Плен в алом бархате

Прошло несколько недель. Даниэлла оттачивала свое сопротивление как оружие. Каждая ее колкость, каждый взгляд, полный ненависти, были маленькими победами в войне, которую она проигрывала, но не желала признавать проигранной. Она научилась находить слабые места в его броне — его раздражала любая попытка принизить его статус, его собственнический инстинкт.Вечером они оказались в его личной библиотеке — комнате, заставленной древними фолиантами, где пахло кожей и вековой пылью. Кай изучал карту, разложенную на столе, отмечая территории. Даниэлла сидела в кресле у камина, делая вид, что читает, но вся ее сущность была напряжена, ожидая момента для атаки. — Интересно, — начала она, не глядя на него, ее голос был сладким, как яд. — Аро коллекционирует дары. Маркус — призраки прошлого. А что коллекционируешь ты, могущественный владыка? Кроме, разумеется, нежеланных невест. Кай не поднял головы, но его пальцы, лежавшие на карте, слегка сжались. —Я коллекционирую власть, Даниэлла. А люди — ее неотъемлемая часть. Нежеланных невест у меня нет. Есть невеста, которая еще не осознала свою ценность. — О, я осознаю, — она с насмешкой захлопнула книгу. — Ценность вещи, которую забрали с полки, не спросив. Такие вещи обычно пылятся и трескаются от времени. Он медленно поднял на нее глаза. В них не было привычного холодного любопытства. Там тлели угли. —Ты намеренно пытаешься вывести меня из себя? —А что, есть шанс, что ты наконец-то оставишь меня в покое? — она улыбнулась язвительной, вызывающей улыбкой. — Или отправишь обратно, как бракованный товар? Это была последняя капля. Слово «товар», брошенное ею с такой презрительной интонацией, сорвало с него все оковы контроля. Он двигался не с вампирской скоростью, а с какой-то первобытной, яростной мощью. Книга вылетела у нее из рук, а само кресло, тяжелое дубовое, с грохотом опрокинулось назад, прижимая ее к полу. Кай был над ней, его колено грубо впилось ей в живот, а одна рука снова сдавила горло. Но на этот раз в его хватке была не просто демонстрация силы. В ней была дикая, неконтролируемая страсть. — Ты не товар! — его рык был оглушительным, его лицо, всегда бесстрастное, исказила гримаса чистой, необузданной ярости. — Ты — МОЕ! Понимаешь? Моя собственность, моя плоть, моя воля! Ты будешь трещать не от времени, а от моего прикосновения! Он не просто держал ее. Его другая рука рванула ворот ее платья с такой силой, что ткань разорвалась с глухим звуком. Его губы не искали поцелуя. Они обрушились на ее шею с жестокостью, граничащей с укусом. Это не было проявлением желания в человеческом понимании. Это было актом маркировки, присвоения. Он дышал ей в лицо, и его дыхание было холодным, как сама смерть, но от его тела исходила адская жара неистовства.Даниэлла попыталась бороться, но его сила была абсолютной. Она попыталась использовать дар, сосредоточиться, чтобы заставить его кровь закипеть, но страх и эта новая, ужасающая сторона его натуры парализовали ее волю. Вместо этого ее собственное тело, к ее невыразимому стыду и ужасу, отозвалось на эту яростную близость всплеском адреналина, дрожью, которую невозможно было контролировать. Она увидела в его глазах не просто злость. Она увидела темную, всепоглощающую страсть собственника, который готов не просто обладать, но и уничтожать, лишь бы доказать свое право.— Ты думаешь, твои слова ранят меня? — он прошипел, его губы были в сантиметре от ее губ. — Они лишь разжигают огонь! Я сломаю тебя, Даниэлла! Я буду ломать каждый день, каждую ночь, пока от твоего упрямства не останется прах! И ты будешь смотреть на меня не с ненавистью, а с мольбой! С мольбой о моем прикосновении!Он отпустил ее горло, но прежде чем она успела вдохнуть, его рука схватила ее за волосы, грубо приподняв ее голову. Его поцелуй был не поцелуем, а насилием. Подавлением. Стиранием ее воли. Она чувствовала вкус собственного страха и его железной, неумолимой силы.Когда он наконец оторвался, они оба дышали часто — она от шока и унижения, он от разбушевавшейся ярости, нашедшей выход. Он медленно поднялся, глядя на нее сверху вниз. Она лежала на полу среди обломков кресла, с разорванным платьем, с губами, распухшими от его «поцелуя». В ее глазах больше не было насмешки. Был животный ужас. Она увидела его истинное лицо — не холодного расчетливого владыку, а одержимого, страстного тирана. Он выпрямился, поправил рукав своего дублета. Его дыхание выровнялось, но в глазах все еще плясали черные демоны. —Вот твоя истинная цена, — произнес он хрипло. — Не пыль на полке. А пламя, которое я буду гасить своими руками, пока оно не станет послушным теплом у моего камина. Убери этот беспорядок, — бросил он в пространство, и из тени тут же появился слуга. — И проводи леди в ее покои. Ей нужно… остыть.Даниэлла не помнила, как ее довели до комнаты. Она стояла посне своей роскошной тюрьмы, дрожа как в лихорадке, и смотрела на свое отражение в темном окне. Разметанные волосы, синяк на шее, пустые глаза. Она снова пыталась дотянуться до своей ярости, до ненависти, но натыкалась на ледяную стену шока. Он не просто наказал ее. Он осквернил. Показал, что его обладание ею будет тотальным, физическим, мучительным.И самое страшное было то, что в глубине этого ужаса, среди обломков ее гордости, она с ужасом осознала пробуждение чего-то темного и запретного внутри себя самой. Ответную дрожь на его ярость. Ощущение невероятной, разрушительной силы, которая была обращена на нее. Это осознание пугало ее больше, чем все предыдущие унижения. Война закончилась. Начиналось нечто гораздо более сложное и опасное.