"Никогда" никогда не наступит

      Перед зимней сессией студенты традиционно оказывается в суетливо-праздничной запаре. Отголоски тоски с ноября постепенно раскрашиваются яркими красками предвкушения Нового года. Кто-то удручённо сокрушается о грядущих экзаменах, а Дима Побрацкий с трудом ассоциирует эти странные события с собой. В конце концов, кому есть дело до скучных пар, если в твоей комнате висит настоящая доска с настоящим расследованием?       - Нельзя не помнить  свою смерть!       - Нельзя руки после туалета не мыть, а это спокойно!       - Ты дошутишься, Олежа.       - Ты тоже. Бактерии не дремлют. А я вот могу. – Бескомпромиссно отвернувшись к стенке, призрак был необычайно убедителен. И самую малость – умилителен.           Дима не умел подмечать детали, не пытался разглядывать образ своего друга. Время от времени какие-то гипотезы его, конечно, посещали. Ему было любопытно – одевался ли Олежа так безвкусно при жизни или это в посмертии выдают скин по характеру?       Из них двоих сверхъестественным (не из-за своей призрачной сути) эмпатом был Олежа. Когда растёшь меж двух огней и защищаешь третий, еще совсем тусклый, ты учишься предугадывать события и мысли. Он к своему стыду действительно не помнил ни доли секунды до падения, но вот всё остальное – чётче, чем хотелось бы. Так что Дима пытался быть чёрствым, но Олежа прекрасно помнил это настроение во взгляде ещё из настоящей жизни. Иногда ему казалось, что Дима стыдится всего в себе. А рядом с ним, духом, особенно стыдился своей жизни: дыхания, наслаждения от пищи (даже если это была лапша с редкими вкраплениями акционных сосисок), общения с людьми. Но Олежа умеет молчать и играть в непонятки. Поэтому он смотрел в стену тогда, когда по-хорошему надо было обсудить свою биографию. Он был бесплотным, но не бесчувственным.       - Ну и лежи тут, душнила, гнил до меня и после меня гнить будешь!       Хлопок дверью послужил бы прекрасной и драматичной точкой, но Дима не собирался никуда уходить, а Олежа вылетел в окно бесшумно. Стыд в очередной раз затопил Побрацкого и он со злости пнул валявшуюся жестяную банку. Та оказалась неожиданно почти полной и закономерно разлилась. И как это часто бывало в любых общагах, нужной тряпки всё никак не находилось. Дима следил за порядком! Следил и иногда его даже наводил. На днях в приступе невероятной продуктивности (и в преддверии встречи с Олей на его территории) он как раз избавился от невнятной тканевой субстанции, которая больше размазывала пыль, чем убирала её. Короче, скучал он по ней сейчас неимоверно.       - Олеж, есть чем… - Начав, было привычно командным тоном, Дима быстро замолчал. Ещё и хмыкнул. И глаза закатил. Быстро же привыкаешь к удобствам общения с паранормальными объектами! Примерился к луже взглядом и разочарованно заметил, что убытки оказались существенными – больше, чем полбанки растеклось по его и без того липкому линолеуму. Будь это стол, он бы привычным жестом приложился к живительной пузырящейся жиже, но с пола… Не его стиль.              Когда от соседей он вернулся с любезно пожалованной новенькой тряпкой (то есть старенькой футболкой с какого-то мероприятия, боже храни активистов и их любовь к мерчовой безвкусице!), Олежа всё ещё был не в комнате. Видимо, облетал все положенные ему неписанными правилами метры удаления. «Всё равно из него так себе помощник в вопросах быта» - рассудил Побрацкий и, кряхтя, забрался под кровать, оттирать следы преступления.       Кряхтение сменилось матами: под кроватью Олежи какого-то хрена были тонны бумаги. Под неудобным углом рука быстро забилась, но Побрацкий мужественно вытерпел и всё оттёр. А потом с возросшим интересом ухватился за пару тетрадок.       Они выглядели для него самым привычным образом – пыльные и забытые. Внутри картина была менее приятной – убористым почерком заполнена каждая клеточка. Время от времени в листах находились какие-то огрызки и обрезки – со списками и рисунками. Последние неизменно подписаны – О.Д. Дима подумал, что Олежа, видимо, хорошо шифруется со своим художественным талантом, потому что редкие его каракули на их доске едва ли различимы. Да и странно, что рисовал он преимущественно себя – в разных ракурсах и стилях. Вот он с надутыми как у хомяка щеками упирает руки в боки, на другом листке фиолетовые чернила растеклись, но видно, что его фигурка почему-то с нимбом и подпись рядом выглядела непривычно размашистой, «Яркая помада – враг *?)%;№$».       Дима откинул эти тетради небрежно и продолжил исследовать подкроватье соседа дальше. Если Олежа такой молчун, разве можно обвинить его в том, что он ищет информацию сам? Всё что осязаемо всё равно в его владении, они давно это решили. Тетрадей было не так много, как показалось Диме сначала. Он даже с тоской оглянул получившуюся стопку и подумал, что учись Олежа дольше, он бы обязательно потом разбогател бы на сдаче этой макулатуры. Но стопка была небольшой и ни при каких обстоятельствах не могла пополниться – никакая программа не рассчитана на мёртвых.

«А я, наверное, не должен был рождаться»

      Почерк на выпавшем откуда-то листе был резче, чем во всех тетрадях. Дима с удивлением осмотрел находку. Исписан со обеих сторон, буквы будто цеплялись друг за друга, то и дело зачеркнутые слова и кое-где прорехи от надавливания ручкой. У Побрацкого не было ни шанса, чтобы оторваться от этого… письма?

«Боже, если ты есть ну почему почему именно я не могу быть нормальным? Почему я стараюсь так сильно ------- а кто-то просто приходит и играет в эту тупую бутылочку и целуется и шутит и пьёт?»

      Запятые то появлялись, то исчезали, слова лезли друг на друга, строки были как будто налеплены.

«Мне так стыдно, что я не могу быть ни нормальным сыном, ни хорошим братом. Я снова накричал на Олю, маме наплевать на старшего ребёнка, а отец никогда не сможет принимать меня, своего сына. Я никогда не буду соответствовать их ожиданиям, да я своим соответствовать не могу. Зачем я предложил это Антону? Почему решил, что именно помада ------------ я порчу всё к чему прикасаюсь»

      - Я не… хотел.       - Знаю.       - Олежа, правда, я просто пролил банку и потом полез чтобы вытереть, я же знаю, как бы ты отреагировал на лужу, и я случайно зацепился, а потом ну, кхм, решил расследовать.       И хотя призрачное лицо Олежи легко и даже отточено показывало любую мимику с театральной яркостью, сейчас оно было недвижимо. Глаза расфокусировано смотрели на листок.       - Это… Записка типо?       - Нет.       - Да долбанный ты робот, ты можешь мне нормально отвечать?!       Тряся листком, Дима хотел выглядеть угрожающе, но взгляд у него был обеспокоенным. Наверное, так мать встречала его после первой пьянки: с кристальным осознанием и таким же желанием ошибаться в выводах.              - Я не убивал себя.       - Неплохо, продолжай.       - Думал, да. Иногда реже, когда всё, ну, хорошо, типа, было. Иногда почаще. Но я бы никогда. Я… Да что там, мне страшно. Было, конечно, хах, сейчас чего уж.       Олежа замолчал, попытавшись взять астральную проекцию листка. Но тот, видимо, не был забыт и от того не дался в призрачную руку. Он говорил прерывисто, и Дима вдруг совершенно ясно осознал, что не знает ничего о своём соседе. С самого начала всё получалось так естественно и просто, что он воспринимал это как данность. Прежде далёкая картинка обрела почти болезненную яркость – перед ним не чат ГПТ и не симуляция, это душа семнадцатилетнего парня витает сейчас рядом с ним, пока его тело, вероятно, переломанное и уже разлагающееся, лежит в земле. Это не общажная байка, это чей-то сын и чей-то брат больше никогда не встретит Новый год с семьёй. Каких-то четыре года назад в этой комнате, может, в этом самом месте Олежу убили. Ни его прежние слова, ни копии медицинских освидетельствований не вызывали у Побрацкого холодный пот, но сейчас он смотрел на приведение широко раскрытыми глазами и волнами накатывали на него ярость, грусть и стыд.       А Олежа, с его мягкими чертами, по-оленьи большими глазами и сгорбленной фигуркой всё смотрел на листок.       - Я не говорил об этом. Не с кем. Да и стыдно. Большой лоб, образцовый ученик, старший брат, в конце концов. Я должен унаследовать отцовский бизнес, должен заработать капитал и жениться на какой-нибудь милой девушке, чтобы подарить нашим отпрыскам тупейшее отчество. Вот и писал, когда…накипало.       В комнате стало темно настолько, что Дима уже не различал листка, но подойти сейчас к выключателю означало спугнуть робкие откровения. Сердце кольнуло, когда Побрацкий подумал о том, сколько же обычных вещей Олежа узнал с ним впервые. Для него самого такие посиделки были привычны, а дух напротив всерьёз боролся с собой, отчего каждое слово звучало глухо и чуть в сторону.       - Там ещё такие есть. Ты можешь почитать, но… Я не делал этого, правда. Если бы не так бабушка из бюро, я был бы уверен, что просто запнулся и выпал. Тут ведь никого не бывало. Сосед ко мне не заселился, друзей не было. Гостей тоже. – На последних словах голос его ощутимо дрогнул. – Если ты живёшь как невидимка и после смерти никому не нужен, как думаешь, кто бы захотел меня убить? Ведь для этого пришлось бы вспомнить, кто такой Олегсей Душнов.       Дима вдруг почувствовал такое единение, которого не было даже в момент, когда дух завладел его телом. Он прекрасно знал этот парадокс – когда ты хочешь внимания так сильно, что готов из штанов выпрыгивать, и при этом не хочешь, чтобы кто-то знал о такой твоей потребности. Если Дима хотел выглядеть крутым в глазах знакомых, Олежа играл для преподавателей. И оба они промахнулись.       В темноте маленькой 213-й комнаты повисло молчание. А лист в руках Побрацкого вдруг заискрил и распался призрачными лоскутками. Олежа проводил его нечитаемым взглядом.       - Заслужил, получается.       - Это было мощно, мужик, правда.       - Мощно будет, если ты проснёшься к Федотовой.       - …       - Мы найдём его, Олеж. Дима Шашлык тебе слово даёт! Веришь?       У Олежи не было тела, чтобы в нём могла теплиться хоть какая-то надежда. Но сколько есть чудес во вселенной. Может же он рассчитывать на одно? Пусть уже и не при жизни, Олегсей Душнов, кажется, стал оптимистом.