i am you.

      Сердце несколько минут назад отбивало похоронный марш, пока за окном уже сгущалась тьма вечной непроходной ночи, в тени которой ходил страх Жизни и прекрасная возможность Смерти.       Хёнджин взорвал кнопку сигареты и прикурил, поддевая пальцем небольшое круглое на тонкой ножке зеркало, стоящее на подоконнике, и отворачивая от себя.       По ночам особенно неприятно было смотреть на своё лицо. Оно всегда становилось мерзким и бледным, со слишком очерченными скулами, странным горбатым носом, потрескавшимися тонкими губами, до которых с поцелуем тянулись лишь в особенную ночь каждого месяца. Тогда, когда на тёмном небе сиял серп, проходивший последнюю стадию перед тем, как кануть в Небытие на целую ночь и, возможно, позже вновь прорезаться тонким прекрасием вечных страданий на густой тьме       Сегодня он должен прийти. Вены перерезав, забраться под кожу всеми своими конечностями, дотронуться до острых фибр души и, сломав их, рассеяться, наблюдая, как на бледных щеках расцветает мёртвый хрусталь, собравшийся из слёз в прекрасные цветы.       Хёнджин взглянул на свои запястья и попытался пересчитать бледные, красные и бежевые полосы… Но спустя несколько попыток осознал, что точное количество раз можно сосчитать не по порезам, а по дням в году.       Впервые Хёнджин познакомился с о́ни когда ему было тринадцать лет. Мальчик тогда до содроганий всех внутренностей испугался и забился в угол, с ужасом созерцая появившийся перед ним лик, скрытый под маской с изогнутыми рогами на лбу, странной, юродивой гримасой растянутых губ до ушей и большими глазами, выглядевшие то ли печально, то ли безумно из-за заломленных веточек-бровей. В любом случае от того существа, которые явилось к Хёнджину той ночью, было до треска души грустно. Сначала страшно, а потом так грустно. Настолько, что Хёнджин позабыл о Страхе и своей боли да поднялся на ноги, вжимаясь в угол стены, с паутины которой пауки уже пробирались на кожу и целовали вены на изгибе.       — Ты почему такой грустный? — смело спросил маленький мальчик у незнакомца.       — Я?       Голос мальчика в маске показался Хёнджину эхом, прозвучавшим прямо рядом-рядом с подрагивающими губами. Хёнджин неуверенно кивнул, а потом ещё раз, когда мальчик повернул голову вбок, к окну с прекрасным почти умершим серпом Луны. Его профиль, точнее, профиль маски, осветила меланхолия туманных серебряных лучей, и Хёнджину мальчик показался ещё печальнее, чем он был раньше, и кивнул увереннее.       — Ты тоже грустный, — внезапно мальчик уселся на пол, и Хёнджину почему-то тоже захотелось присесть. Они сделали это практически одновременно, и маленький мальчик со следами недавних слёз на щеках даже улыбнулся и, положив ладони на колени, медленно закачал в разные стороны головой. — Теперь не грустный, — Хёнджин и не заметил, как мальчик в маске снова на него начал смотреть и впитывать в себя тьму родинки под левым глазом чужого лица.       — А почему ты в маске? — звоном поинтересовался Хёнджин, пропустив слова мальчика мимо ушей. — Неужели ты о́ни?       Неожиданно мальчик почувствовал, как под маской уже знакомого незнакомца скорчилась страшная жуткая гримаса, словно он съел бесконечно-кислую конфетку или лимон, который мама Хёнджина постоянно впихивала в чай, пачкая всю чистоту и великолепие божественного напитка.       — Я не о́ни, что за глупость…! — вспыхнул спичкой всего за одну секунду не о́ни, кончики его длинных белоснежных волос окрасились в алый, а глаза потемнели. Хёнджин сразу затрепыхался на месте, пряча уши за раскрытыми ладонями и прячась от Злости, самого нелюбимого чувства. Пряди мальчика вновь побелели, а сам он крупно вздрогнул, подполз к Хёнджину и ткнул пальцем в ладони отрезвляющим холодом. У Хвана наоборот руки всегда были тёплыми, поэтому детской невинностью и биполярной сменчивостью настроения мальчик обхватил холодные детские руки и снова испугался, когда мальчик в маске отдёрнулся и отодвинулся, со злостью зашипев.       — Я не люблю прикосновения, не касайся меня!       — А, прости, пожалуйста! — запереживал дрожащими руками Хёнджин и, с почти удавшимся падением встав, заскрипел костями к своему столу. Что он хотел сначала там найти — не помнил, но, замерев в раздумьях над пыльной поверхностью, взял маленький ножик и вернулся к не о́ни.       — А как тебя зовут?       Мальчик в маске наклонил голову набок подобно спросившему Хёнджину, отчего волосы его, светлые, наверное, даже белые, скатились по плечам и длинная, просто бесконечно длинная прядь растеклась водопадом по японскому цвета траура синисёдзоку с чёрным оби, на котором волнами цветут белые кисти хагинбаны. Странный выбор дизайна для погребальной одежды.       — Как же у тебя много вопросов…! Меня зовут… — он призадумался. Нет у него имени, никогда не было, никогда никто и не давал. Хёнджину это напомнило случаи, когда в школе его имя вечно забывали и говорили, что нет его у маленького мальчика с тёмной звездой под глазом. — Никак. Меня никак не зовут.       — Как? — искренне, совсем по-детски удивился Хёнджин, и плечи его упали вниз, как слёзы по щекам растеклись печалью и дождём.       — Вот… Вот так… — мальчик в маске без имени, в похоронном кимоно и с удивительно длинными волосами тоже загрустил. — Ну, иногда меня зовут Безумием, но, — он слышимо ухмыльнулся, — разве похож я на того, кто сведёт с ума существо? — Хёнджин пошире приоткрыл веки, приподняв брови, словно испугавшись слов «Безумия», а то расхохоталось, поистине сумасшедшим сбитым смехом, разносившемся по углам тенями. «Безумие» притихло, взглянуло на мальчика большими очами, радужка которых сейчас, кажется, не имела цвета. Не существовала. — А так у меня нет имени. Я ещё не создан.       Сердце Хёнджина сжалось в маленький комок и быстро, больно забило по груди, вызвав на дрожь на руках, сжимающих маленький ножик для поделок.       — Хочешь… Хочешь, я дам тебе имя?       Содрогающийся голос заставил мальчика утереть не показавшиеся Хёнджину слёзы на чёрной маске и посмотреть, даже моргнуть, большими глазами-монетками.       — Будешь Ёнбоком, — не дождавшись ответа, сказал Хёнджин и с болью всхлипнул, когда новоиспечённый Ёнбок кинулся на него с широко раскрытыми руками и впился ими в шею с трепетом от осознания начала конца.       — Какое красивое имя! — то ли маска, то ли Ёнбок улыбнулся и резко отпрянул, стоило услышать кряхтение и увидеть с большей силой закапавшиеся слёзы на детских щёчках. — Чего я… ты?       На кимоно Ёнбока показалось мелкое алое пятно, а взгляд его впился в ударившегося затылком об стену Хёнджина, у которого на запястье попёрек река кровавая разлилась на мембране.       Хёнджин помнил, что в ту ночь не выдержал. Спихнул, конечно, всё на Ёнбока и на его неаккуратность когда он влетал с объятиями и мыслями, что, вообще-то, прикосновения не любит. Но, на самом деле, Хёнджин не выдержал тумана, который сменялся цветом с красного на жёлтый, с жёлтого на синий, а с синего на чёрный и снова на красный. Он так не выдержал этого, что просто полоснул себе по запястью ножиком… Не выдержал безумного чувства внутри, которое печалью рассыпалось от волос мальчика с маской, впитываясь в кожу Хёнджина, а потом и в кровь через рану. И ещё он помнил, как до кровоточащей трещины дотронулись холодные человеческие губы мертвеца, а через мгновение перед глазами мелькнул край бледной коже и блёклые звёзды. Всего краешек, и лицо мальчика снова оказалось под маской.       Всё-таки и впрямь не о́ни.       — Красиво…       Луна на следующий день появилась, а мальчик в погребальной одежде нет. Он исчез. Как исчезло желание зарыться в снег и перестать существовать, замёрзнув вечной реликвией. Но вместо этого появилось сожаление. Хёнджин смотрел на свою рану и вспоминал, с каким трепетом мама его перевязывала руку и спрашивала, что произошло, а мальчик соврал. Сказал, что порезался, пока поделку делал. Она же так тогда испугалась, когда он, прибежав весь в слезах, прокричал, желая заполучить заботу чужих, что напоролся на ножик, пока делал поделку почти в двенадцать часов ночи. Стоило ли удивиться его отцу и матери? Вполне. Но они так испугались, что даже забыли и о ссорах, и о порванных стрелках на часах.       Хотя, они всегда забывали. Всегда с утра всё было так, словно никакой ссоры и не было. Словно только подушка Хёнджина ощущала на себе пролившиеся с его глаз слёзы, и только он ненавидел себя и свою сущность.       Его ведь ругали за всё подряд. За разлитое молоко, которое он не любил и всегда об этом твердил, за незакрытый шкаф, за заправленную кровать, у которой уголок был некрасиво выгнут, за криво поставленные кроссовки, за низкую оценку в школе.       А иногда его не ругали даже за разбитое окно.       И Хёнджин всегда видел в этом что-то неправильное, всегда считал, что родители неправы, говорить так не должны и наказывать за мелочи, а за великие ошибки даже успокаивали. Где-то они ошибались. Где-то смотрели на Хёнджина и жалели, где должны были хоть как-то злиться, а где-то замораживали взглядом и громко ненавидели за чашку, поставленную не в том месте.       Хёнджин приложился щекой к холодному окну и упёрся взглядом на белые хлопья снега. Зима в Токио отвратительна. Мальчик отодвинулся от подоконника и одним движением задёрнул штору, скрывая от своих глаз приторный вид зимних, заснеженных улиц с мёртвыми деревьями и погребёнными пожухлыми листьями. Зима неприятна, потому что Хёнджин родился зимой… Снежным комом в его сознании пронеслись слова отца, произнесённые им за сегодняшним ужином, за которым Хёнджин даже ложку в руки не взял: «лучше бы ты не рождался». Мальчик не понял. Почему? Почему ему не стоило рождаться? Разве можно вот так говорить после того, как днём держал сына на своих руках и целовал в щёки, когда вернулся с работы? Хёнджин опять не понимал своих родителей. Не понимал ни их слов, ни поведения, ни мнения, потому что нельзя так говорить!       — Хёнджин! — звон голоса за дверью. Мама пришла. Она прошла в комнату, затрепетав чашкой в руках и присела на кровать под внимательным, загнанным взглядом. — Почему ты злишься? — спросила мама спокойным голосом, а Хёнджин в голове уже прокрутил: а почему он злиться?       — А что? Что-то не так? — сразу в атаку пошёл мальчик и отвернулся лицом к закрытому окну. Он любил упираться до последнего, жалость вызывать, смотреть исподлобья злым духом, просить внимания, которого ему не хватало, притворяться невинностью святых и потом ненавидеть себя из-за спешности, потому что родители всегда находили причину, что они правы. Интересно, они правы в том, что погнутую ложку, на изготовителя которой они пожаловались, когда купили несколько лет назад, погнул Хёнджин специально?       — Ты не ел.       потому что я наказываю себя за жизнь! чего не понятного?! папа же сказал, что я рождаться не должен был!       Хёнджин вновь взглянул на маму, но только уже виновато заломив брови и посмотрев на неё жалкими, большими глазами.       — У меня очень болел живот… — лучше соврёт. Родители ему всегда врали, а он врал им в ответ. Только вот его они почему-то за ложь ругали. Так если они врали, то почему они не ругали себя? Ложь — плохо или хорошо?       — Почему ты не сказал?       Мальчик опустил голову вниз и заблестел короткими чёрными волосами, ухватившись кулаками за ткань домашних, пушистых штанов. Он оставил маму без ответа.       почему ты не сказал?       Каждый раз одно и то же. Каждый раз Хёнджина спрашивали это и каждый следующий раз, когда он по-настоящему складывался от боли в желудке по полам перед родителями, они говорили ему: «не притворяйся»       — Как твоя рана, Хёнджин? — ощутимо страшно прозвучали следующие слова, и мальчик почти забился страхом под потолком, потому что от пореза шрам воспоминанием остался. Прошёл почти целый месяц, как к нему приходил не нашедший имя мальчик с маской о́ни, за который рана затянулась, но прятать руки на всякий случай под рукавами от мамы, папы и одноклассников приходилось.       — Тут шрам… — вздохнул с сожалением Хёнджин и поджал губы. Как же ему жаль, что он принёс боль своей маме.       — Приготовить тебе молочную кашу?       — Спасибо, но я же не люблю… да и живот же… болит, — Хёнджин уже чувствовал это. Уже чувствовал, как Ненависть в комнату заходила и целовала глаза, руки и голосовые связки.       — Почему не любишь?! — где-то прозвучал какой-то странный щелчок. Кажется, это произошло в голове мамы Хёнджина. Словно кто-то там сидел и переключал внутри её сознания, которое больше напоминало витраж без определённой цветовой гаммы и последовательности. Посмотри в одну сторону, цвет нежно-голубой, в другой стороне стёклышко уже блестит тёмно-красным. — Ты всегда любил молоко, а теперь не любишь?! Опять у тебя желудок болит?! Меньше херни есть надо! Плохо тебе станет, а мне с отцом скорую вызывать и всю эту мороку с документами проходить?!       В следующую секунду в Хёнджина полетела мягкая игрушка. Он всегда чувствовал себя глупо, смотря на неё: обычный, коричневый маленький мишка, но он грел его ледяное сердце. Грел, потому что бабушка подарила, улыбаясь, целуя в щёки и желая самой долгой, приятной жизни с бесконечной любовью.       Хёнджин в любовь почти не верил, уже забыл что это. Но за игрушку цеплялся, как за спасательный якорь и обнимал каждый раз, когда становилось невыносимо больно. Только бабушка ему любовь приносила. Бабушка Хёнджину всегда говорила, что любовь заслуживать не надо, что любовь должна идти с сердца для другого человека за простое его существование. И Хёнджин всегда её слушал, потому что именно она подарила ему мысли о любви. Родители не выражали её. Никогда. Они, наверное, эту любовь к Хёнджину и не чувствовали. Без бабушки, которая умерла всего год назад, мальчик бы и не познал чувства настоящей любви.       «Люблю тебя» — говорили отец или мать перед тем, как положить Хёнджина в кровать перед сном, и даже не одаривали усыпляющим, нежным поцелуем в лоб, как делала его бабушка. Может, они просто и впрямь не любили своего сына? Но они говорили об этом. И не делали. Противоречили? Может, не умели выражать? Хотя отец же целовал в щёки после работы… А потом говорил, что Хёнджину стоило умереть… И сколько бы мальчик не сидел и не пересчитывал ворсинки на одеяле так и не понял, любили его родители или нет.       Следующий ужин начался с боли. Теперь желудок и впрямь болел. Но Хёнджин не мог выйти из-за стола, ему пришлось поесть в жуткой, неприятной тишине, словно родители друг другу врагами были, а кольца на их безымянных пальцах были обычным лишь фальшам. Так, прикрытием вне дома, что они семья. Зовутся семьёй, а сами во время ужина никогда не посмотрят в глаза, не скажут приятного аппетита, мама не предложит добавки, а папа не положит половинки вареного яйца к удону сына и жены, приговаривая, что им нужно больше энергии на завтрашний день. Разве это семья? Они звались семьёй. А когда на улице видели ругающихся чужих отца и мать вместе с дочерью или сыном, то корчили отвратительные рожи, пострашнее маски о́ни, и говорили, что это не семья, а скопище неправильных людей.       Хёнджин ушёл в комнату. Он скатился по стене, закрыв дверь и оставив за ней эту разбивающую на мелкие осколки душу тишину, чтобы слушать свою. Она была такой же пустой, такой же удушающей, но Хёнджин хотя бы создавал её сам. Сам позволял ей быть в своей комнате. Он не включал музыку, не включал фильмы или сериалы через кассеты на маленьком телевизоре. Он не читал книги, не создавал вокруг себя хотя бы мелкую иллюзию шума. Даже не думал об этом. Он думал только о том, что любовь же заслуживать не надо. Что родители опять были не правы, что они опять странно думали, считали, понимали, внушали.       Или это Хёнджин ничего не понимал? Он посмотрел себе на запястье со шрамом, закатал рукав. Испугался отражения своей боли. Да ему же тринадцать, почти уже четырнадцать, но какие там проблемы в его возрасте? Всего лишь ненавидел себя.       — Эй! Ты как?       В комнате завитал аромат приятного холода и воздушного безе со вкусом мяты, а на ладонях ощутились длинные, белые пряди, владелец которых появился словно туман или иллюзия перед Хёнджином.       Ёнбок стоял, спрятав руки за спиной и наклонив голову вниз к мальчику, и улыбался бледностью уст с рассыпавшимися по краям трещинами. Он был в том же белом синисёдзоку с чёрным оби, но без маски.       — А? Так ты и вправду не о́ни? — удивился Хёнджин и сильнее скатился по стене со слезливыми щеками и с болью в груди, расплывающейся цветком алой хагинбаны. — Ты призрак? Боже мой!       — Его не существует.       — Что?       — Я онрё! — мальчик широко заулыбался бледными губами. Он подцепил пальцем висевшую на поясе маску, которая была неясно как прикреплена, и натянул себе на лоб, приминая пряди волос и оставляя только один видимый глаз белого-белого цвета.       Хёнджин перепугался не на шутку, ладонями впился в шершавую стену и услышал довольный, переходящий грань к безумию смех. Ёнбока сильно рассмешило лицо мальчика, его высоко поднятые брови и приоткрытый рот, будто о́ни его напугал меньше, чем дух. Онрё ведь существо такое, как человек с биполярным расстройством.       — Сюда я прибыл как онрё.       — Ты когда-то умер?       — Нет.       но если не умирал, то как онрё стал?       Хёнджин опять начинал путаться в паутине противоречий. Он смотрел на Ёнбока, отходящего к окну, штору которого через мгновение открыл и показал чёрное, непроглядное небо без единой звезды с почти исчезнувшей луной. Родители тоже так путали. Всегда накидывали паутину на глаза… Хёнджин должен был на них злиться, но ему было от этого только больно. Даже в эту ночь рядом на постели с Ёнбоком, переплетая в его белых волосах пальцы и смотря, как он, молодой юноша, протягивал маленький ножик.       — Справляться с болью таким способом нормально, Хёнджин. Прекрасная возможность тебе хоть на немного забыть о тяжести страданий на душе. Кровь она согревает.       Он убеждал сладкими речами. Смотрел улыбкой и отдавал маску о́ни, чтобы сходить с ума было не так страшно.       — Они… — Хёнджин дрожью поделился, пропитав запястье кровавым наслаждением и страшной болью, после которого последовал тихий всхлип и миллиарды мыслей, насколько жизнь его никчёмна. — Они никогда не поймут, что говорят… — то ли вслух, то ли про себя ведал он космосу.       — Слушаю, — Ёнбок положил руку на сжимающую рукоять ножа ладонь Хёнджина, остриё которого лишь кончиком впилось в кожу, и мягко прожал глубже, вырвав из глотки болезненный всхлип, который мальчик спрятал за другой раскрытой рукой. Хёнджин провёл повторно, потом ещё раз, на другом месте, чуть слабее, ещё в одном, просто полоснул резковато и глупо, еле дотрагиваясь до кожи. Перед его глазами всё было расплыто, туманно и словно закрыто полупрозрачным занавесом. Он чувствовал, как его полностью погружала физическая боль, заглушая моральную, но в то же время он чувствовал, с каким трепетом им овладевало Безумие. Как он улыбался и игрался с нервами, цепляя, исчезая и появляясь собственными убеждениями, согласием и сознанием. Как поблёскивал белыми волосами и поправлял маску на лице костлявыми бледными пальцами.       Хёнджин не должен.       Он почти было убрал нож, как услышал пробравшее до самых клеток слово:       — Красиво.       Опять оно, а после последовал новый поцелуй на запястье и ещё один теперь на губах, на которых от зубов расплылась алое озеро.       Хёнджин мог отвернуться, закрыться, передумать, перевернуть, но позволил себе надеть маску о́ни на лицо после поцелуя. Он ощутил, как материал, настоящий кипарис, стал одним целым с его бледней кожей, как атомы смешались друг с другом, образовав плавный переход с кожи на бледноватую маску, как слёзы впитались в древо маски и как между пальцев вросли белые-белые нити, схожие на волосы. На душе Хёнджина хагинбана расцвела не болью, а алым умиротворением и наслаждением собственными терзаниями.       Следующая ночь была пуста. Спокойна, но пуста. Хёнджину не было одиноко, потому что он крепко спал после дня, как удачно выходило у него скрывать свои раны, которые позже преобразились в бледные крепкие воспоминаниями переплетения нитей. Спустя года их стало больше, намного больше. Больше, чем двенадцать, больше, чем сорок восемь. Спустя два месяца, когда Хёнджину исполнилось четырнадцать, Ёнбок начал появляться чаще. Теперь не раз в месяц, теперь не только тогда, когда луна должна была войти в новую фазу. Каждый раз его приход приносил боль, одновременно с которой приходило умиротворение и спокойствие. Прекрасно было с тем, кто мог выслушать, помочь понять и согласиться. А самое главное — утолить боль.       А потом Ёнбок пропал.       — Хёнджин-а! — уши ласкал чужой, живой и мягкий смех, а после школы провожало не одиночество — и то, везло, если это было одиночество, а не насмешки —, а два мальчика, которые год назад перевелись в класс Хёнджина и стали ему хорошими друзьями. Хёнджину пятнадцать, Минхо и Чонину тоже. Первые два до этого времени не имели хороших друзей. Оба считали, что не подходят своим одноклассникам, что просто не вписываются и выглядят как странные тени на их фоне. На самом деле между одноклассниками просто не было своего человека. А Хёнджин страдал. Много страдал по поводу того, что друзей у него нет, что он совсем один и по-настоящему странно и отстранённо выглядит рядом со своими одноклассниками, у которых есть целые компании из друзей. Хёнджину было плохо. Много раз. Так много, что на запястьях не осталось места. Пришлось переходить на бёдра. Там ещё и не так видно. Руки же приходилось всегда прятать, переодеваться на физкультуру в школьном туалете, отдёргивать рукава, когда в комнате появлялись отец или мать, которые несколько раз уже видели это, но молчали. Один только раз мама подозвала и сказала: «ты, главное, соседям не показывай. А то подумают, что мы плохие родители». Мысли в ту ночь перескакивали с одной на другую, пелена перед глазами опять закрывала весь вид на очарование прекрасных линий на запястьях и бёдрах, туман в голове сменялся разными цветами, а на ухо шептали слова, что хагинбана внутри расцветёт от принесённой крови во благо спокойствия души. Ёнбок подсказал, что резать стоит поперёк, так интереснее, да и шрамы стали выглядеть не просто как нити, а как целое сплетение, рисунок, чем-то схожий на поле для игры «крестики-нолики» или для «Го». В некоторых местах квадратики, конечно, немного съехавшие, но кого это волновало?       Минхо.       Это волновало Минхо.       И не тот факт, что квадратики неровные.       Он был первым человеком, кто увидел боль Хёнджина и прочувствовал не «не показывай никому», а беспокойством. Настоящим, искренним, таким, каким бабушка Хёнджина всегда смотрела на бледные круги под глазами вечно болеющего мальчика.       Они были вместе уже месяц. Хёнджин не был до конца уверен, что ему стоит лезть в такое как «отношения» и «любовь», потому что он боялся быть похожим на своих родителей, но чувствовал он слишком много, чтобы отстраниться и, тем более, причинить боль Минхо, который первый и признался. Снег тогда только таял, Ёнбок пропадал уже второй месяц, а Минхо шуточно переплетал свои пальцы с пальцами Хёнджина каждый раз, когда они гуляли вместе с Чонином, смахивая всё на обычную любовь к прикосновениям. Хёнджин, вообще-то, прикосновения с детства не любил. Каждый раз воротило от человека, когда он прикасался перед тем, как Хёнджин ещё первый не дотронулся. Но не от прикосновений Минхо. Они для парня были как прикосновение тёплого ветра в волосах, как объятия с мягкой игрушкой и как глубокий, спокойный шелест моря. Хёнджин и не осознал сначала, что Минхо каждый раз при встрече его обнимает, сжимает пальцами запястья через ткань кофты и играется с чёрными короткими волосами, сидя рядом с ним на кровати в доме Чонина. Третий мог только глаза закатывать и показывать средний палец, когда Минхо смеялся, а Хёнджин щурился и плевался ядом, причитая, что касания — самое последнее, от чего он будет в восторге.       Минхо присел на корточки рядом с Хёнджином, смотрящий в окно на кровати. Он смотрел на медленно расцветающие листья на деревьях, когда Ли положил руку на одно из его колен, привлекая внимание и прося на него взглянуть. Хван опустил один только взгляд вниз, на низ полупрозрачной тюли и просто побоялся посмотреть на Минхо, на его плещущие нежностью очи, в тепло которых зарыться хотелось и не вылезать. Желание такое, как желание утром зимой не выползать из-под тёплого одеяла. Но только вот посмотреть в них тогда приравнивалось увидеть тонкую прозрачную пелену из слёз, а это значило: взрыв Вселенной, смерть мечтавшего стать актёром поэта и забытый на тумбочке MP3-плеер.       — Так плохо? — шёпот, убивший упёртость. Хёнджин, осмелев, взглянул на Минхо, но сразу же разбился хрусталем, увидев на щеке медленно стекающую слезу. Неужели Ли настолько больно? Хван опустил опять взгляд, не смог долго смотреть и тихо качнул головой. — Не ври мне, пожалуйста, я же не собираюсь тебя… ругать.       — По-другому не получится, — задохнулся непреклонный Хёнджин.       — Хён… — Минхо поднялся с присядок и, встав ближе к сидящему Хвану, обвил неожиданным теплом его голову и прижал к себе где-то в районе живота. — Я рядом с тобой, — зашептал Ли, — правда, рядом.       Хёнджин не мог поверить. Как человек может не назвать человека уродом, увидев шрамы? Как человек может отнестись к этому не с осуждающим безразличием, а с тревогой, мягкой, тихой, аккуратной. Настоящей. Как это так?       — Я послушаю тебя. Всю твою боль, страх, проблемы… — Минхо чуть наклонился, заглядывая в слезящиеся большие глаза Хвана. — Только… не делай так больше, пожалуйста, Хён. — Парень всхлипнул, а всхлип этот поймал Ли в быстрый поцелуй, от которого стало немного спокойнее.       Хёнджин не мог представить, что близким людям может быть хоть какое дело до его состояния. Но от осознания, что Минхо не всё равно стало так хорошо… Стало так приятно, спокойно. По-настоящему спокойно. Минхо забрал у Хёнджина всю боль. И физическую, и моральную. Забрал его смотреть на прекрасный, жизнерадостный рассвет после звёздной и лунной ночи просмотра фильмов, днём забрался в душу, выманил все мысли Хвана, которые он был и так готов преподнести Минхо, а вечером не дал смотреть на пустовавшее ночное небо.       Спустя несколько месяцев, после удачного выпуска из школы, Хёнджин и Минхо съехались в одну квартиру. Там всегда было тепло, безопасно и по-особенному тихо. Эта Тишина не была привычной гнетущей Тишиной с тёмными длинными прядями, алыми зловещими губами и жутко-улыбающейся родинкой под чисто-красными глазами. Эта Тишина была спокойна, аккуратна да мила. Она почти никогда не исчезала, даже когда с губ срывались слова и чмоки или когда одеяло шуршало, или когда чайник звонко кипел, а Минхо пропускал его визг, слушая сбитое нежное дыхание Хёнджина. Почти каждый вечер был пропитан смехом, поцелуями, объятиями, ароматами чая, яблочной пастилы и лотосами.       Но часто случалось плохое. Хёнджину бы стоило записаться к психологу или психотерапевту. Ему об этом говорил Минхо. Он знал. Знал, что его возлюбленного ели они. Даже не о́ни. Они — мысли. Они сменялись так же быстро, как сменялось настроение и желание жить Хёнджина. Солнце превращалось в квазар. Юг становился севером. Зима сменяла лето. Хёнджин умирал. Мысленно вспарывал себе вены, завершая намерения своих бледных шрамов. Мысленно вешал на себя верёвку. Мысленно дырявил себе лоб. Мысленно тонул в воде… Мысленно умирал. Но лишь мысленно. Минхо не давал Хёнджину полностью утонуть, старался отгонять мысли, которые хоть и сменялись по щелчку, всё равно были страшны. Страшны не только Хёнджину, но и самому Минхо… Минхо не хотел терять Хвана.       Он боялся. Боялся за Хёнджина.       — Извини, — пока Хёнджин надевал алый шарфик на шею Минхо, он стоял, крепко держа в руках прямоугольный коричневый маленький чемоданчик, и виновато выгибал брови к кончикам светлых волос. Он собирался уехать лишь на пару дней. Только на пару дней… В Сибуя. По работе.       — Я в порядке, Ми-ми. Правда, — уверял Хван, поднимая взгляд блестящих, улыбающихся глаз на Минхо, — я чувствую себя хо-ро-шо! — растянув розоватые губы в искренней уютной улыбке, Хёнджин чмокнул улыбнувшегося Ли и даже успокоил его, всучив в ладонь брелочек в форме одной половинки сердца, повешенный на крепкой ниточке. Такой же висит у Хёнджина на груди, как подвеска. — Ты забыл на столе.       — Спасибо, — тихо рассмеялся Ли, сжав одной рукой брелок, а второй тёплую, приятную на ощупь ладонь Хёнджина. Он слегка поддался вперёд и, прикрывая глаза в ласковом спокойствии, растекающемся по венам и сосудам, прислонился губами к губам парня, нежно, невесомо. Минхо подумал, что всё будет в порядке. Прошло ведь уже целых пять лет после того, как Минхо и Хёнджин съехались. Они уже не снимали квартиру, а жили в своей, мечтали о браке и воспитывали ребёнка, маленькую пушистую бусинку цвета ночи по имени Сам. Всё должно было уже встать на свои места… Так думал Минхо, так думал Хёнджин. Оба считали, что всё может успокоиться само собой.       Хёнджин щёлкнул пальцем по запястью и выглянул в окно, чуть перевалившись наружу. Зима, колючая и холодная, не пугала его своими острыми морозами, а наоборот — притягивала. Когда-то парень морщился от одного только цвета Смерти снега, но сейчас это что-то отчасти тёплое, приятное. Вдали, сквозь белоснежный хлопок, виднелся чёрный силуэт в пальто и с чемоданчиком в руках. Он, Минхо, обернулся, выискал Хвана среди окон домов и помахал рукой. Хёнджин, уверенный, что его спутник улыбается, улыбался ему в ответ и держал руку поднятой, пока силуэт Минхо не скрылся за углом панельного дома.       А дальше Пустота. Опять. Она хлынула так же резко, как это бывает и обычно. Хёнджин сразу внимания не обратил, только нежась в ванной, он неожиданно ощутил Его в конце коридора, смотрящего из тьмы белыми глазами. Ёнбок перестал быть приятным гостем ещё в семнадцать лет. Ещё шесть лет назад. Ещё тогда, когда в жизни Хвана появился луч надежды, его Минхо. Он не знал о существовании Ёнбока. Хёнджину было бы неловко о нём рассказывать… Как будто сумасшедший какой-то… Да и самому Ёнбоку, видимо, неловко вылезать было, потому что появлялся он только когда Минхо не было рядом. И сейчас этот момент опять настал. Хвана пробила дрожь. На потолке мигнула лампочка, а силуэт Ёнбока в конце коридора пропал… Неожиданно, перепугав Хёнджина до вскрика, на бортик ванны запрыгнул тёмный комочек с яркими зелёными глазками. Сам протяжно мяукнул, доверчиво моргнув, а Хёнджин рассмеялся и по живому улыбнулся, словно это чудо было настоящим воплощением Жизни. Иногда разговоры с котом помогали. Хван так отвлекался. Он не повторял ошибок детства, не давал себе думать, не давал Безумию перехватить вены. Хёнджин ставил виниловые пластинки в проигрыватель, читал книги, начал даже писать свои и включал запись с диктофона кнопочного телефона, на котором был записан голос Минхо, его несвязные, смешные слова, сказанные с широкой кошачьей улыбкой. Или вот, разговаривал с Сам.       — Ми-ми скоро приедет. Он всего на пару деньков, — Хёнджин сидел уже в спальне и гладил угольную шёрстку мурчащего котёнка, такого же нежного, каким был Хван. В комнате на стенах, над рабочим столом, висели сделанные на полароид фотографии, изображающие Минхо и Хёнджина на море, в туманном лесу, при ночном дыхании города, сонных в постели, когда Хван тянулся губами к скуле Ли. Фотографии тоже отвлекали… Лишь отвлекали.       Под покровом ночи смеялись они. Уже неважно они, мысли, или о́ни. Это всегда было одним и тем же. Всегда часть Хёнджина.       — Скучаешь? — зазвучал шёпот над ухом лежащего в постели Хвана, укрытого одеялом по самую макушку. Игнорирование. Полное игнорирование его голоса. — Хёнджин-а… Я знаю. Знаю, что не спишь. Не притворяйся.       Голос, больше не звучавший юношеским тембром, лился со всех углов эхом. Он отражался от стен похоронным маршем. Он сплетал паутину в смеющихся тенях. Он подлезал под кожу без разрешения и трогал. Трогалтрогалтрогалтрогал. Там. Внутри. Там, где сердце спрятано за рёбрами, которые вроде защитой были, да вот только треснули, вонзившись остриём в кровоточащую плоть. А сердце… Сердце, трепетавшее, быстро бьющееся, такое живое и тёплое было открыто. Открыто для одного только Безумия, который давно уже проник в кровь, в тело, в мозг, в сердце и убивало… Нежно, мягко. По-тихоньку. Мысли могли не иметь даже никакой связи с реальностью. Они лишь были. Хоть с прошлого осадки, хоть навязчивость. Плевать. Безумию плевать. Ему уже достаточно, чтобы свести человека с ума, а человеку свести счёты с Жизнью. Он, Безумие, уже заставлял Хёнджина подниматься с постели со слезами на глазах и, подходя к окну, пугать Сам, у которого имя, вроде как, с японского переводится как «Жизнь». Да вот только какая там Жизнь, пока рядом Смерть и Безумие все года волочатся? Раньше надо было, а не тогда, когда Хван летел со своего этажа, сделав шаг вперёд и подняв глаза к небу. Там, на тёмном полотне с растворившимися облаками, серп-полумесяц лежал и хихикал проворно, пока наблюдал, как челюсть хрустела, разрывая кожную ткань, как трескалась мембрана, и кровью рассыпалось Освобождение на покрытым снегом чёрном асфальте. Романтика. Куда ещё прекраснее стало утро у соседа, который встретился с размазанным черепом, вывихнутыми руками, улыбкой на лице, на котором бутонами слезливыми раскрылись слёзы, глаза столкнулись с Безумием и брови выгнулись ветром тревожным. А Ёнбок… Ёнбок, это белоснежное Безумие было частью Хёнджина. Всегда. Вместе с ним он и умер, утонув в снегу, на котором алой лужей растеклась Смерть, забирающая душу и уносящая с собой во тьму Чёрных Недр навсегда. Она не щадит. Не щадит ни близких, ни родных. Просто забирает без шанса на жизнь.       

Ведь где раньше человек-то был?

А его родные?

Чем больше сопротивляешься Безумию,

тем больше оно тебя поглощает.