Всё время, что было у нас

После войны Хогвартс уже не был тем местом, что прежде. Коридоры стали пустыми, как чердак, в котором кто-то забыл старые вещи. Вечерами Чжоу слышала только эхо собственных шагов, и оно отзывалось так гулко, что казалось — замок сам напоминает ей о пустоте. После выпуска друзья исчезли в делах и заботах, каждый шагнул в свою жизнь. Родители отдалились, стали будто прохожими. Гарри, Гермиона и Рон работали в Министерстве — и в её памяти они теперь выглядели не живыми, а нарисованными, как лица на пожелтевшей вырезке из газеты. Они были рядом, и всё же их уже нельзя было коснуться. Хотя не то что бы они когда были близки. В их жизни, она была посторонним наблюдателем, хотя как и все в Хогвартсе, что проучились с ними за все эти годы. А Седрик… он умер. Умер так давно, что слово стало привычным, обыденным, как дождь осенью. Но от этого не легче. Чжоу только научилась произносить «Седрик умер» так, будто говорит о погоде. Всё равно внутри каждый раз раздавался звон, будто старая ржавая струна, которую никто не трогал. Кажется она одна, не могла смерится с его смертью уже так долго. Хотя есть ли предел горю? Чувства — странная штука. С Седриком они были вместе не больше года, а Чжоу тосковала по нему уже больше десяти лет. Не всем была понятна причина столь долгого горя. Но разве есть на свете ещё один человек, как Седрик? Наверное, да. Но он всё равно не будет Седриком. Или хотя бы не тем Седриком, которого она любила и помнила. Его уже давно не было. И никогда больше не будет. В этом и заключалась вся трагедия. Трагедия, что начаналась с того, что Седрик был соткан из неидеальностей, и именно они вместе делали его совершенным. Он был один на миллиарды. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Чжоу последний раз стояла в этих стенах. Целая жизнь, прожитая где-то там, за пределами заколдованных потолков и говорящих портретов. Но стоило ей сделать шаг в тишину заброшенного зала, как время споткнулось и оборвалось. Не годы, а одно-единственное вчера прижалось влажным холодом к ее щеке. Воздух, неподвижный и густой, все еще хранил привкус той ночи — сладковатый запах гари от сгоревшего дерева и горький дух распыленных заклятий. Он въелся в древние камни, в ковры, в самые стены, став частью школы, ее вечным шрамом. Тишина вокруг была обманчива; если прислушаться, в ней звенело эхо. Неясный гул, из которого то и дело вырывались отголоски былого хаоса: шипящие всплески света, далекие крики, топот ног — не пожирателей смерти, а их теней, что навсегда вбежали в эту ночь и остались тут, призраками в лабиринтах памяти. И в этом призрачном калейдоскопе, в самом сердце беспорядка, она снова увидела его. Седрика. Не ясно, не отчётливо — скорее, как видят сон, когда лицо уже ускользает, но глаза ещё смотрят. Его черты проступали из тумана, словно сотканные из дыма и трепетного света. Прямой нос с едва уловимой горбинкой — той самой, что она находила кончиком пальца, легкой неровностью на идеально гладкой линии. Резко очерченный подбородок, который делал его лицо таким сильным. Низко посаженные брови, рисовавшие на его лице выражение спокойной сосредоточенности. И глаза... Сначала она увидела именно их. Не глаза-воспоминание, а те самые, живые, теплые, с длинными ресницами, отбрасывающими тень на скулы. Она видела его в толпе. Видела глаза без лица. А потом он исчез. Исчез так же внезапно, как появился — оставив её одну в коридоре, полном дыма и пепла. И спустя годы, десятилетия, именно этот момент возвращался к ней снова и снова. Не сама битва, не страх и не крики. А эти глаза — обрывок лица, как старая фотография, где выцвело всё, кроме одного взгляда. Это было так давно. И, может быть, именно в этом и была самая горечь — что время не замерло, что всё вокруг продолжало жить дальше. За эти годы, Чжоу поняла, что в этом был главный укор времени — его равнодушное течение. Оно не остановилось, не замерло в почтительном молчании перед их потерей. Оно просто пошло дальше, унося с собой остроту тех чувств, делая когда-то яркие краски прошлого выцветшими и акварельными. У Чжоу не было никого. По крайней мере сейчас. Она уехала из Лондона и жила во Франции, в Париже. Нет, этот город она не любила — и не смогла полюбить. Как не смогла по-настоящему принять и магловский быт, к которому, казалось бы, уже привыкла. Мир магии остался позади: Чжоу давно перестала работать в этой сфере, словно отрезала от себя целый пласт жизни. Ей нужен был перерыв. От всего. От воспоминаний, от бесконечной тяжести, от самой себя. Она окончила магловский университет искусств, увлеклась историей. Париж предлагал многое: он был богат на картины, на музеи, на витрины, где время будто застывало. Чжоу ходила туда одна, бродила по залам, рассматривая чужие лица с полотен. В этих портретах было что-то родное — ускользающая тишина, чужая тоска, свет, который гаснет и остаётся только на холсте. «Париж — город любви», — так говорят многие. И если бы спросили Чжоу, то за годы её одинокого существования здесь она, пожалуй, ответила бы, что, возможно, научилась любить себя чуть-чуть больше. Словно та рана, которая так и не зажила до конца, всё-таки понемногу начала покрываться коркой. Любовь ведь не всегда должна быть романтичной. Она может быть разной. Может быть, смысл этой фразы в том, что в Париже нужно учиться любить себя? А мы просто никогда этого не понимали. Хотя все эти раздумья казались бессмысленными. Чжоу всё равно считала себя аромантичной. И до него. И после. Но в то короткое мгновение, когда он был рядом, когда она могла чувствовать его тепло, его дыхание, слышать его смех — тогда, наверное, она была самой романтичной девушкой на свете. Девушкой, которая мечтала бы поехать с ним в Париж: проплыть по Сене, словно в фильме, разыграв сцену из Титаника (как иронично — ведь Джек тоже умер), или посидеть с бокалом вина в маленьком красивом ресторане. Притвориться беззаботными и юными, бежать под дождём в лёгкой одежде, укрываясь одной курткой на двоих. Но всего этого не было. Точнее — было. Пока жил мозг Чжоу Чанг, который и напридумывал весь этот бред. — «Конфабуляция», — так назвал это психиатр, пояснив, что это всего лишь ложные воспоминания, которыми человек заполняет пустоты. Но знал ли он, как на самом деле смеялся Седрик? Как он летал на метле, чуть наклонившись вперёд, словно боялся опоздать даже к ветру? Знал ли он, что Седрик держал палочку двумя руками, потому что в детстве у него дрожали пальцы, и привычка так и не ушла? Знал ли он всё это? Если бы Чжоу написала в дневнике о своей счастливой жизни с ним, то, возможно, через сто лет историки, найдя эти записи, так бы и подумали: вот, у Чжоу Чанг была любовь, была жизнь. Наверное. Или нет. Хотя был ли в этом вообще какой-то смысл? Она уже не вспоминала о Седрике. Ни о Хогвартсе, ни о Гарри, ни о всех тех событиях. Нет. Она закрыла эту книгу — и пыталась держать её закрытой как можно дольше. Открывалась она сама, лишь в ночных кошмарах: в образах бойни в Хогвартсе, в моменте смерти Седрика. Но по собственной воле Чжоу не заглядывала туда уже очень давно. Ей хотелось верить, что этого не было вовсе. Ничего. Ни хорошего, ни плохого. Будто вся её прежняя жизнь растворилась, как чернила в воде, оставив после себя только смутное пятно. Только пришлось. А случилось это в 2007 году, когда Чжоу впервые познакомилась с картинами Моне. В тот год осень в Париже была особенно тягучей. Небо нависало низко, тяжелыми слоями серых облаков, будто вот-вот обрушится дождём, но ограничивалось мелкой моросью, от которой не спасал ни один зонт. Воздух был пропитан влажным запахом мокрой листвы, железа и бензина. Каменные мостовые скользили, и ноги вечно увязали в грязноватой каше из осенних листьев. Париж, каким его описывают в книгах, был в это время года едва узнаваем. Фасады домов теряли свою праздничность, мокрые ставни глухо хлопали от ветра, а фонари отражались в лужах тусклыми, словно стёртыми пятнами света. Даже Сена казалась усталой — тёмной, медленной, холодной. Чжоу не любила осень. Иногда ей хотелось совсем стереть её из календаря. Осень была слишком холодной, слишком влажной, слишком громкой в своём молчании. Каждый порыв ветра, каждый мокрый лист, липнущий к подошве, снова и снова напоминали ей о её одиночестве. И никакие учебники, никакие лекции, никакая рутина не могли от этого спасти. Она направлялась в один небольшой музей недалеко от своей квартиры, на улице Louis Boilly. Он назывался «Marmottan». Чжоу уже много слышала и о самом музее, и о Моне, но в ней не было какого-то особого желания туда попасть. Слишком известный, слишком раскрученный — а всё, что казалось «слишком», вызывало у неё настороженность. Она никогда не любила знаменитостей, о которых слишком много говорят. Ей казалось, что за шумом и восторженными словами людей теряется сама суть искусства, растворяется то тихое, что должно открываться только тебе. Этот подход мешал ей всю жизнь. Наверное, он появился ещё в раннем детстве, когда отец учил её не идти на поводу у толпы, не верить слепо в то, что хвалит большинство. Но в тот день морось и усталость загнали её в «Marmottan». И там, среди залов, где пахло старым деревом, лаком и лёгкой пылью, Зайдя в музей, она сняла пальто. Тёплый воздух укутал её, пахнущий деревом, лаком и чем-то сладковатым, кофейным. В маленьком буфете она заказала чашку латте на соевом молоке. Немногие знали — да и сама Чжоу редко кому говорила — что у неё была жуткая непереносимость лактозы. Поэтому она всегда выбирала такие «исключения» для себя: соевое, овсяное, любое, лишь бы не настоящее. Держа в руках горячий стакан, она на миг замерла у окна, глядя, как по стеклу лениво скатываются капли дождя. В серой парижской слякоти отражались огни фонарей, и город казался будто размытым акварельным пятном. В музее было немного людей. Сейчас не был сезон туристов, и Чжоу могла свободно переходить от зала к залу, останавливаясь у каждой работы столько, сколько хотелось. Её шаги глухо отдавались в тишине, и эта тишина сама по себе уже казалась частью экспозиции. Она шла мимо первых картин — может, первой, может, второй, третьей — и вдруг ощутила, будто что-то внутри щёлкнуло. Как озарение, только болезненное. Но настоящим ударом стала одна работа. «Впечатление. Рассвет». Чжоу остановилась, и время будто остановилось вместе с ней. Если бы это была сцена в фильме, то именно в этот момент на фоне зазвучала бы Laura Palmer’s Theme на пианино. Камера медленно приблизила бы её лицо, а потом — резкий чёрный экран. И на этом чёрном фоне начали бы проступать, одна за другой, все воспоминания, от которых она столько лет пыталась убежать. Всё то, что она упорно прятала в самые тёмные уголки памяти. Да, Чжоу ненавидела большие и шумные города вроде Парижа. Но тихие города у гаваней — как та же Ницца, к которой так тянулось её сердце, — до ужаса напоминали ей о Седрике. О тех днях, когда они могли часами сбегать из Хогвартса ранними утрами и встречать рассвет, разговаривая обо всём на свете. Один из таких рассветов навсегда впечатался в её сердце, словно его высекли золотыми словами. Она помнила его так ясно, будто это случилось вчера. А иногда казалось — будто это всё ещё происходит сегодня. Тогда небо было серо-голубым, с лёгкой свинцовой дымкой. Дул слабый ветер, и осень стояла ранняя — ещё не успевшая раскрасить листья в яркие оранжевые и жёлтые тона, ещё не навевавшая мысли о костюмах на Хэллоуин. Нет, это была другая осень: серая, грязноватая, дождливая. Никто бы и не подумал, что именно такая погода могла нравиться Седрику. Да, в квиддич в такую пору не сыграешь, но он любил стоять высоко, смотреть вдаль, на очертания замка, на то, как туман стелется по земле. Тогда он чувствовал себя свободным. Кажется, Чжоу и сейчас могла бы увидеть это. Сначала — ту самую осень. Потом — дремучую иву у берега, силуэты Запретного леса, воронов, чьи карканья разносились в утренней тишине. С могучих елей стекали прозрачные капли дождя. А на горизонте, будто нерешительно, поднималось круглое солнце, окрашивая всё вокруг в мягкий золотой свет. И в этом свете она всегда видела его. Она чувствовала тепло его лучей на лице. Непослушные волосы всё время спадали ей на глаза, и она помнила, как он убирал пряди за ухо своими тёплыми руками. Она чувствовала это — одновременно тепло и прохладу утра. Чувство было таким далёким, будто из другой жизни, а само воспоминание — словно кадры со старой видеокассеты, стёртые, дрожащие, как это бывает у маглов. Она помнила, как повернула голову и увидела его. Он смотрел куда-то вдаль, прямо на солнце. Обычно люди щурились и отводили глаза, но Седрик глядел открыто, с лёгкой, почти детской улыбкой. Его глаза были полны огня жизни. Волосы чуть трепетали на ветру, а он слегка облокотился вперёд, словно сам тянулся к этому теплу. Для Чжоу он всегда и был этим теплом. Кажется, это было осенью 1995-го. И сейчас она жалела, что так часто отказывалась гулять с ним. Отказывалась встречать с ним такие простые, спокойные рассветы. Что-то маленькое, почти незначительное тогда — а теперь бесценно. Но тогда она была слишком занята: учёбой, подготовкой к экзаменам, тренировками по квиддичу. Ей казалось, что всё это важнее. Седрик навсегда остался в её воспоминаниях таким, каким был в тот рассвет. Спокойным, домашним, уютным и родным. Именно таким она его запомнила. Так запомнила его черты, глаза, ресницы, волосы, лицо, руки. Чжоу просто надеялась, что не все помнили его так, как она. Как бы ужасно это ни звучало, ей хотелось, чтобы хотя бы эта часть Седрика принадлежала только ей. Чтобы в её памяти он жил иначе, чем в чужих рассказах. Он часто говорил ей, что если умрёт, то хотел бы, чтобы его вспоминали с теплом в душе и просто немного скучали. Тогда Чжоу не понимала, зачем он говорит такие вещи. Но теперь она старалась именно так — вспоминать его тихо, с теплотой, и скучать, как умела. Иногда Чжоу думала о тех днях, которых никогда не было. В такие дни, в такую погоду, она предпочитала оставаться дома. Закрывала окна, заваривала чай и открывала старые газеты того года. Редкие, пожелтевшие, пахнущие пылью и временем. Она просто искала там упоминания о Седрике. Но о нём было так мало сказано. Пара строк, пара имён в списках. Словно весь мир и впрямь забыл о нём. Фотографий Седрика у неё больше не было. В волшебном мире они казались слишком живыми. Слишком обманчивыми. Та единственная, что была в Выручай-комнате, и другие — все они стали для неё невыносимыми. Поэтому Чжоу собрала их и отдала его родителям. Она до сих пор чувствовала ту тяжесть, когда пришла к ним домой. Помнила их лица, прорезанные морщинами, помнила слёзы, что стекали вниз, тяжёлые, тянущиеся, будто сами не хотели падать. Казалось, они постарели на несколько лет всего за пару месяцев после его смерти. Но и сама Чжоу уже была не той. Она больше не могла смотреть на него. Даже на фотографии, даже на память. Иногда ей хотелось быть маглом — просто, чтобы не чувствовать эту боль. Чтобы никогда не встретить Седрика. Но могла ли она так? Могла ли — по-настоящему — желать, чтобы воспоминания о Седрике исчезли из её головы? Уж точно нет. Нет. Она бы не смогла. И всё остальное переставало иметь значение. Не важно, что по утрам она просыпается до восхода солнца, чтобы успеть насладиться его появлением над горизонтом. Не важно, что снова и снова жалеет, что живёт в таком шумном городе. Не важно, в который раз она плачет в день его рождения и день его смерти. Не важно, в который раз она уже… живёт. Живёт — и без него. Наверное, Чжоу всегда останется той раскраской, которую Седрик однажды украсил своими цветами. Его краски уже давно выцвели, но именно они дали ей жизнь и сделали её такой, какая она есть. Нет, она не забыла. Боль не стала меньше. Просто стала частью её дыхания, её шагов, её тишины. Она научилась жить с ней, как живут с осенью, дождём, ночным холодом. Она научилась жить после. И, может быть, в этом и был весь смысл: не в том, чтобы забыть, а в том, чтобы сохранить. Всё время, что было у них.