Отражение

Семейные ужины в доме Ильгазов редко проходили спокойно. Обычно за длинным столом витала тяжесть, полуслова прятали уколы, а улыбки — обиды. Но сегодня всё выглядело иначе. Казалось, маски сброшены, и каждый позволял себе расслабиться. Ещё бы — когда за столом сидел Харун Орхун, невозможно было играть роли. Его тяжёлый взгляд разрезал пространство, и всякая фальшь моментально обнажалась. Только одна женщина умела держать удар. Хале. Хале Ильгаз. Она сидела прямо напротив него, и он, как всегда, не мог отвести глаз. Сколько лет прошло? Четыре десятка. Но память упорно возвращала его туда, в молодость, когда она впервые сказала ему «нет». Когда выбрала другого. Он называл её змеёй, твердил, что не простил, что презирает… Но сам себе врал. Любовь к ней засела в нём, как яд, и отравляла все годы. Хале прекрасно знала, какой эффект оказывает на него. И сегодня, уловив его взгляд, не удержалась от ядовитой усмешки: — А где же ваша постоянная спутница, Харун-бей? Или вы решили сегодня явиться один? По столу пробежал лёгкий смешок, кто-то кашлянул, скрывая улыбку. Харун чуть склонил голову и ответил с той самой ехидной улыбкой, которая всегда сводила её с ума и бесила одновременно: — Ах, госпожа Хале… Неужели ревнуете? При живом-то муже? Он произнёс это так лениво, будто случайно, но его тёмные глаза смотрели только на неё. Хале приподняла бровь, взяла в руки бокал вина и сделала маленький глоток. — Я? Ревновать? — её голос был мягким, почти шелковым, но в нём сквозило холодное презрение. — Вы переоцениваете своё значение, Харун-бей. — Возможно, — он усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Но я вижу, как вы коситесь на меня. Даже через сорок лет. — Глупости, — отрезала Хале и скользнула взглядом по столу, будто ища поддержки у других. Но никто не вмешался. Атмосфера сгустилась, будто их маленькая дуэль в словах замкнула всех остальных в молчаливых свидетелях. И только когда её глаза остановились на дочери, сердце Хале дрогнуло. Асу. Сидящая рядом, тихая, красивая, с тонкой линией подбородка, с тем же резким разрезом глаз… Она слишком походила на Харуна. Слишком. И Хале вдруг поймала себя на мысли: если он заметит — всё рухнет. И вновь взгляд Хале вернулся к Харуну. Она сидела прямо напротив него и мысленно твердила: «Знал бы ты… знал бы, что за этим чёртовым столом сидят твои две дочери». И тут же в груди кольнуло. Асу. Её единственный ребёнок, рождённый в любви. Любви, которую она так и не смогла забыть. Но взгляд женщины скользнул дальше, к сыну. К Илькеру. «Да, мой мальчик… мой любимый младший сын. Наследник. Но не сын любви — сын необходимости.» Хале знала это слишком хорошо. Отец Илькера, Исмаил, никогда не отличался теплотой. Возможно, в начале их брака он и боролся за неё — ухаживал, горел желанием заполучить. Но стоило осознать, что она полностью его, всё изменилось. Тепло улетучилось в рутину, в холодный расчёт и в одну цель — родить наследника. С дочерью Исмаил обращался иначе: души в ней не чаял, баловал, даже теперь называл принцессой. Знал бы он… знал бы, что эта девочка не его, а ребёнок его друга. Или соперника. Или, пожалуй, и того, и другого одновременно. С сыном же всё было иначе. Илькер всю жизнь был лишён отцовской ласки. Вечно упрёки, «воспитательные» разговоры, жёсткость. И больше ничего. Только от матери он получал тепло. Только от неё — поддержку, понимание, объятия. И именно поэтому Илькер всегда становился на защиту матери, когда вспыхивали ссоры. А она сама — вставала за него, как настоящая волчица, готовая растерзать любого, кто посмеет обидеть её ребёнка. Асу тем временем о чём-то тихо разговаривала с Илькером. Девушка наклонилась вперёд, поправляя прядь волос, и в этот момент Харун невольно повернул голову. Его взгляд скользнул по Асу — спокойно, чуть лениво, будто по привычке рассматривает всех за столом. Но что-то заставило его задержаться. Всего доля секунды. Едва заметная тень недоумения в его глазах. Как будто мысль мелькнула, но он тут же оттолкнул её как лишнюю. Хале это заметила. Конечно заметила. Она резко подняла руку, поправляя салфетку, будто случайно отвлекая Харуна от возможных ассоциаций. Мужчина чуть приподнял бровь, скользя взглядом к ней. — Всё в порядке, госпожа Хале? — его голос был мягким, но с этим характерным, раздражающим оттенком превосходства. — Более чем, — ответила она, натянув улыбку. — Просто задумалась. — Опасно, — тихо бросил он. — Когда вы задумываетесь, обычно кто-то страдает. — Хотите проверить? — она подалась вперёд, её голос стал ниже, холоднее, но в этом холоде таилась игра. Харун едва заметно улыбнулся, взглядом скользнув по её лицу, задерживаясь намного дольше, чем позволяла приличность. — Я проверял однажды. До сих пор помню результат. У Хале перехватило дыхание, но она быстро взяла себя в руки. — Память у вас на удивление выборочная. — На то, что касается вас, — Харун чуть наклонился вперёд, — она идеальна. Их взгляды сцепились — тихая дуэль, которую никто за столом не замечал. Кроме одного человека. Илькер. Он знал мать слишком хорошо. Знал, когда она злится, когда играет, когда защищается. И сейчас её глаза… были другими. Илькер нахмурился, чуть прищурившись. Хале почувствовала его взгляд и отвела свой от Харуна, сладко-медленно, будто обрывая невидимую нить между ними. Она посмотрела на сына — и мягко, едва заметно, улыбнулась, успокаивая его. Это сработало: Илькер выдохнул и отвернулся. Но Харун всё видел. И увиденное его зацепило. Он наконец понял, что сегодня за этим столом творится что-то большее, чем просто семейный ужин. И Хале — ключ ко всему. Он поднял бокал, медленно, так, чтобы она заметила этот жест, и произнёс негромко, но отчётливо: — За откровенность, госпожа Хале. Она нам сегодня пригодится. Хале замерла. Пальцы сжали нож чуть сильнее. Ему что-то известно? Или он просто играет?.. В любом случае — эта игра только начинается.