Шёлковые Перья

Ночь над столицей Эдении висела тяжёлым, бархатным полотном, расшитым серебряными нитями звёзд. Воздух, ещё днём пропитанный ароматами цветущей сакуры и влажной земли, теперь отдавал холодной сталью, сладковатым дымком благовоний и далёким, едва уловимым запахом крови из квартала мясников. За высокими стенами императорского дворца царила иллюзия безмятежности. Фонари отбрасывали на выбеленные стены причудливые тени, а из покоев гейш доносилась меланхоличная перекличка струн. Но в этих стенах жила не только красота. Здесь жила Ярость. И Зов. Императрица Синдел стояла на резной веранде своих личных покоев, вглядываясь в сад, поглощённый тьмой. Её высокую, статную фигуру облегало кимоно цвета ночного неба, где при каждом движении мерцали вышитые серебром созвездия. Её лицо, прекрасное и бесстрастное, словно маска из слоновой кости, было обращено к луне. Но взгляд был пустым, обращённым внутрь себя. В ней бушевала знакомая, тягучая буря.. Настойчивый, властный шёпот древней силы, дремавшей в её крови — наследие рода связанного с Хэби ёкаями, которое она так тщательно скрывала под маской человеческого достоинства. Внезапно шёпот смолк, сменившись ледяным, режущим сердце безмолвием. Тишина была хуже любого голоса. Синдел резко выпрямилась, её длинные, острые ногти впились в перила. Китана. Её дочь. Её свет. Её слабость. Императрица не слышала, не видела — она знала. Знать, что дочь, ослушавшись её приказа, покинула свои покои. Знать, что её чистая, мятежная душа, томящаяся в золотой клетке дворцового этикета, теперь бродит где-то в саду, в этом оазисе, граничащем с тёмным, ненасытным лесом. Губы Синдел исказила едва заметная гримаса гнева и страха. Она резко развернулась, и шёлк её одежд издал шипящий звук, словно гневная змея. — Где моя дочь? — её голос, обычно низкий и влажный, словно шёлк, разрезал ночную тишину, ударив в спину старой служанке, застывшей у входа в покои. Та вздрогнула и прижалась к полу, касаясь лбом полированных досок. — ваше В-высочество… принцесса изволила удалиться в библиотеку… — прошептала женщина, но дрожь в её голосе выдавала ложь. — Не лги мне! — прогремел голос Синдел, и в нём зазвучал металл, не принадлежащий человеку. Воздух вокруг императрицы сгустился, заколебался, и на миг тени за её спиной стали длиннее и зубастее, чем им положено было быть.  — Она пошла в сад. Одна. Ночью. А вы, глупая женщина, позволили ей! Где её стража? Где её компаньонки? Служанка беззвучно рыдала, не в силах вымолвить ни слова. Синдел уже не слушала. Она прошла мимо неё стремительной, неумолимой походкой, её «госэй» — церемониальное украшение в волосах — позвякивало, словно предвещая беду. Она должна была найти Китану. Сейчас же. Ибо ночь не прощала невинности. А в этой ночи, Синдел чувствовала это каждой частичкой своей демонической сущности, пахло мёдом, разбавленным ядом, и слышался сладкий, вкрадчивый голос, сулящий наслаждение и несущий погибель. А в это время в глубине императорского сада, у пруда, где плавали карпы с глазами из рубина, принцесса Китана действительно наслаждалась мнимой свободой. Луна окутала её хрупкую фигурку в простом, не императорском кимоно. Она смеялась, глядя на своё отражение в воде, нарушаемое плавными движениями рыб. Девушка не заметила, как тень от сосны позади неё стала длиннее, гуще и плотнее, чем у других деревьев. Не сразу услышала она и лёгкий, как шёпот листвы, голос, прозвучавший прямо у неё за спиной. — Небесная дева, сошедшая с сияющего диска своей владычицы? Или же прекрасный дух этого пруда, решивший принять облик смертной? Китана вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стоял мужчина. Высокий, утончённый, в тёмном кимоно, расшитом причудливыми, постоянно меняющимися узорами, которые больно было разглядывать. Его лицо было красивым, но слишком уж безупречным и неподвижным, словно маска. А глаза… глаза были старыми. Бесконечно старыми, полными знания, скуки и ненасытного голода. Они светились в темноте мягким, зеленоватым светом. — Кто вы? — выдохнула Китана, инстинктивно отступая на шаг. Её рука потянулась к маленькому кинжалу, спрятанному в складках пояса — подарку матери. — О, простите мою наглость, принцесса, — он склонился в изысканном, почтительном поклоне, но в его движениях была змеиная грация, а в голосе — насмешка, спрятанная за сладкими словами. — Я — всего лишь скромный странник, поэт и звездочёт. Имя моё Куан Чи. Я был ослеплён вашей красотой, затмившей даже луну, и не смог удержаться, чтобы не вознести хвалу ей. Он сделал шаг вперёд. Воздух вокруг вдруг стал тягучим и сладким, как испорченный мёд. Запахло увядающими цветами и чем-то медным. — Говорят, — продолжил он, и его голос зазвучал прямо у неё в уме, лаская, гипнотизируя, — что под этой луной возможны любые чудеса. Что даже дочь императрицы может сбросить оковы долга и стать просто… женщиной. Позволить себе… наслаждение. А этот дворец — жалкая клетка. Его длинная, бледная рука с неестественно острыми ногтями протянулась, чтобы коснуться её щеки. В его глазах вспыхнул не просто голод, а восторг предвкушения. Он уже чувствовал её чистый страх, её юную, горячую кровь, её невинную душу, которую он собирается сначала осквернить, а потом поглотить. Он был охотником, а ночь и её сладкие обещания — лучшей приманкой. Китана застыла, парализованная странным ужасом и нарастающим, чуждым томлением, которое этот странный незнакомец вызывал в ней.    Именно в этот миг с неба, разрезая лунный свет, спикировала огромная, изящная тень. Послышался величественный взмах крыльев, и на землю между принцессой и ёкаем опустился высокий мужчина в простых, но чистых и просторных одеждах. Его лицо было спокойным и мудрым, а в глазах светилась тихая грусть. За спиной у него, медленно исчезая в лунной пыли, растворились призрачные белые перья. Такие же белые как величественная коса Мужчины. Лес затаил Дыхание. Среди мглы словно появился луч надежды. Китана в ужасе, еле выдавила из себя:  — так вас здесь двое? — думая о том, что теперь уже двое мужчин, хотят осквернить её невинность.  Вспоминая в последние, как ей казалось, минуты жизни, своего возлюбленного Лю Кана, девушка и не заметила, что выронила Кинжал матери. Беловолосый мужчина обратил внимание на него, и достав из рукава флейту, поднес её к губам. Но прежде чем заиграла мифическая мелодия спасения, Фуджин продолжал диалог:   — моя госпожа, Вы слишком нервничаете. Ваша Матушка наверняка очень переживает за вас. Я клянусь богом ветра, что донесу вас в целости и сохранности.  Тут же мужчина отошел на полшага, и начал свою мелодию, увернувшись тем самым от удара госпожи. Китана с наворачивающимися слезами, махнула ногой, стараясь попасть в тех, кто нарушил её гармонию и умиротворение, и попала прямо по щеке Куан чи. А пока происходило это мгновение, Фуджин успел вызвать магическую силу флейты, и нанести дополнительный удар по Куан чи. Пока тот злился и старался дать ответ, Фуджин ловким движением ноги, поднял в воздух кинжал Дочери, дабы девушка смогла обороняться. Прыгать в воздух тот не спешил, он хотел насладиться поражением противника, и измотать его. А уже потом, помочь даме, прыгнув в воздух, и отправиться ко дворцу. Мелодия флейты Фуджина разрезала ночь не звуком, а самой материей — волной невидимого ветра, что обрушился на Куан Чи. Это был не удар, а внезапная стена густого, неподвижного воздуха, сжавшаяся вокруг ёкая, пытаясь сковать его движения, парализовать волю. На миг сладкий дурман, окутывавший разум Китаны, рассеялся, будто унесённый внезапным порывом. Щелчок каблука принцессы, пришедшийся по лицу Куан Чи, прозвучал сухо и кощунственно. Голова ёкая дёрнулась назад, и на его идеально-бледной коже проступила алая ссадина. Но крика боли не последовало — из его горла вырвался низкий, шипящий смех, полный чистейшей ярости и оскорблённого величия. Зелёный свет в его глазах вспыхнул, как ядовитый фосфор. — Жалкая букашка — его голос потерял всю сладость, превратившись в скрежет камня по кости. — Ты посмела коснуться меня? Твоя душа будет выть в агонии вечность! Он не стал отступать. Вместо этого тень за ним вздыбилась, почернела и извергла из себя сгусток тьмы, принявший форму извивающейся, многоглазой змеи из чистой энергии. Она с шипением ринулась к Китане, дабы на пронзить её.  Флейта снова взметнулась к губам журавля. На этот раз мелодия была иной — не сдерживающей, а режущей. Ветер ответил на зов, свистевший между нот, и сжавшийся вокруг тёмной змеи, рассекая её на клочья рассеянной энергии с резким, хлопающим звуком. Куан Чи отшатнулся, не от боли, а от ярости. Его взгляд, пылающий ненавистью, переметнулся с девушки на беловолосого защитника. — Журавль-отшельник… — прошипел он, и в его голосе прозвучало узнавание и презрение. — Песчинка, что мнит себя скалой! Ты вмешался не в свой танец! Его пальцы сплелись в сложный знак, и воздух вокруг него затрепетал, готовый породить новое, ещё более ужасное заклятие. Бой только начинался. Махнув Флейтой прямо по пальцам колдуна, Фуджин метнулся в сторону, подхватив за руку юную госпожу. Воздух  стал густым, а лунный свет терялся меж облаков. Ещё вся ночь впереди, беловолосый не торопится, но Китану всё же за  безопасное дерево посадил.  — здесь легко заблудиться, и он может наслать на тебя дезориентировочное проклятие. Лучше дождись меня, идёт?  Девушка кивнула, потирая слёзы, и затаив дыхание, принялась смотреть за будущим боем, ведь именно в этот момент, Тёмный маг нанес свой удар, по белому ёкаю.  Мужчина не растерялся, и постарался встать, с отдышкой и восстанавливая дыхание, он принялся наигрывать мелодию звуковой струны. Режущей самое естество. Нота, вторая, третья, и вот на лице Куан чи вновь царапины. Против звука даже тёмные силы порой не могут устоять. Сущность куан чи на миг теряла форму под атакой чистого, упорядоченного звука. — ДОСТАТОЧНО! — рёв не был похож на человеческий голос. Это был грохот обрушивающейся скалы, визг разрываемого металла. Воздух вокруг него вздулся и почернел, как синяк. Тени от деревьев изогнулись и потянулись к нему, как щупальца, сливаясь в единую пульсирующую сферу тьмы у его груди. — Ты думаешь, что несколько нот могут противостоять съедающей на своем пути всё, пустоте? Я покажу тебе ИСТИННУЮ музыку! Сфера тьмы сжалась, а затем выплеснулась вперёд, но не в сторону Фуджина. Она ударила в землю между ними, и из точки удара взметнулся вихрь из тысячи стенающих, скрежещущих голосов — души, которые он поглотил и теперь призывал в качестве оружия. Этот хаотичный хор был антитезой мелодии флейты; он не резал, а давил, парализуя разум леденящим ужасом и отчаянием. Камни на земле покрылись инеем. Фуджин почувствовал, как его собственная мелодия дрогнула, захлебнулась под этим напором чистого хаоса. Его пальцы на мгновение замедлились. Это была не физическая атака, а атака на саму волю. Именно этого и ждал Куан Чи. Пока звуковая защита дрогнула, он метнулся в сторону — не к Фуджину, а к Китане, затаившейся за деревом! Его форма расплылась, превратившись в дымчатый, стремительный силуэт. Его цель не изменилась — чистая душа принцессы была куда ценнее, чем победа в силовой схватке. — Твоё время пришло, дитя императрицы! — шёпот прозвучал прямо у её уха, хотя он был ещё в нескольких шагах. Холодная, невидимая рука сжала её сердце. Следующий ход Фуджина должен быть молниеносным. Он должен выбрать: усилить свою звуковую атаку, чтобы рассеять вихрь душ, или броситься на физическое спасение принцессы, подставив себя под удар. Время замерло Разум наполнился тягучими мыслями, но медлить было нельзя. Фуджин надеялся, что маг блефует, и не собирается уничтожать пол леса в одно мгновение. Поэтому на половину обратившись птицей, но оставив флейту, руки, губы, ёкай метнулся молнией, сквозь тьму. Прямо вдоль звуковой струны, к сердцу девицы. Пока он летел, он усиливал защиту, и в одно и то же мгновение, он подхватил рукой Китану, параллельно дунув ту самую мелодию победы. Свергнув тёмное скопление душ Куан-чи.  Казалось, сама судьба была на его стороне. Фуджин, с Госпожой на руках, сел на ветку. Отложив флейту в карман рукава.  — не уж то ты думал, что я забыл о том, ради чего ты здесь? — надменно, чуть издеваясь спросил белый ёкай. — я надеялся что ты захочешь самоутвердиться и по тешить своё эго, прежде чем тронуть её. А ты оказался более подлым, похожим на крысу.. Последнее предложение звучало так разочарованно, так искренне. Фуджину нравилось его бесить, но он хотел лишь одно — заточить его или часть его души в своей новой катане.  — миледи, обещайте, что при необходимости, воткнете кинжал ему в глаза. Мне нужно будет этому НЕ молодому существу, прикрепить статус моей новой катаны. Надеюсь днём вас не затруднит отправиться ко мне в обитель, я ведь продаю уникальные орудия.  С доброй и чисто-сердечной улыбкой, он упархнул журавлём ближе к своему противнику, достав катану из ножны. Магия техники ветра, должна была в ходе их боя, поглотить самого, или часть Тёмного, ослабшего ёкая, чтобы усилить оружие, которым он будет поражен, и предать катане — особый блеск, уникальный. Этим и славились клинки Фуджина. Каждое — было с уникальным блеском. Потому что в каждом — частичка духа, который или добровольно, или нет, решил запечатать себя. Слова Фуджина, облечённые в маскировку разочарования, достигли своей цели. Они впились в самолюбие Куан Чи острее любого клинка. Ёкай, чья сущность питалась чужим страхом и превосходством, не мог стерпеть, чтобы его называли крысой. Его тщеславие вспыхнуло яростнее, чем его магия. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — его форма, уже расплывчатая и дымчатая, снова сгустилась, исказившись от бешенства. Зелёные глаза пылали, как адские огни. — Я покажу тебе, жалкая птица, с кем ты имеешь дело! Я вырву твои перья одно за другим и заставлю их съесть! Он забыл о точных ударах, о тонкой работе. Его атака стала грубой, всесокрушающей. Тьма вокруг него сгустилась в десятки окровавленных, призрачных когтей и щупалец, которые ринулись к Фуджину, чтобы разорвать его в клочья. Это была яростная, неистовая буря, лишённая былого коварства, но оттого не менее смертоносная. Именно этого и ждал мастер-оружейник. Пока Куан Чи был ослеплён яростью, Фуджин уже парил в воздухе, его катана, ещё не обнажённая до конца, испускала тихий, мелодичный звон — голодный зов стали, жаждущей поглотить силу. Взмах его клинка был не просто ударом; это было движение кисти художника, выводящего идеальный иероглиф на холсте ночи. Клинок встретил теневые щупальца не с сопротивлением, а с принятием. Он не рассекал их, а впитывал, как промокательная бумага впитывает чернила. Сталь загоралась изнутри мерцающим нефритовым светом — признак того, что магия Куан Чи начала запечатываться внутри неё. — Твоя сила лишь придаст моему клинку новый оттенок, старина, — голос Фуджина звучал спокойно, почти отстранённо, контрастируя с яростным воем его противника. Он парировал, уворачивался, его движения были полны грации журавля, исполняющего свой танец. Каждое движение клинка, каждый взмах рукава был частью ритуала запечатывания. Он заманивал Куан Чи, позволяя тому тратить свою ярость, его сущность, на атаки, которые катана жадно поглощала. Узор на стали становился всё сложнее, живее, он мерцает тем же зловещим зелёным светом, что и глаза самого мага. Фуджин знал, что не сможет запечатать всего ёкая — тот был слишком могуществен. Но часть его души, клочок его тёмной силы, омрачённый яростью... это было возможно. Это сделает клинок уникальным — не просто несущим смерть, но и вселяющим безумный ужас в того, кого он ранит. Мужчина метнул взгляд на Китану, всё ещё сидевшую на ветке, сжимающую кинжал. — Готовьтесь, госпожа! — крикнул он, готовясь к финальному, решающему парированию, после которого на мгновение откроется окно в защите ослеплённого гневом Куан Чи. — Его взгляд на миг обратится на вас! Не упустите его! Всё было готово для того, чтобы принцесса нанесла свой удар — удар, который отвлечёт колдуна в самый важный миг и позволит клинку Фуджина завершить свою работу. И вот момент истины!!! Куан Чи направил одно из глазастых, противных щупалец, прямиком к Юной госпоже, благо та была готова. Клинок врезался в один из глаз, теневого странника, по лесу раздался крик. Нет.. вопль существа из ада.  Журавль уловил этот момент и скрутил теневого ёкая, словно вихрь, ураган.. он превратил и его в струну. Струну души своего орудия. Тень ослабла. Исчезли множественные щупальца, на земле металось из стороны в сторону нечто — напоминающее жижу и издающее тихие стоны. — спасибо за новый экземпляр. Тёмную катану, с зеленоватым блеском.. и этим потрясающим узором. Можно будет, не то, что хорошо продать, я бы мог подарить его Бо Рай чо. Ёкай знал, что тёмный маг может вернуться, восстановив свои силы, поэтому вспархнув к Китане, он поднял её на руки как истинный джентельмен. — не сочьтете за наглость, миледи? Я донесу вас, на крыльях ночи. И они двинулись, плавно скача меж деревьев в сторону императорского дворца. Порой Казалось что они и не скачут, а парят в воздухе. Словно сам ветер их держит и помогает лететь дальше, навстречу безмятежности и неизвестности. Мир вокруг превратился в размытую акварель тёмных крон и серебряных лунных бликов. Тяжёлое, зловещее присутствие Куан Чи осталось позади, растворившись в ночи, словно кошмар после пробуждения. Китана, всё ещё сжимавшая окровавленный кинжал, наконец выдохнула. Дрожь в её руках постепенно стихала, уступая место странной, непривычной лёгкости — и не только из-за того, что её несла на руках сила не из этого мира. Это была лёгкость спасения. Она смотрела на профиль своего спасителя, освещённый лунным светом. Его черты дышали спокойной силой, совершенно непохожей на демоническую ярость её матери или изощрённое зло Куан Чи. — Вы... — её голос прозвучал тихо, сорвавшись с губ почти против её воли. — Вы говорили, что днём вы... ремесленник? Продаёте оружие? Фуджин слегка повернул к ней голову, и в его глазах мелькнула тёплая, почти человеческая улыбка. — Именно так, госпожа. Моя мастерская находится на окраине города, у подножия гор. Скромная лавка, но клинки в ней... особенные. — Он слегка коснулся рукояти новой катаны у своего пояса, от которой всё ещё исходил едва уловимый зелёный отсвет. — Они не просто режут. Они несут в себе историю. Часть души их прежних владельцев. Как эта. Он позволил себе лёгкую иронию, но в его словах не было злорадства, лишь констатация факта ремесла. — А ночью... — продолжила Китана, её пересиливала осторожность. — Вы всегда... на патруле? Сражаетесь с такими? — Ночь рождает множество теней, принцесса,— ответил он, и его голос приобрёл оттенок серьёзности. — Не все из них столь же... настойчивы, как наш недавний знакомый. Некоторые просто потерялись. Иным просто нужен покой. — Он вновь взглянул на неё, и его взгляд стал проницательным, но мягким. — А иные... ищут свободы в неположенное время и в неположенном месте. И находят не то, что искали. Китана потупила взгляд, чувствуя лёгкий укор, скрытый в его словах. Она сжала пальцы на рукояти кинжала. — Я... я не знала. Мать запрещала... Она всегда что-то скрывает. Фуджин мягко приземлился на крышу одного из низких дворцовых строений, всё ещё держа её на руках. Отсюда был виден её балкон. — Матери часто скрывают самые опасные истины, чтобы защитить своих детей, — произнёс он, и в его голосе прозвучала глубокая, древняя печаль, знакомая лишь тем, кто живёт очень долго. — Но тьму нельзя запереть в чулане. Рано или поздно она найдет щель и выскользнет наружу. Лучше знать, с чем имеешь дело, и быть готовым встретить это... с должной подготовкой и оружием. — Он бережно опустил её на ноги. — Вот мы и дома, госпожа. Он отступил на шаг, давая ей пространство, и снова склонился в почтительном поклоне, но теперь в его движениях была не только почтительность подданного, но и уважение равного — того, кто видел её не только испуганной девочкой, но и воительницей, способной воткнуть клинок в глаз древнему злу. — Ваш кинжал... он вам пригодится. Храните его. — Он сделал шаг назад, к краю крыши, и его силуэт начал растворяться, сливаясь с ночным небом, готовый исчезнуть так же бесшумно, как и появился. — И, пожалуйста... выбирайте для своих прогулок более безопасные часы. Моя мастерская всегда открыта для вас, если пожелаете взглянуть на... необычные клинки. При свете дня. Хлопок двери прозвучал как удар грома в напряжённой тишине комнаты. Синдел стояла у двери, её высокая фигура заслоняла свет из коридора, окутывая её силуэт зловещим ореолом. Гнев, горячий и ядовитый, исходил от неё волнами, но в глубине тёмных, почти чёрных глаз плясал настоящий, животный страх. — Возмутительно, Китана! — её голос, обычно бархатный и властный, сейчас скрипел, как натянутая тетива. Она сделала шаг вперёд, и тяжёлые складки её ночного кимоно взметнулись, словно крылья разгневанной птицы. — Неужели ты забыла, что случилось с твоим отцом? С твоим отчимом? — Имена, произнесённые шёпотом, прозвучали громче любого крика. Они висели в воздухе, призраки прошлого, напоминание о потерях, которые сломали нечто в самой императрице. Джеррард и Шао.. — Ты хочешь повторить их судьбу? Юное дитя, что лезет в пасть к волку, привлечённое блеском его зубов! Китана, всё ещё бледная от пережитого, открыла рот, чтобы найти оправдание, мольбу, но слова застряли у неё в горле под тяжестью материнского взгляда. И тут из тени у балкона шагнул он. Его появление было бесшумным, естественным, словно он всегда был частью этой ночи, этой комнаты. Лунный свет выхватил его белые волосы, спокойные черты лица. — Моя императрица. — его голос прозвучал как умиротворяющая мелодия после материнской грозы. Он склонился в почтительном, но не раболепном поклоне. — В глубине души, я ждал встречи с вами, но, прошу, не поймите меня неправильно. Ваша дочь цела и невредима. Он выпрямился, и его взгляд встретился со взглядом Синдел. В его глазах не было ни страха, ни вызова, лишь глубокая, непоколебимая уверенность и... понимание.  — Она не просто цела. Она — чудесная воительница, — продолжил он, и в его голосе зазвучала искренняя похвала. — Думаю, будущий принц, мой приёмный племянник Лю Кан, будет достоин чести быть мужем такой женщины. Он сделал изящный жест рукой, предлагая руку для приветствия — жест равного, а не подданного. Синдел, всё ещё опешившая от его внезапного появления и слов, машинально протянула свою. Её пальцы были холодными. Мужчина склонился и прикоснулся губами к её костяшкам. Его прикосновение было тёплым, живым, контрастируя с ледяной маской её гнева. Читая в глазах вопрос: «кто ты такой?» — журавль поспешил ответить: — Я — Фуджин, ремесленник, проходивший невзначай ночью рядом. Прошу не сердиться на неё. Несмотря на то, что я помог ей вернуться домой, думаю, она не заслуживает жестокости в свой адрес. Надеюсь, я был полезен, ваше величество. Он отпустил её руку, и его мягкая улыбка озарила комнату, показавшись Синдел ярче всех фонарей и свеч её империи. В этой улыбке была какая-то древняя, всепонимающая доброта, которая заставила сжаться её сердце — не от страха, а от чего-то давно забытого. — Для меня честь — помогать заблудившимся в лесу, — произнёс он, и его взгляд на мгновение задержался на её лице, видя не только гневную императрицу, но и напуганную женщину, десятилетиями хоронившую своих мужей и свои страхи. — А уж тем более — дочерям моей госпожи. Синдел замерла. Гнев её не утих, но он смешался с жгучим любопытством, с внезапным, острым интересом к этому странному ёкаю, который говорил с ней как равный, видел в её дочери воина, а не хрупкую драгоценность, и чьи глаза хранили спокойствие целого мира. Мира, в котором, казалось, есть место и для её бурной, тёмной сущности. Синдел медленно опустила руку, её пальцы непроизвольно сжались в кулак, будто пытаясь сохранить тепло его прикосновения. Гнев, ещё секунду назад кипевший в её жилах, схлынул, оставив после себя лишь горький осадок и смущающую пустоту. Этот ёкай... он смотрел на неё не как на монстра или повелительницу. Он смотрел сквозь её гнев, прямо в самую суть — в ту самую трещину, где прятались все её страхи. — Фуджин… — её голос прозвучал тише, потеряв прежнюю сталь. Она произнесла его имя, пробуя его на вкус. Оно показалось ей странно знакомым, как отголосок старой, полузабытой легенды. — Ты говоришь, как будто можешь знать меня! — Я знаю историю многих, ваше величество, — ответил он, и его взгляд скользнул по портретам предков на стене, по тёмному дереву, из которого был сделан трон в дальнем углу комнаты. — Деревья шепчут о ней. Ветер приносит её обрывки. А камни... камни помнят всё. — Он снова посмотрел на неё, и в его глазах не было осуждения, лишь глубокая печаль. — Потерять одного защитника — трагедия. Потерять второго... это уже закономерность, в которой винят себя. Синдел вздрогнула, будто он дотронулся до открытой раны. Её губы дрогнули. Она годами строила стены вокруг этого чувства — всепоглощающей вины, что она приносит гибель тем, кого допускает близко. — Ты осмеливаешься… — начала она, но голос снова подвёл её. В нём не осталось ни силы, ни уверенности. — Я осмеливаюсь говорить то, что другие бояться даже подумать, — мягко прервал он. — И я осмеливаюсь предложить не только защиту вашей дочери, но и... понимание. Ваше одиночество — не ваша вина, императрица. Это бремя вашей силы. Но даже самый сильный дуб может сломаться под тяжестью собственной кроны, если у него нет поддержки. Китана, забытая в углу, затаив дыхание наблюдала за этим странным диалогом. Она видела, как маска её матери дала трещину, и сквозь неё проглядывало нечто уязвимое и живое. Она никогда не видела свою мать такой. — Твоя мастерская... — наконец произнесла Синдел, ломая затянувшуюся паузу и вспомнив где видела этого «юношу». Её взгляд упал на новую катану у его пояса, на тот самый мерцающий зелёным зловещий узор. — Ты запечатал часть его там? Часть духа? — Искажённую ярость и гордыню, не более, — кивнул Фуджин. — Оружие должно нести в себе не только остроту стали, но и предупреждение. Этот клинок будет внушать ужас тем, в ком есть зло. Возможно, когда-нибудь он послужит и защите ваших владений. Императрица медленно выдохнула. Буря внутри не утихла, но сменила направление. Гнев на дочь переплавился в холодную, расчётливую мысль. — Ты появился здесь не случайно, мастер Фуджин. Эта ночь принесла мне и угрозу, и... решение. Она сделала шаг вперёд, её царственная осанка вернулась к ней. — Ты получишь свою награду. При свете дня. Мы обсудим... многое. Оружие. Безопасность моей дочери. И закоулки той истории, о которой шепчутся деревья. Это было не благодарность. Это был вызов. Приглашение на шахматную доску, где фигурами были судьбы. Фуджин снова склонился в поклоне, на его губах играла та же загадочная улыбка. — Я буду с нетерпением ждать, ваше величество. Он отступил к балкону. — А теперь, с вашего позволения, ночь ещё не окончена, и лес полон... потерянных душ. Взгляд на мгновение задержался на Китане, смотрящей на него с широко раскрытыми глазами. — Доброй ночи, принцесса. Вы сегодня были великолепны. И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он откинулся назад и растворился в ночи. Не в дыму и не в тени, а просто стал частью ветра, который зашумел за окном, словно отвечая на его уход. Синдел ещё долго стояла, глядя на пустой балкон, а затем медленно повернулась к дочери. Гнев в её глазах потух, сменившись сложной, нечитаемой смесью эмоций. — Приёмный племянник... Лю Кан? — произнесла она наконец, и в голосе впервые за вечер прозвучал не гнев, а размышление. — Нам есть о чём поговорить, дочь моя.