Цена войны

Свинцовыми тучами и обжигающим нутро разочарованием выстлана дорога генерала к Сталинграду. Пока самолет несет его к линии фронта, Рокоссовский все прокручивает в голове спор с Жуковым и вождем, и не может до конца поверить, что Сталин действительно встал не на его сторону. Что за слепое упрямство? Разве не доказал он вождю предыдущими победами свое умение предвидеть театр военных действий, предугадывать маневры противника и подстилать соломку как раз там, где должен случиться самый сокрушительный удар? Разве не видит Сталин проблемы в том, что нужно соединить две армии в одну боевую единицу и заставить их генералов действовать как один человек? И это не вопрос о том, кто будет координировать их действия по радиосвязи из штаба; это человеческий фактор, когда солдаты привыкли слушаться одного командира, привыкли к его тактике, сплотились до уровня муравейника и механически, не отдавая себе отчет, работают как единый разум. Жуков хочет столкнуть два муравейника и сделать из них один гигантский кулак. Но не понимает, что можно до хрипоты орать на их генералов в трубку, приказывая действовать слаженно, синхронно, — а они сделают все равно по-своему. Не со зла, а просто не умея иначе. …И, в конце-то концов, разве не действует у них со Сталиным молчаливая договоренность доверять друг другу?! Неужели от ревности он готов пожертвовать стратегически важным объектом, лишь бы ужалить его побольнее? Сам ведь понимает, что план никуда не годный. В штабе его встречают, сразу вводят в курс дела. О блокаде говорить не приходится, но немцы напирают с неотвратимостью селевого потока: вокруг летят обломки зданий, кирпичная крошка и человеческие жизни. Ему суют какие-то документы, но он с раздражением отодвигает их. Не сейчас. Сначала нужно посмотреть укрепления, познакомиться с командирами, минуя промежуточных подчиненных узнать непосредственно от солдат — что плохо, чего не хватает. До позднего вечера он занимается разбором полетов на местах, и уже в полной темноте возвращается в штаб. Издалека слышны взрывы и стрельба — это немцы непрестанно штурмуют город. В штабной избе для него подготовили незамысловатый ужин из каши с салом и фронтовые двести грамм. Следом за ним в избу входит адъютант и снова тянет к нему папку с документами. Рокоссовский досадливо цокает. — Да что там такое? — Товарищ генерал, «совершенно секретно», лично в руки. — Адъютант смотрит на него умоляюще. — Заберите вы их, а то я даже по нужде с ними в обнимку хожу. — Вот там и оставил бы, — ворчит Рокоссовский, который ничего хорошего от этой папки не ждет, особенно «совершенно секретно». Что еще он должен сделать на радость товарищу Сталину? Отпустив освобожденного от бремени помощника восвояси, он садится за стол и сперва съедает несколько ложек каши, пока аппетит не пропал окончательно. Потом нехотя раскрывает опечатанную в нескольких местах папку и долго смотрит на утвержденный вождем план… Свой план. Он в несколько больших глотков выпивает водку и сильно трет лицо ладонями. «Старый интриган», вертится на языке ругательство — и много других, покрепче. Стоило устраивать это представление? Все ради того, чтобы поставить его на место? А место его и так было давно определено, в том кабинете в подвалах Лубянки. Зафиксировано на коже собственническим прикосновением в обмен на жизнь, военную карьеру и условную свободу. Весьма условную. Вождь отлично умеет показать, где кончаются ее границы. *** Задуманное красиво отображено на карте: широкие красные стрелы Юго-Западного и Сталинградского фронтов блокируют немецкую группировку, создавая «котел», из которого враги уже не смогут выбраться. На деле это недели кропотливой, изнуряющей подготовки. Немец не дурак, их разведка работает как швейцарские часы. Если хоть один намек на запланированное окружение просочится — все пропало. Рокоссовский проводит масштабную операцию по дезинформации противника. Войска активно создают видимость подготовки к лобовому наступлению в районе станицы Клетской. Днем к передовой двигались колонны макетов танков и орудий, а настоящая техника перебрасывалась на фланги — скрытно, ночью. Радисты работали в эфире, передавая ложные приказы о «наступлении на Клетскую», зная, что немцы их прослушивают. Инженерные войска днем якобы готовили переправы и прокладывали пути для наступления на этом ложном направлении. Цель — заставить немецкое командование поверить, что главный удар советских войск придется именно здесь, и вынудить их стянуть сюда все свои резервы. Спустя несколько недель тщательной подготовки, когда разведка доложила о максимальной концентрации врага непосредственно у Клетской, две армии, выступив одновременно с севера и с юга, начали стремительно замыкать кольцо вокруг ничего не подозревавших немцев. Когда 19 ноября 1942 года советские войска обрушились на слабые немецкие фланги, отступать им было уже некуда. Клещи сомкнулись всего через четыре дня. Впервые с начала войны «котел» был немецким и в нем по примерным оценкам разведки оказалось порядка трехсот тысяч солдат и офицеров во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Из Ставки молниеносно приходит вердикт: либо взять в плен, либо уничтожить. Несмотря на всеобщее ликование, Рокоссовский был в мрачном расположении духа. «Почти триста тысяч человек… Целый город, брошенный на произвол судьбы в ледяной степи. Гитлер бросает их, а Сталин приказывает уничтожить. И я — тот, кто должен привести этот приказ в исполнение. Мои солдаты будут гибнуть, штурмуя позиции обреченных. Есть ли в этом слава?» На предложение сдаться пришел предсказуемый отказ. Немцы отчаянно пытались прорвать блокаду, штурмовали сомкнутое оцепление. Завязывались ожесточенные бои. Но день ото дня кольцо сжималось все туже. Сверху шла активная поддержка авиации, утюжившей врага огнем. Котел бурлил, гибли люди. Лишь 2 февраля 1943 года Паулюс капитулирует. Его армия, отрезанная от снабжения, обескровленная, замерзающая, к тому моменту поредела почти в три раза. Впервые за долгое время стихают залпы артиллерии, не слышен железный лязг танков. Тишина кажется Рокоссовскому оглушающей: он уже забыл, что это такое. Он возвращается в штаб, готовясь лично принять капитуляцию побежденного врага. Со всех сторон выкрики поздравлений, кто-то даже хлопает его по плечу. Мельком он видит свою боевую подругу, Галину, но толпа оттесняет их друг от друга. Сейчас — к лучшему. Прежде всего ему хочется… Нет, он должен… Связист с удивлением смотрит на замершего перед ним в молчании генерала, вид у которого такой, будто он заблудился. — Товарищ генерал, что с вами? — Соедините меня… — Рокоссовский проводит холодной рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Со Ставкой. — Слушаюсь. Через минуту или две связист протягивает трубку: — Ставка, товарищ генерал. — Уйди. Оставшись один, он прикладывает трубку к уху и говорит: — Генерал Рокоссовский. С кем имею честь?.. — Поскребышев, товарищ генерал. Слушаю вас. — Мне нужен товарищ Сталин. Это срочно. На самом деле, уже нет никакой срочности. Более того, он понятия не имеет, о чем собирается говорить вождю. Но внутри ворочается непонятное чувство, будто он стоит на самом краю пропасти… А в ней лежат двести тысяч убитых немцев, и еще больше совестких солдат. В горле горько и тошно, будто победа его вовсе не радует. Его мутит от нее. — Костя, — говорит ему в ухо знакомый голос, и тугой клубок внутри постепенно начинает разматываться. — Здравствуйте, товарищ Сталин, — тихо, без эмоций говорит он. — Докладываю о капитуляции 6-й армии Фридриха Паулюса. В плен сдалось около ста тысяч солдат и офицеров. — Молодец, — в голосе слышится непривычная нота, в которой и удовлетворение, и усталость. — Это… важная новость… — Это ужасно, — говорит он вдруг и сердце пропускает удар. — Мир не знал более кровавых сражений. В ответ тишина. Слышно, как чиркает спичка, а потом в трубку протяжно вздыхают. — Это война, — напоминает ему вождь. Константин готов поклясться, что в этот момент он там пожал плечами. После еще одной долгой паузы слышится вкрадчивое, интимное: — Приезжай. — Я не могу, — вздрагивая, тут же говорит он. — Тут Паулюс… Капитуляция… — Принимай — и приезжай. Как сможешь. В трубке слышатся гудки. Рокоссовский долго смотрит на аппарат, будто ожидая подсказок. Бездушная машина глуха к его терзаниям. Пустой разговор, глупый. Он слишком устал. Он слишком любит людей — и ему больно от того, как все обернулось. Пусть даже половина из них враги. Однако идея и правда приехать сворачивается глубоко внутри уютным, горячим чувством, которому нет названия. А спустя мгновение приходит мысль: а ведь это не приказ. Это приглашение. *** Рокоссовский молчит почти пять месяцев, с сентября по февраль, а когда выходит на связь, то сухо сообщает о капитуляции Паулюса, о которой Сталину известно уже пару часов как. И голос у него такой, будто он там всю родню схоронил. Первая естественная реакция на это — раздражение. Что он там, с ума сошел? Генерал фронта не имеет права жалеть ни врагов, ни своих, у него только одна цель — победа любым путем. Потому что враг нас точно жалеть не будет. Но это же Рокоссовский. И Сталин с досадой вздыхает. У Кости все маневры направлены на то, чтобы выйти из боя с наименьшими потерями. А тут — вилы. Без вариантов. И он это понимал, потому и молчал. Не о чем было докладывать. И только к февралю, когда тупое истребление друг друга завершилось белым флагом с немецкой стороны, не выдержал. Наверное, хотел на нервах выдать что-то вроде «Довольны вы, товарищ Сталин? Триста тысяч убитых с нашей стороны — и двести с их», но вместо этого отрапортовал по протоколу. И Сталин понял: может рвануть. Лучше потушить его беспомощное бешенство заранее, пока он там не додумался до чего плохого. Слишком толковый из него генерал, а самых кровавых сражений будет еще много. И сделать это надо так, чтобы Костя сам принял решение — нужна ему помощь или нет. — Приезжай, — говорит он, и это впервые за долгое время не приказ, а предложение. Когда-то давно он так говорил с детьми, пока они были маленькими и не умели говорить ему «товарищ Сталин». Костя мечется между желанием и отрицанием, бормочет, что сейчас не время. Но уже одно это сомнение говорит за него «да». Приедет. Нужно просто набраться терпения. А чтобы ему было сподручнее решиться, на уже готовом приказе о вручении Рокоссовскому только что утвержденного ордена Суворова ставит свою резолюцию: «Вручить лично». *** Рокоссовский принимает не до конца понятное ему приглашение лишь в середине апреля, после крайне неудачной Севской операции. Измотанный морально и физически, он позволяет себе поблажку — день отдыха, — и приказывает самолетом доставить его в Москву. В Ставке его встречает непривычно мрачный Поскребышев и на попытку пройти в кабинет качает головой: — Он на даче. Не в добрый час вы, Константин Константинович. Рокоссовский замирает у двери, пристально глядя на секретаря. Тревога бьет по вискам маленькими молоточками. — Что случилось? Поскребышев не отвечает, но все же поднимает трубку телефона — особого, без диска, по которому можно соединиться только с одним номером, — и через минуту тишины говорит в нее: — Рокоссовский. Снова молчит, выслушивая собеседника, переводит взгляд на генерала и глубоко вздыхает, явно недовольный ответом. Возвращает трубку на рычаги и с подозрением несколько секунд разглядывает Рокоссовского, будто ожидая от него неких пояснений. — Спуститесь в гараж, — наконец говорит он. — Водитель будет ждать, я сообщу. Другая машина, уже отечественная, но такой же безликий водитель снова доставляют его за город. Здесь все как будто по-прежнему, только на весенний лад: тщательно убранные дорожки, закрытые теплыми колпаками цветы и кустарники, зеленая дача в окружении сосен и елей, хранящих в своей тени последние сугробы. Но сегодня его никто не встречает. Рокоссовский выходит из машины, в замешательстве оглядывается на водителя. — Не знаете, где его искать? Но водитель прикидывается глухим и слепым одновременно. Делать нечего, придется искать самому… Он с опаской заходит в дом, кажущийся пустым, и продвигается от комнаты к комнате. Приходит мысль подать голос, но не кричать же на весь дом «товарищ Сталин, я приехал!», поэтому он периодически говорит «Здравствуйте» и слушает, не будет ли ответа. Спустя энное количество комнат и коридоров, он обнаруживает маленький темный кабинет, откуда смутно тянет табачным запахом. Дверь приоткрыта. Он осторожно заглядывает внутрь — и вздрагивает. Почти пустая комната, стол, диван. И Сталин сидит в полумраке лицом к нему с глазами пустыми, как у восковой куклы. Он даже не фокусирует на нем взгляд, как будто его внутренний взор навечно прикован к чему-то, недоступному другим. Рокоссовский отмирает и, отгоняя от себя предчувствие, что тут случилось нечто ужасное, тихо подходит к вождю. Сейчас он очнется, скажет что-то, пояснит, и все будет как прежде. Лишь бы не сидел с таким отрешенным лицом… А ведь он стал совершенно седым за это время. Константин останавливается с другой стороны стола и смотрит на бумаги, лежащие перед вождем. Там анкета — и фото. Даже впотьмах и вверх ногами он узнает на фотографии Якова, и надежда, что все обойдется, тут же испаряется. Вся советская армия еще с июля 1941 года знала, что старший сын Сталина в плену у немцев. Враг использовал его в своих агитках, которые сотнями тысяч распространялись среди солдат. В них говорилось, что даже сын Сталина сдался — сдавайтесь и вы. К счастью, мало кто верил, что этот человек на фото действительно сын вождя. Константин обходит стол, чтобы рассмотреть анкету… Так и есть, на немецком. Копия, конечно. Оригинал они педантично подошьют в дело и отправят в архив. Под фотографией две даты. Он не разбирает цифр, но что вторая — это дата смерти, знает наверняка. Уже приходилось видеть такие анкеты. Рокоссовский без приглашения садится рядом, справа. Не на другой конец дивана, а бок о бок. Будто они не Главнокомандующий и генерал, а старые друзья. И одному из них сейчас очень плохо. Сталин делает едва уловимое движение головой в его сторону и без предисловий говорит: — Васю недавно ранило. Не в бою, по глупости. Я так злился на него. А сегодня… Они оба смотрят на любезно присланную немецким командованием весточку о смерти Якова. — Узнал, что Яша покончил с собой в лагере, — бесцветно заканчивает он. — Бросился на колючую проволоку под током. Рокоссовский не знает, что сказать. Не представляет, что это — узнать о смерти своего ребенка, чья жизнь последние два года была предметом торга и неудавшихся сделок с вождем. Будто в унисон этим мыслям, Сталин говорит: — Когда ты звонил мне в феврале… На следующий день звонили немцы. Сказали, что готовы вернуть мне сына в обмен на Паулюса. — Он долго молчит, а Константин уже догадывается, чем кончилось. — Я отказался. Рокоссовский опускает взгляд. Он не имеет права осуждать его. Он не знает, какая цена была у предыдущих сделок — что, если на кону была капитуляция? — и ценой какой нечеловеческой боли эти сделки были отринуты. Он думает, что окажись на месте вождя, сдался бы. Если бы в плен попала его дочь Ариадна, принял бы любые условия, будь то хоть десять Паулюсов или вся страна. Он смотрит на его подрагивающие руки на коленях и без сомнений накрывает правую своей ладонью. Стискивает ледяные пальцы, гладит их. Рука оживает, обвивается вокруг его в ответ. Рядом слышится полузадушенный вздох. Костя не смотрит, чтобы не ставить его в неловкое положение. Вождь не вождь, а даже ему иногда хочется плакать. Он чувствует, как под его ладонью все тело Сталина содрогается от беззвучного, подавленного рыдания. И тогда, поддаваясь секундному порыву, он тянет его на себя, обнимает за плечи, шею, сжимает так крепко, как только может. А вождь замирает каменным изваянием, не издавая больше ни звука, и только частое шумное дыхание колеблет волосы у виска Константина. Так длится, наверное, целую вечность, пока чужие руки не сжимают его в ответ, а губы неожиданно и невесомо касаются его шеи. Костя вздрагивает, зажмуривается. В голове пустота. Это не было поцелуем, это было скорее прикосновением утопающего, ищущего опоры. "Значит, сейчас", — пронеслось у него в голове, и он, не открывая глаз, повернул к нему лицо. *** В апреле темнеет еще достаточно рано, и через полчаса в комнате не видно ни зги. Рокоссовский, не спрашивая, включает настольную лампу. Свет будто отрезает их от пережитой только что неловкости, и заставляет задвинуть мысли о ней на самые глухие задворки памяти. Только теперь он видит, что на столе помимо личной карточки Якова, прямо под ней, лежат еще фотографии. — Что это? — спрашивает он у вождя. — А. — Сталин тянется за трубкой и начинает медленно набивать ее. — Ты два месяца назад, как я помню, был не в лучшей форме. Страдал от кровопролития войны… Жалел врага… Последнее звучит как настоящая угроза, но Рокоссовский теперь уверен, что она не сбудется. — Посмотри, — дозволяет вождь, указывая кончиком трубки на стол. — Это для тебя. Лекарство от жалости и сомнений. Константин бережно отодвигает в сторону анкету и берет в руки сразу две фотографии. Сначала он не понимает, на что смотрит. Бесформенная дымящаяся куча, где вперемежку лежат обгорелые доски, бревна и…? Забитая скотина? Он холодеет и перестает дышать. Не верит, хотя глаза уже вполне отчетливо выхватывают из этого жуткого месива обугленные человеческие руки, ноги… Головы. Он отбрасывает фотографии обратно на стол и в немом ужасе смотрит на Сталина. — Это Хатынь, — говорит он. — Была такая деревня в Белоруссии. Все, что осталось от ее жителей: женщин, стариков и детей. Рокоссовский качает головой, не в состоянии уложить в ней такую чудовищную жестокость, и отступает к окну. Нащупывает спиной подоконник. Закуривает. — Костя, — доносится до него как сквозь толщу воды. — Нам от них пощады не будет — не щади и ты. Мсти. Они смотрят друг на друга через комнату и Константин медленно кивает. Война диктует свои правила и они, увы, находятся далеко за пределами человечности. — Отомщу. И за Якова тоже.