидит рядом с Фрэнки, девушкой, которой, кажется, действительно всё равно. Он улыбается своим мыслям, откидывается на руки и смотрит в небо, где звёзды мерцают спокойно, будто впервые за долгое время мир оставил его в покое. — Знаешь, Фрэнки, — говорит тихо, почти шёпотом, — это, пожалуй, самая спокойная ночь в моей жизни. Она поднимает голову к небу, повторяя его движение. — Холодная ночь, и звёзды колючие, — замечает она. — Если остаться здесь до утра, можно замёрзнуть, как Джек в водах Северной Атлантики. — Джек? Из Титаника? Кивает и задумчиво смотрит на Макса. — Как думаешь, у него был шанс? — Наверное. — Он ничего не знает об айсбергах и выживании в холодных водах. Хмурится, мысленно пробираясь к заархивированным в голове папкам с просмотренными кинофильмами. — Но, по-моему, Джек был обречён с самого начала. Она улыбается уголком губ. — Зато умер счастливым. Он хотя бы успел пережить нечто удивительное, прежде чем всё закончилось. — Она снова смотрит на звёзды и задумчиво добавляет: — Думаю, это лучше, чем прожить долгую жизнь, так и не испытав ничего по-настоящему выдающегося. Макс молчит. Эти слова отзываются в нём глухо, будто касаются чего-то запрятанного глубоко под кожей. Он всегда сосредоточен на скорости, победе, желании стать лучшим. Но, возможно, только возможно, жизнь — это нечто большее, чем просто долголетие и успех. Что остаётся от человека, в котором нет места для случайности и импровизации? Чемпион состоит из дисциплины, изнуряющих тренировок и вечной жажды. А что скрывается там, на другой стороне улицы, где живут люди, непохожие на него? Внезапно он резко поворачивается к ней. Холодный воздух будто подталкивает к честности. — Фрэнки, а что делает тебя счастливой? Я, например, обожаю мчаться триста километров в час, чувствовать, как перегрузка вдавливает в кресло, а мир превращается в размытое пятно. — Ого, ты точно безумен, — усмехается она, не отрывая взгляда от звёзд. — Триста километров в час — это риск, а я люблю спокойные вещи. Счастье — это красивый рассвет. Найти старое издание любимой книги в комиссионке. Или лежать вот так на капоте машины, просто смотреть в небо. Без планов. Без ожиданий. Макс смотрит на неё с благоговением, эти простые радости ему совершенно чужды. Его представление о счастье всегда связано с рёвом моторов и ликованием толпы, но слова Фрэнки рисуют удивительно притягательную картину. — Ты тоже рискуешь, — произносит он после паузы. — Жить без плана — риск не меньший, чем ехать на большой скорости. Она усмехается. — Туше. — Знаешь, я всегда «в теме». — Он решается на ещё одно откровение. — Всегда включён, понимаешь? Отец говорит, чтобы быть чемпионом, нужно думать как чемпион двадцать четыре часа в сутки. — Без обид, но твой отец — чемпион по глупым идеям, — отвечает она и садится ровнее, разворачиваясь к нему. В её взгляде интерес и чуть больше понимания, чем ему хотелось бы. Пазл о его личности постепенно складывается из мелких деталей разговора. Он искренне смеётся впервые за долгое время. Её прямота звучит освежающе после бесконечных комплиментов и дежурных улыбок. — Мой отец тебя возненавидел бы. — Твой отец, наверное, говорит тебе: «Сынок, никогда не показывай своих эмоций. Будь мужчиной. Не говори о своих чувствах. Побеждай». — Она утрированно изображает глубокий и серьёзный голос, заставляя Макса улыбаться и кивать в знак согласия. — В точку, — признаёт он. — Я… никогда ни с кем об этом не говорил. Фрэнки смотрит на него, внимательно изучая. Он, конечно, красивый, но под глазами видна усталость, челюсти сжаты, вероятно, неосознанно. Макс похож на гоночный болид — мощный, идеально выверенный, но постоянно работающий на износ. И, похоже, никто прежде не пытался нажать на тормоз. — Что случится, если ты проиграешь? От него мгновенно исходит напряжение, двигатель внутри начинает реветь всё громче. Макс ненавидит этот вопрос, она чувствует. За этим скрывается неподдельный страх. Отец, вероятно, не позволяет даже думать об этом. — Несколько сезонов всё было под контролем. Но сейчас… — он замолкает, будто ищет нужные слова. — Всё рассыпается. Победы достаются с трудом. Сегодня я среди проигравших. Второе место — позор. Для отца. Для меня. — Он сжимает кулаки. — Ненавижу проигрывать. — Но что, если… Что, если проигрыш не конец света, а лишь начало пути? — Путь в никуда? Нет, спасибо. — Глубокий вдох. — Ты не понимаешь. Всё гораздо сложнее, чем твоя философия свободы. Короткий смешок звучит как вызов. Он воспринимает его почти как оскорбление — слишком привык защищать собственную систему, выстроенную из чужих правил. — Ты слишком много думаешь, — говорит Фрэнки спокойно. — Оглянись вокруг. Мир всё ещё полон красок. — Где ты видишь краски? Ночь кругом. — Он раздражённо усмехается. — Ты можешь хоть целый день читать в парке и жить сегодняшним днём, но у меня… — У тебя ночь в голове, — перебивает мягко, но точно. — Тебе нужно срочно сделать что-то сумасшедшее, такое, от чего твой отец взбесится. Что-то, что выведет тебя из роли идеального чемпиона. Просто отпусти себя. Проснись! Сентябрь закончился вчера. — Что? При чём здесь сентябрь? — Чудак. Green Day тебе о чём-нибудь говорит? Ты вообще музыку слушаешь? Он смотрит так, будто она представитель инопланетной расы. — Я не фанат музыки. В моих наушниках голос гоночного инженера или комментарии друзей во время стримов гонок. На несколько секунд между ними повисает тишина. Два мира, два способа дышать, и ни одной точки соприкосновения. — Тебя ждёт удивительное открытие, — задумчиво произносит Фрэнки. — Когда ты, наконец, остановишься и перестанешь бежать за победами. — А если мне не нужны никакие открытия? — резко защищается он. — Что, если гонки — это весь мой мир? Она поднимается, легко спрыгивает с капота и протягивает ему руку. — Тогда хотя бы запомни эту ночь, — говорит она с лукавой улыбкой. — Самое яркое событие в твоей жизни. Не считая твоих бесконечных побед, конечно. — Сарказм звучит почти нежно. — Поехали. — Куда? Он растерян, но уже через мгновение оказывается рядом с машиной, открывая для неё пассажирскую дверь. — На поиски приключений. Пока в ней просыпается азарт и пламя весёлых искр в глазах разгорается постепенно, он делает вид, что хмурится, но чувствует жажду приключений, не похожих на типичную рутину чемпиона. Машина плавно выезжает на городскую трассу, ныряя в огни Ла-Кондамина навстречу ночным авантюрам с романтиком с большой дороги и начинающим исследователем мира. Проезжая вдоль улиц Монако, Макс наслаждается ночным воздухом и чувствует себя… свободным. Рука Фрэнки лежит на центральной консоли, её короткие ногти накрашены чёрным лаком с крошечными серебряными звёздами, как она сама. Маленькая, космическая и яркая, как вспышка сверхновой в его персональной Вселенной. Она включает музыку, и из динамиков негромко звучит «It’s my life» Bon Jovi. — А почему мы не поехали на твоей машине? — внезапно интересуется он. — У меня даже прав нет. — Но… — Porsche не мой. Он моргает, не веря услышанному. — Мы сидели на капоте чужой машины? — Ага. — Чёрт возьми, — он хмыкает, действительно впечатлён. — Обычно я нарушаю правила только на трассе. Может, у тебя и пистолет в рюкзаке? Она пожимает плечами, выглядя абсолютно серьёзной, но вскоре смеется над шокированным водителем, разряжая обстановку, а не ствол. — Не нравятся мои шутки? Ну и ладно. — Она делает паузу и вдруг меняет тему: — Где живёт твой отец? — Недалеко отсюда. Почему ты спрашиваешь? Думаешь, ему понравится твоё чувство юмора? — Проверим. — Она включает музыку громче. — Учи слова и вези нас к твоему отцу. — Ни за что! Что ты задумала? — Перестань ворчать, это не весело. Отпусти себя и сделай, наконец, что-то безумное. Давай, Макс, всего одна сумасшедшая ночь. «Всего одна сумасшедшая ночь», — повторяет он мысленно, а затем вспоминает каким разочарованным был Йос, узнав, что сын финишировал всего лишь вторым. Хуже уже не будет. Машина плавно паркуется у дома Ферстаппена-старшего. Макс через приложение на телефоне отключает систему видеонаблюдения — пароль давно известен каждому в семье. — Что теперь? — шёпотом спрашивает он, будто их могут подслушать. — Выучил слова? — Какие ещё слова? Фрэнки не отвечает. Она делает громкость на максимум и выходит из машины. Сабвуфер сотрясает ночной воздух, и «It’s My Life» разносится по тихой улице Монте-Карло так, будто сам Джон Бон Джови приехал с концертом под окна Йоса. Макс стоит ошеломлённый, глядя, как безумная девчонка во всё горло кричит: — It’s my life, it’s now or never! И что-то внутри него щёлкает. Неуверенно с колотящимся от адреналина сердцем он сначала тихо, потом всё громче и громче присоединяется к несанкционированному концерту. И вот уже оба поют оду жизни в унисон, будто пытаются перекричать весь мир:

«My heart is like an open highway

Like Frankie said: «I did it my way…»

Свет в окнах дома загорается на втором куплете. Концерт приходится срочно свернуть. Уличные музыканты запрыгивают в машину, Макс давит на газ, и колёса визжат по асфальту, словно стартуя в финале Гран-при двадцать первого. Когда они оказываются на безопасном расстоянии, оба взрываются смехом. Фрэнки смеётся до слёз, Макс — до боли в животе. Ему даже не нужно видеть лицо отца, чтобы представить его реакцию. — Это было безумно весело! — Весело будет завтра, когда отец за обедом начнёт рассказывать эту историю об идиотах, нарушивших его покой. — Тебе придётся быть сильным! — Одна улыбка — и я уничтожен. Она драматично хлопает его по плечу в знак сочувствия. — Держись изо всех сил. Спустя двадцать минут они выскакивают из машины Макса, все ещё ощущая адреналин, звенящий внутри после глупой выходки. Ветер с моря бьёт в лицо — солёный, живой, будто рад их видеть. Вдоль пирса мерцают огни, отражаясь в воде длинными дорожками. Мачты позвякивают, где-то глухо скрипит трап, и в воздухе пахнет солью, бензином и ночной прохладой. Вокруг только шёпот моря и гул порта. Они идут по пирсу, доски под ногами пружинят и гулко отзываются на шаги, будто подзадоривая их идти быстрее, туда, где в темноте покачиваются яхты. Фрэнки оборачивается и, увидев, куда направляется Макс, замедляет шаг. — Подожди… это твоя? — недоверчиво спрашивает она. — А тебе не всё ли равно? — усмехается он, припоминая ей «тот самый» чужой Porsche. — Добро пожаловать на борт. Он первым перепрыгивает на палубу, удерживая равновесие, потом протягивает ей руку. — Что ж, капитан, какой план? — спрашивает Фрэнки, усаживаясь на диванчик и оглядываясь. В ответ Макс нажимает пару тумблеров — мотор глухо рычит, потом оживает ровным басом. Вода у борта вспенивается, и яхта едва заметно дрожит под ногами. Фрэнки вздрагивает и смеётся: — Подожди… мы что, реально отплываем? — Держись крепче, — бросает он через плечо, сдерживая улыбку. Она подходит ближе, держась за поручень, чтобы не потерять равновесие. Волны мягко подхватывают судно, отталкивая его от причала. Яхта скользит вдоль берега, огни отражаются в воде, как сотни колеблющихся свечей. — Это безумие, — говорит Фрэнки, но в её голосе нет ни капли протеста — только восторг. — Согласен, — отвечает Макс, глядя вперёд. — Но иногда безумие — это просто другой способ сказать «живём». Или как там говорилось в твоей философии свободы? — Урок усвоен, — усмехается она. Ветер треплет её волосы, а отражение луны качается в воде, будто наблюдает за ними. Постепенно звуки города стихают: звон тросов, редкие голоса, отголоски музыки. Остаются только они, море и качающаяся яхта. Макс убавляет скорость, мотор смолкает, уступая место тишине. Волны мягко шуршат о борт, словно перешёптываются. Фрэнки глядит в темноту, туда, где горизонт сливается с небом. — Мы просто стоим? — Не стоим, — отвечает он. — Нас несёт. Потихоньку. Куда-то. Она усмехается, оборачивается к нему: — Звучит как метафора моей жизни. — Нашей. По крайней мере, на этот вечер. Фрэнки замирает, глядя на звёзды. Воздух уже не такой мягкий — ветер с моря постепенно крепчает, становится прохладным, липнет к коже. Волны шумят чуть громче, и яхта лениво покачивается, словно убаюкивая. — Холодно, — шепчет она, поёживаясь. Макс смотрит на неё, потом на луну — теперь она выше, и от её света море кажется стальным. — Пойдём внутрь. Он поднимается, протягивает руку. Фрэнки берёт её без колебаний, и пальцы Макса на секунду задерживаются — тёплые, мозолистые. Они спускаются в каюту. Внутри пахнет деревом и морем, чуть влажно, но уютно. Когда дверь закрывается, шум волн гаснет, остаётся только лёгкое покачивание и редкие потрескивания корпуса. Макс щёлкает выключателем, и мягкий свет наполняет пространство. Фрэнки обводит взглядом каюту, усмехается: — Вот теперь я понимаю, зачем тебе яхта. — Чтобы прятаться от безумных певиц под окнами, — улыбается он. Она смеётся, скидывает куртку и садится на диван. Макс присаживается напротив, и между ними повисает тишина — не неловкая, а та самая, редкая, когда уже не нужно ничего объяснять. Снаружи море шепчет, но здесь, внутри, тепло. И кажется, будто ночь, наконец, нашла свой ритм. Фрэнки поднимает взгляд, и на секунду между ними всё замирает: воздух, покачивание, даже шум моря где-то снаружи. Оба понимают, что слова больше не нужны. Макс делает едва заметное движение вперёд, как будто хочет что-то сказать, но не решается. Фрэнки не отводит взгляда. Пауза длится всего секунду, но по ощущениям растягивается на вечность. И вдруг, словно срыв с ручника, между ними вспыхивает поцелуй. Неожиданный, горячий, полный всего того, что они боялись произнести вслух. Руки Макса ложатся на талию, притягивая ближе. Воздух становится тяжёлым, и время будто замирает, сосредоточившись только на этом моменте горячих касаний. — Нам не стоит этого делать, — шепчет он, отпустив её губы. — Абсолютно точно не стоит, — отвечает Фрэнки, а затем всё летит в чёртову бездну в порыве эмоций и внезапных чувств. Макс снова захватывает губы Фрэнки, вовлекая в ещё один более глубокий и требовательный поцелуй. Химия между ними неоспорима. Каждый сантиметр его тела нуждается в Фрэнки, магнетическое притяжение слишком сильное, чтобы игнорировать это. — Мне кажется, я, наконец, проснулся, — выдыхает он хриплым от желания голосом. — Ты меня разбудила. — С пробуждением, спящая красавица, — шутит она, улыбаясь в губы. — Заткнись. Граница между рациональными мыслями и дикими порывами стирается, словно внешний мир больше не существует. Он садится на мягкий диван, утаскивая её за собой. Одежда вскоре летит на пол, оставляя их бесстыдно голыми, охваченными мгновенной страстью. Макс притягивает Фрэнки к себе на колени, его пальцы скользят по идеальным изгибам, словно пытаясь запечатлеть их в памяти. Он снова находит её губы в грубом, отчаянном поцелуе, от желания становится почти физически больно. Тихий стон Фрэнки теряется в безумном диалоге языков на французском, когда член резко толкается внутрь. Оба на пару секунд замирают, позволяя другу другу привыкнуть к новым ощущениям, а затем она начинает медленно двигаться вверх и вниз, задавая ритм. Макс обхватывает тонкую талию сильными мозолистыми руками, затем скользит выше к груди и нежно, что не похоже на него, массирует пальцами тёмно-коричневые соски. Его взгляд прикован к её лицу, он наблюдает, как она закрывает глаза и прикусывает нижнюю губу. Он полон желания и лёгкого благоговения, словно всё ещё не может поверить, что это происходит. Вдруг ему хочется узнать настоящее имя девушки, с которой знаком меньше суток, но на данный момент глубже, чем с любой другой в его окружении. — Как тебя на самом деле зовут? — Не скажу, — шепчет она, тяжело дыша. Он внезапно резко толкается вверх, плотно прижимает к себе хрупкое тело, перехватывая инициативу. Руки возвращаются к её бедрам, движения становятся всё более настойчивыми, каждый толчок обдуманный и доминирующий. Пальцы Фрэнки теряются в его волосах, сбивчивое дыхание над ухом — экстаз; Макс слушает на репите. — Мне нужно знать, — почти умоляет он. — Нет, Макс. Не сейчас. — Громкий стон срывается с губ, когда он шлёпает её в знак неповиновения, не прекращая быстрые движения бёдрами. — Почему нет? Фрэнки целует мочку уха и шепчет: — Завтра поймёшь. Обещаю. Злясь на это упрямство, Макс встаёт, удерживая её на руках, и перемещает их на кровать. Он нежно укладывает Фрэнки на мягкую шёлковую постель, навалившись сверху всем телом. Глаза темнеют от желания, дыхание становится прерывистым, когда видит её под собой такую красивую, завораживающе странную и, определённо, незабываемую. Макс движется в идеальном ритме, их связь глубокая и всепоглощающая. Его губы снова встречаются с её губами в лихорадочном поцелуе, руки блуждают, очерчивая изгибы, сжимая бёдра, притягивая ближе с каждым отчаянным толчком. Темп ускоряется, преследуя общее освобождение, пока пот блестит на разгорячённых телах. Каюта наполнена лишь стонами, прерывистыми вздохами, шлепками кожи о кожу и скрипом матраса под ними. Ещё несколько медленных и глубоких движений бёдрами, каждый из которых смесь боли и удовольствия. Она впивается ногтями в мускулистую спину и слышит пару фраз, вероятно, ругательных, на незнакомом языке. Макс смотрит в глаза, и между ними возникает молчаливое понимание. Он теряется в этом, в ней, в удовольствии, которое грозит поглотить его полностью. Так чертовски близко. Толчок. — Боже! — кричит она. Толчок. — Макс, я… Толчок. — Боже, да, — срывается с её губ, когда тело прошибает импульс, сравнимый с разрядом тока. У Макса перехватывает дыхание от её оргазма, по спине пробегает дрожь, уволакивая за собой к финишу. Победа. Ещё одна победа. Праздничный салют на её животе и красивой груди. Шум в ушах и тихие стоны, как награда за пройденную дистанцию. Ему хочется быть нежным и шептать слова о любви, но он знает, что это неправда. Это просто одно из самых ярких воспоминаний в будущем. Оба понимают истину. Спустя пару мгновений Макс ложится рядом с ней и переплетает их пальцы. — Ты сбежишь, когда мы причалим? — Планировала остаться с тобой до утра и потом… Он грустно усмехается. — Вот почему ты скрываешь своё имя. — Нет. — Фрэнки с нежностью смотрит в глаза, отмечая расслабленное выражение лица после усердной кардионагрузки. — Потому что завтра ты вернёшься в свою рутину, и мне нет места в твоей жизни по расписанию. Макс знает, что она права, но всё же… — А если… — Я слишком крепко повязла в своей свободе, — перебивает она. — Я не смогу жить твоей мечтой. Он грустно кивает в знак понимания. Всё очевидно с первой минуты. — Никогда не забуду этот день. Нежно прильнувшись, Фрэнки оставляет целомудренный поцелуй на его щеке. — Встретимся в следующем октябре. Я приду на то же место, чтобы снова тебя разбудить. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Дни сменяются неделями, яркие воспоминания о ней с каждым днём всё больше тускнеют, уходя на второй-третий план, уступая новым. Победы. Подиумы. Чемпионский титул. Гордые объятия отца и пафосные интервью. Искренность миксуется с лицемерием, критики закрывают рты, восхваляя талант самого быстрого гонщика в мире. Жизнь продолжается, чередуя чёрное с белым, но иногда случается сбой во вселенной и белого становится больше. Всё хорошо. У него есть всё, о чём можно мечтать. Больше ничего не нужно. И всё же… «Где же ты, моя Фрэнки?» — время от времени спрашивает он себя. Ждёт сентябрь, чтобы снова уснуть. Октябрь, чтобы увидеть её и проснуться. Ноябрь, чтобы придумать сто и одну причину для того, чтобы оставить её себе. Осень теперь — его любимое время года.