Украденное сердце

      Ночь была странной. Тэхён не спал. На самом деле, он даже не пытался ложиться. Всё, что он узнал о себе, о своём происхождении, перевернуло его мир. Но, несмотря на внутренний шторм, который, бушевал в его груди, он оставался странно сдержанным. Спокойным, будто на самом деле ничего не произошло. Словно эта буря внутри - его не касалась.       Выйдя из кабинета, он тихо ответил на беспокойные вопросы Федерико, сдержанно сказал, что с ним всё в порядке, и, без единого слова, просто закрылся в своей комнате.       Тэхён не искал поддержки, всё, что ему было нужно, это остаться одному. Он не позволил себе быть слабым, хотя ему, конечно, хотелось кричать. Но вместо этого он сел в кресло у окна и стал смотреть в ночь.       Дядя продолжал что-то говорить с другой стороны двери, но Тэхён не реагировал. Звуки были далекими, как если бы они исходили откуда-то из другого мира. Он не слышал телефонных звонков, которые начали поступать почти сразу — его телефон вибрировал, но ни один звонок не вырвал его из этого состояния. Всё затмевалось внутренним голосом, который говорил ему, что сейчас нужно лишь одно — тишина и время.       Он не терзал себя мыслями о том, почему это произошло с ним, зачем ему все это. Он не искал ответов на вопросы, которые не дали бы ему покоя. Он лишь пытался почувствовать себя. Почувствовать свою силу, понять свою природу. Он пытался быть честным с собой, несмотря на то, что теперь всё было по-другому. Его тело, его сущность, его внутренний мир, они стали какими-то новыми, чужими и в то же время таким родными.       Он позволил себе погрузиться в тишину, пытаясь заглянуть в самого себя. Это было как медленное пробуждение от долгого сна. Чувство силы, которое наполняло его тело и разум, было так близко, что его уже невозможно было игнорировать. Тэхён не знал, как использовать её, но он знал одно — теперь его жизнь не будет прежней. И он сам должен научиться жить с тем, что заложено в нем природой.       Так он сидел всю ночь и смотрел в пустое пространство, позволяя рассвету наполнить комнату мягким светом. Он даже не заметил, как за окном небо стало розовым, потом золотым, и, наконец, синим. Тэхён оставался поглощённым своими мыслями и воспоминаниями, а время было чем-то второстепенным.       Звонок от папы застал Тэхёна в момент глубоких размышлений. Он уже знал всё, что ему было нужно узнать, и теперь, после осознания и принятия, он был готов к разговору.       Он принял звонок, его голос был ровным, без тени волнения:       — Папа, нам нужно поговорить, — сказал Тэхён, делая небольшую паузу после приветствия.       — Мне необходимо понять, почему ты не сказал мне это раньше? Почему скрывал? Ты же знал, что рано или поздно я всё узнаю.       — Прости, Тэ, — ответил Марио, и в его голосе слышался тяжёлый вздох. — Я знал, что ты задашь этот вопрос. Но ты слишком умён, чтобы не понять, почему. Ты был не готов, Тэхён. Это всё опасно для твоей психики. Неужели ты думаешь, что я мог всё это на тебя вывалить без должной подготовки?       — Это не ответ, папа, — раздражённо сказал Тэхён. — Мне 23 года, я закончил университет, я не полоумный, и мне не 10 лет. Когда, по твоему, я должен быть готов?       — Я знаю, что ты имеешь право на меня сердиться. Но всё не так просто, — в голосе Марио звучали нотки сожаления. — Нам предстоит ещё не один разговор, но я хочу, чтобы ты понял...       Их разговор затянулся надолго. Голос Марио то становился тише, почти глухим, то вновь обретал твёрдость, в нём слышались годы сдерживаемого страха и ответственности. Он делился сомнениями, признавался в том, чего боялся больше всего, рассказывал о рекомендациях специалистов, которые годами наблюдали за подобными редкими случаями. Объяснял, почему Тэхёну важно не торопиться, не проверять свою силу на пределе, не идти напролом, даже если инстинкты будут подталкивать к этому. Марио говорил о подготовке, о контроле, о необходимости научиться слушать не только окружающих, но и самого себя. О том, что в этом новом мире нельзя действовать импульсивно, что сила без понимания становится опасной прежде всего для того, кто ею владеет. Он предупреждал, что путь Тэхёна не будет быстрым и лёгким, но он будет его собственным — и это главное.       Тэхён слушал молча, не перебивая. Он ловил каждую интонацию, каждую паузу, будто между строк скрывалось больше, чем в самих словах. Вопросы, которые долго крутились в его голове, постепенно теряли остроту, складываясь в более чёткую картину. Он не искал готовых решений — он искал понимание. И находил его.       Когда разговор подошёл к концу и в трубке повисла тишина, Тэхён ещё какое-то время не убирал телефон. Внутри было странное, непривычное ощущение — ясность. Словно перед ним действительно приоткрылась новая дверь. Не в мир власти или борьбы, а в пространство, где он сможет быть собой — без притворств и чужих ожиданий. Он знал: путь будет сложным. Но впервые за долгое время чувствовал, что именно на этом пути у него есть шанс стать по-настоящему счастливым.       К обеду Тэхён всё-таки вышел из своей комнаты, и сразу столкнулся с внимательным, напряжённым взглядом дяди.       Федерико стоял в коридоре, будто ждал именно этого момента. Его обычно безупречно собранный вид выдавали мелочи: потемневшие круги под глазами, чуть ссутуленные плечи, застывшее выражение лица. Тэхёну хватило одного взгляда, чтобы понять — этой ночью дядя либо не спал вовсе, либо позволил себе всего несколько часов беспокойного сна.       И впервые за всё это время Тэхён сделал это осознанно.       Он не просто посмотрел — он прислушался.       К напряжению в воздухе. К запаху, в котором смешались усталость и тревога. К глазам, в которых не было привычной власти, только сдерживаемая боль. И его накрыло.       Он почувствовал её — ту самую боль, которую сейчас нёс в себе Федерико Валесски.       Этот грозный глава итальянского клана, человек, привыкший решать чужие судьбы - долгие часы переживал за племянника.       Федерико молчал. Он не делал ни шага навстречу, не задавал вопросов. Просто смотрел — прямо, открыто, позволяя Тэхёну делать то, что тот считает нужным.       Первым отвёл взгляд Тэхён.       Не от неловкости, а от того, что внутри стало слишком больно. От осознания: всё это — из-за него.       — Прости, дядя, — тихо сказал он, опуская глаза. — Мне нужно было время подумать… Я повёл себя эгоистично. Я… не подумал о том, что ты волнуешься за меня.       Он сделал шаг в сторону гостиной, собираясь уйти от разговора, но голос Федерико остановил его.       — С чего ты взял, что я волновался о тебе? — спросил он прищурившись, внимательно глядя на племянника.       Тэхён обернулся. Его взгляд был спокойным и уверенным, но совсем не таким, как раньше.       — Я прочитал это в твоих глазах, — спокойно ответил он. — Почувствовал в запахе. Увидел в том, как ты стоишь.       Он едва заметно улыбнулся и развернулся в сторону гостиной.       — И вообще… мне очень хочется съесть что-нибудь вкусное и максимально неполезное.       Федерико хмыкнул. Напряжение с его плеч словно спало. Он быстро догнал Тэхёна, положил руку ему на плечо и, слегка сжав, сказал с улыбкой:       — Ты даже не представляешь, какой разнос я получил от твоего отца за всё это.       Он посмотрел на племянника с тёплой, почти гордой улыбкой.       — Но я знал, что не ошибся в тебе. Ты давно был готов узнать правду.       Тэхён промолчал. Он сосредоточенно пытался унять ту боль, что неожиданно сжала грудь — тихо, глубоко, без истерики, но не менее ощутимо. Она не требовала слёз, не рвалась наружу. Она просто была. Тяжёлая и осознанная.       И как мне теперь жить дальше? — крутилось в голове, цепляясь за каждую мысль. Папа был прав… Это действительно опасно... для меня.       За обедом они почти не разговаривали. Тишина между ними не была неловкой — скорее насыщенной, плотной, наполненной тем, о чём каждый думал, но не решался озвучить. Вопросы копились, как вода за плотиной, но ни один из них не прорвался вслух.       Федерико украдкой наблюдал за племянником. За тем, как тот спокойно ест, как двигается, как привычно держит спину. Слишком спокойно. Слишком собранно для омеги, на которого за одни сутки обрушилась правда, способная сломать куда более сильных альф.       Хрупкий на первый взгляд, ещё совсем молодой, и до безумия красивый, но при этом пугающе цельный.       Федерико не мог понять, откуда в нём столько внутренней силы. Откуда это молчаливое мужество, эта сдержанность, этот характер, который не кричит о себе, но чувствуется в каждом жесте. Он видел много людей — альф, доминантов, лидеров. Но такого сочетания он не встречал никогда. Он не заметил, как слишком долго смотрит. И не заметил главного, что Тэхён делает то же самое.       Из-под опущенных ресниц он внимательно наблюдал за дядей. За его напряжёнными плечами, за тем, как он машинально сжимает приборы, за редкими, едва заметными выдохами. Он чувствовал его тревогу так же ясно, как если бы она была озвучена вслух.       Они молчали — но каждый знал: это молчание ненадолго.           С самого утра Чонгук был в скверном настроении. Не раздражён, именно зол. Холодно, сосредоточенно, опасно зол. Вся информация, которую люди Юнги, отобранные лично и проверенные не один раз, собрали всего за сутки, действовала на него сильнее любого удара на ринге.       Он быстро понял главное: данные, которые поступали к нему через людей отца, были неполными. Отфильтрованными. Аккуратно вычищенными от лишних деталей. А значит, кто-то сознательно направлял поток информации, решая, что ему можно знать, а что — нет.       Это было хуже предательства.       Совету нельзя было доверять полностью. Особенно службам безопасности, разведки и тем самым кураторам, что контролировали регионы влияния и клялись в абсолютной верности. Если они скрывали мелочи, значит, система дала трещину.       Чонгук с силой захлопнул папку и откинулся на спинку кресла, медленно выдыхая через нос. В таком состоянии ехать в офис было плохой идеей. Он слишком хорошо знал себя: одно неверное слово, один взгляд — и кто-то мог не пережить его вспышку гнева.       Пока он не поговорит с Юнги, он никуда не поедет.       Он закрылся в своём кабинете, приказав никого не пускать. Тишина вокруг была обманчивой, внутри него всё продолжало двигаться, складываться, выстраиваться в тревожную картину.       Они не нашли предателя. Пока.       Не было громких разоблачений, кровавых доказательств или очевидных связей. Но было другое — слишком много новой информации. Фрагменты, детали, имена, цифры. На первый взгляд незначительные, но именно из таких мелочей всегда складываются самые опасные схемы.       И то, что он не знал об этом раньше, бесило его больше всего.       Чонгук медленно сжал кулак, ощущая, как под кожей поднимается знакомое напряжение. Кто-то играл в долгую. И эта партия начинала ему не нравиться. Мало того, что Хосока сегодня нет в городе, а Юнги застрял на очередной проверке, так ещё и связаться с ними Чонгук не мог.       Он остановился у панорамного окна. За стеклом раскинулось море — спокойное и обманчиво безмятежное. Чонгук медленно провёл рукой по стеклу, глядя на линию горизонта, где море сливалось с небом. Он снова и снова прокручивал в голове события последних месяцев, накладывая новые данные на старые факты. Слишком многое совпадало. Слишком многое раньше он списывал на случайности.       И вывод, к которому он пришёл, был куда опаснее, чем любые финансовые махинации.       Скорее всего, смерть отца не была связана напрямую с бизнесом.       Не неудачная сделка.       Не столкновение интересов.       Это была либо личная месть — тихая, холодная, рассчитанная до мелочей, либо попытка забрать их влияние чужими руками, не подставляясь и не оставляя следов. Ослабить клан. Проверить, готов ли он к давлению. Посмотреть, как Чонгук поведёт себя без отца за спиной.       Чонгук медленно сжал челюсть.       Если это так, значит тот, кто стоит за всем этим, либо не имел достаточно смелости и ресурсов, чтобы пойти открытой войной… либо прекрасно понимал: открытая война — не его стиль.       Он снова посмотрел на море.       И в этот момент Чонгук понял ясно и окончательно: хватит играть в кошки-мышки. Хватит изображать детективов неудачников, которые собирают крохи, пока противник спокойно двигает фигуры.       Пора выходить из тени.       Пора в открытую заявить о своей связи с кланом Ким. Пора действовать жёстко, прямо и безжалостно. И плевать, одобрит это Совет или нет.       Если Совет встанет на его пути — он сметёт его поганой метлой. Всех до единого. И создаст новый. Он достаточно окреп. Достаточно пережил. Достаточно понял, как работает этот мир, где выживают не самые честные, а самые подготовленные.       Он соберёт свою команду — новую, проверенную до последнего человека. Только тех, кому сможет доверять на сто процентов.       Но прежде — информация.       На каждого члена Совета и их приближенных. На их сделки, слабости, страхи. На их семьи, привычки, прошлые грехи. Вплоть до того, какую кашу их дети ели в детском саду.       Ему нужны не подозрения. Ему нужны факты.       Такие, от которых не отмахнёшься и не спрячешься за титулами.       Мысль позвонить Намджуну мелькнула — быстрая, почти болезненная. Но Чонгук тут же отмёл её. Нет. Не сейчас. Пока он не обсудит всё с Юнги, делать этого нельзя. Он слишком уважал своего друга, соратника, брата, чтобы действовать за его спиной.       Чонгук отошёл от окна и вернулся к столу.       Юнги.       Он невольно усмехнулся — впервые за этот день. Какое счастье знать, что в этом мире у него есть человек, на которого можно опереться без оглядки. Не просто помощник. Не просто правая рука.       Самый родной и близкий.       Чонгук по-настоящему любил Юнги — как брата, как друга, как часть своей собственной жизни. И именно поэтому хотел для него большего, чем власть, деньги и бесконечные игры в тени.       Чонгук хотел, чтобы у Юнги была жизнь — настоящая. Чтобы рядом с ним был омега, не как статус или выгодный союз, а как дом. Тот, рядом с кем можно позволить себе слабость — редкую, почти запретную, но такую необходимую.       Он хотел, чтобы Юнги просыпался не от тревожных звонков, а от тихого дыхания рядом. Чтобы в его взгляде было не только холодное спокойствие стратега, но и тепло человека, который знает: его ждут.       Чонгук знал, что сам Юнги никогда не попросит этого. Он слишком привык быть опорой, слишком давно поставил чужие интересы выше своих. И именно поэтому Чонгук считал своим долгом — сделать все возможное для того, что бы его друг был счастлив. И если этот мир требует жертв — пусть ими станут те, кто привык прятаться за чужими спинами.        Юнги заслуживал другого.       Заслуживал счастья.       Покоя.       И выбора, не между долгом и выживанием, а между жизнью и жизнью.       Одну можно было прожить тихо, растворившись в семейных радостях.       Другую, с открытым лицом, принимая удары, но оставаясь собой.       Чонгук коротко усмехнулся собственным мыслям вспоминая Чимина. Интересный омега. Необычный. Живой и настоящий. И до странного, идеально подходящий Юнги. Чонгук и сам не знал, откуда взялась эта уверенность, но она была инстинктивной: у них всё получится. Они будут вместе, несмотря ни на что.       Мысль оборвалась новым осознанием. Сегодня. Именно сегодня Чимин и Соён вылетают. Долгий перелёт, пересадка, смена часовых поясов, и уже завтра их ноги ступят на остров.       — Капри… — выдохнул Чонгук в пустоту кабинета, будто его кто-то мог услышать. — Как же мне сейчас хочется лететь в самолёте на Капри, а не разгребать всё это.       Он прикрыл глаза на мгновение, представляя солнце, солёный ветер, свободу. И Тэхёна.       Пусть он будет там, — подумал Чонгук. — Пусть Чимин узнает его. Только бы они не спалились.       Он не знал, способен ли Тэхён вычислить их тем странным внутренним радаром, о котором так много говорили и так мало знали. А если он всё ещё не осознаёт своей силы… возможно, он и не догадается. Возможно, всё пройдёт тихо.       Чонгук медленно выдохнул, глядя в пустоту. Слишком многое сейчас зависело от тех, кто находился за тысячи километров от него.       И слишком мало — от него самого.       Кабинет Ёнсана был залит мягким, почти обманчиво спокойным светом. Тёплые лампы отражались в тёмном стекле панорамных окон, за которыми ночной Сеул жил своей жизнью, мерцал огнями, двигался, дышал. Но для Ёнсана этот вид давно перестал быть красивым. В каждом огоньке он видел напоминание: за ним всегда наблюдают. За его домом. За его семьёй. За его бизнесом.       Он стоял у массивного стола, заложив руки за спину. Плечи — ровные, спина — прямая.       Сегодня он ждал не отчёта и не оправданий. Он ждал подтверждения того, к чему внутренне был готов уже давно.       Дверь кабинета открылась беззвучно.       — Ты звал, — голос Намджуна прозвучал устало.       — Да. Садись, — ответил Ёнсан, не оборачиваясь.       Намджун занял место напротив отца. В комнате повисла короткая пауза. Ёнсан коснулся планшета, и экран ожил. Знакомые символы, линии связей, имена, даты — всё, что складывалось в единую картину, от которой хотелось выдохнуть, но не получалось.       — Мы нашли того, кто раскачивает ситуацию сейчас, — начал Ёнсан спокойно. — И, возможно, того, кто начал это двадцать лет назад.       Намджун прищурился и подался чуть вперёд.       — Это один и тот же человек?       — Возможно, — коротко ответил Ёнсан. — Но я практически уверен, что мы движемся в правильном направлении. Даже если это не звенья одной цепи, сегодняшняя угроза выявлена. И её нужно устранить раньше, чем они сделают следующий ход.       Он провёл пальцем по экрану, меняя страницу.       — Они не действуют напрямую. Посредники, наёмники, подставные компании. Слишком аккуратно, не засвечивая себя.       Намджун медленно выдохнул, словно складывая детали в голове.       — Значит, напряжение между нами и Чонами было грамотно срежисировано.       — Я в этом уверен, — кивнул Ёнсан. — Нас сталкивали намеренно. Тогда, чтобы не допустить объединения. Сейчас, чтобы ослабить сразу два клана.       На экране всплыли старые даты. Архивные пометки. Цифры, от которых внутри неприятно сжималось.       — Двадцать лет назад им удалось посеять недоверие между мной и Муёном, — продолжил Ёнсан. — Мы оба сделали выбор, думая, что защищаем свои семьи.       — А на самом деле… — Намджун не договорил.       — А на самом деле с нами играли, — закончил Ёнсан. — Хладнокровно и долго. И если бы не те события… многое сложилось бы иначе.       Тишина в кабинете стала плотнее.       — Какую цель они преследуют сейчас? — тихо спросил Намджун.       — Они боятся, — ответил Ёнсан без колебаний. — Нас по отдельности. И нас вместе.       Этого достаточно, чтобы мы стали для них угрозой. А значит — целью.       Намджун сжал кулаки.       — Тогда почему они не действуют открыто?       — По той же причине, — спокойно сказал Ёнсан. — Страх. Они знают, какой силой мы можем стать, если объединимся. И знают, что одна ошибка — и их просто не станет.       Намджун нахмурился.       — Но мы с Чонами не пересекались двадцать лет. Возможно, и не пересеклись бы никогда, если бы не смерть Муёна. Почему мы снова стали угрозой? Ты уверен, что не ошибаешься?       Ёнсан на мгновение задумался, взгляд его потемнел.       — Всё может быть, — медленно произнёс он. — Именно поэтому мы проверим троих из наших. И меня заинтересовали две фигуры у Чонов.       Он выключил экран и наконец посмотрел прямо на Намджуна.       — Мы слишком долго смотрели не туда.       Намджун кивнул, принимая сказанное.       — Хорошо. Проверим, — ответил он спокойно. Затем сделав паузу добавил: — Но ты скажешь мне, кого именно ты подозреваешь?       Ёнсан не ответил сразу. Он медленно выдохнул, словно давая себе время решиться, и только потом произнёс имя — негромко, почти буднично:       — Юн Хэджин.       Намджун нахмурился, инстинктивно перебирая в памяти знакомые фамилии.       — Кто это? — он поднял взгляд. — Я не слышал о клане Юн.       — Потому что у него нет клана, — уголок губ Ёнсана едва заметно дрогнул. — Он просто очень богатый и очень обеспеченный бизнесмен. С грязными руками и, как ни странно, не самыми умными мозгами.       Он сделал паузу и добавил с лёгкой, холодной усмешкой:       — Не знаю, почему, но он меня ненавидит. Хотя я никогда не переходил ему дорогу. Не отнимал бизнес. Не уводил омегу. Ничего личного — по крайней мере, с моей стороны.       — Тогда за что? — не отставал Намджун.       Ёнсан отвернулся к окну. За стеклом ночной Сеул продолжал жить своей суетливой, равнодушной жизнью. Он смотрел на отражение огней, но видел совсем другое. Прошлое. То, что слишком долго лежало под замком.       Потом он снова перевёл взгляд на сына.       — Похоже, пришло время достать ещё один скелет из шкафа, — сказал он тихо. — Тот, что пылится там уже почти сорок лет.       Намджун округлил глаза. Он не сразу нашёлся с ответом — такие слова редко звучали из уст человека, который привык держать прошлое под полным контролем.       — Мне было девятнадцать, когда умер папа, — продолжил Ёнсан, и голос его стал глуше. — Я не был готов к этой потере. Совсем. На какое-то время я просто… выпал из реальности.       Он замолчал, подбирая слова, которые никогда не любил произносить вслух.       — Он погиб внезапно. Автокатастрофа. Возвращался с работы. Автобус с рабочими после смены… — Ёнсан чуть сжал челюсть. — В него на полной скорости врезался грузовик, гружёный бетонными плитами. Десять человек погибли сразу. Примерно столько же остались инвалидами.       Он говорил ровно, без надрыва, но каждое слово давалось ему тяжело.       — Все расходы взяли на себя фабрика где работал папа и строительная компания, которой принадлежал грузовик. Похороны, компенсации, лечение пострадавших. Всё выглядело… правильно. Чисто. Законно.       Ёнсан безрадостно усмехнулся.       — На похоронах ко мне подходили люди. Что-то говорили, выражали соболезнования. Я их не слышал. И не хотел слышать. Мне было всё равно. Я хотел только одного — вернуть папу. Назад. Чтобы он был жив.       Он на секунду прикрыл глаза.       — Он растил меня один. Я никогда не знал отца. Всё, что у меня тогда было — его любовь, его забота, его вера в меня. Это было моё единственное богатство.       Намджун молчал, боясь перебить.       — Я учился на первом курсе университета. Сбережений у нас не было. Компенсации хватало едва ли прожить до конца семестра. После похорон я понял: мне нужно искать работу.       Ёнсан чуть наклонил голову.       — И тут мне начали звонить. Из той самой строительной компании. Я сначала игнорировал. Потом злился. Потом устал. И в какой-то момент согласился прийти. Я убедил себя, что компания не виновата в случившемся, а виноват всего один человек — водитель, который не справился с управлением и погиб вместе со всеми.       Он тяжело вздохнул, но продолжил.       — Компания строила мосты по всей стране. И за границей тоже. И знаешь, что меня удивило? — Ёнсан посмотрел прямо на Намджуна. — Мне предложили выбор. Несколько вакансий. Возможность выбрать город. Или даже страну.       Брови Намджуна медленно поползли вверх.       — Конечно, это были рабочие специальности. Ничего престижного. Но… — Ёнсан сделал короткую паузу. — Это показалось мне странным. Слишком щедрым, и слишком своевременным.       Он отвёл взгляд, словно возвращаясь в тот момент.       — Я решил на время каникул сменить обстановку. Уехать. Выбрать место подальше от Сеула. Подальше от воспоминаний.       И именно тогда… — его голос стал тише, — я впервые встретил Юн Хэджина. Ёнсан медленно выдохнул, будто вместе с воздухом выпускал наружу годы, которые предпочёл бы не вспоминать.       — Я выбрал юг страны. Небольшой прибрежный город недалеко от Пусана — место, где строился новый транспортный узел: мост, соединяющий материк с промышленным полуостровом. Стройка была масштабной, шумной и опасной. Там всегда пахло морской солью, металлом и бетоном. Масштабный проект, государственный подряд.       Намджун чуть выпрямился, внимательно слушая.       — Меня оформили простым рабочим. Самым обычным. — продолжал Ёнсан. — Я таскал арматуру, мешал бетон, работал на заливке опор, стоял в грязи по колено, когда шёл дождь. Смены по двенадцать часов, иногда без выходных. Ладони были в мозолях, ногти чёрные от цемента.       Он усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья.       — Зато всё было честно. Если ты ошибся — бетон трескается. Если недосмотрел — падает балка. Там нельзя было врать или прикрываться статусом.       — А Юн был координатором нашего участка. Формально — моим начальником. Фактически… — он сделал короткую паузу. — Сын владельца компании. На год старше меня, но заметно слабее во всём, что касалось физической силы, ума и наблюдательности.       Ёнсан откинулся на спинку кресла, глядя куда-то сквозь стены.       — Он должен был следить за графиками, поставками, безопасностью. Связывать инженеров и рабочих. Но он постоянно косячил. Путал документы, задерживал материалы, подписывал не те накладные. Один раз из-за него едва не рухнула временная опалубка, если бы я вовремя не заметил перекос, там бы людей придавило.       Намджун нахмурился.       — Его не уволили?       — Нет, — коротко ответил Ёнсан. — Потому что он был сыном владельца компании.       В голосе не было злости — только сухая констатация.       — Его не любили. Ни рабочие, ни инженеры. Но терпели. Улыбались, кивали, ждали, пока он уйдёт с площадки, а потом переделывали всё заново. Он это знал. И ненавидел.       — Тебя? — догадался Намджун.       Ёнсан медленно кивнул.       — Да, — подтвердил Ёнсан. — Особенно меня.       Он сложил руки, сцепив пальцы.       — Я видел его ошибки и указывал на них. Не из желания показать себя — просто потому что не умел не замечать. Особенно, когда дело касалось безопасности рабочих. Я говорил ему. Спокойно. По существу. И каждый раз он выглядел глупо перед людьми, которые и так ему не доверяли.       Ёнсан перевёл взгляд на сына.       — Рабочие начали слушать меня. Прорабы спрашивали моего мнения. Один из инженеров даже сказал, что у меня «голова проектировщика, а не рабочего». Для Юна это было унизительно.       — Но ты ведь был просто рабочим… — тихо сказал Намджун.       — Именно, — кивнул Ёнсан. — Просто рабочий. Сирота. Без поддержки. И при этом — полезнее, надёжнее и умнее, чем наследник компании.       Он замолчал на секунду, а потом добавил:       — Тогда я ещё не знал, откуда во мне это всё. Что это доминантность, которую невозможно спрятать, даже если ты молчишь и смотришь в землю. Но её чувствовали окружающие, и Юн тоже. И это бесило его сильнее любых слов.       Ёнсан медленно выдохнул.       Уже в первые дни мне стало ясно, что я вижу больше, чем должен. Я чувствовал напряжение в людях ещё до того, как начинались конфликты. Замечал ошибки в расчётах, не открывая чертежей. Мог одним взглядом заставить шумную бригаду замолчать. Рабочие инстинктивно подчинялись мне, хотя я был младше большинства.       Про меня начали говорить.       Тихо. Осторожно.       — У этого мальчишки взгляд, как у начальника, — шептались на перекурах. — Не орет, не кричит, а … давит.       Ёнсан на мгновение замолчал, глядя в тёмное стекло панорамного окна. В отражении он видел не себя нынешнего — уверенного, собранного и опасного, — а того девятнадцатилетнего парня в рабочей куртке, с грязью под ногтями и тяжёлым молчанием внутри.       Потом он перевёл взгляд на сына.       — А когда мой контракт закончился и я вернулся в Сеул… — продолжил он спокойно, — ко мне домой пришёл отец Хэджина.       Намджун чуть приподнял брови.       — Глава компании?       Ёнсан кивнул.       — Юн Хавон.       Имя повисло в воздухе.       — И что он хотел от тебя? — спросил Намджун, уже догадываясь, что разговор был не из легких.       — Начал издалека. Предлагал помощь. Поддержку. Деньги. Связи, — Ёнсан усмехнулся. — Всё это в обмен на одно: чтобы я работал у него. Когда я отказался и сказал, что у меня другие планы, он не стал давить. Просто… дал мне время подумать.       Он сделал паузу.       — Я тогда наивно решил, что на этом всё закончится. Ошибся.       Намджун напрягся.       — Вернувшись в университет, я узнал, что все мои стажировки теперь проходят исключительно в его компании. Любые. Независимо от кафедры, успеваемости или моего желания. А ещё, что мне назначена повышенная стипендия. От его фонда.       Ёнсан хмыкнул, но в глазах мелькнула тень.       — Я пришёл в ярость. Чистую, неконтролируемую. И… — он качнул головой, — неосознанно выпустил доминантные феромоны.       — Серьёзно?.. — выдохнул Намджун.       — Напугал всех, кто был в аудитории, — коротко сказал Ёнсан. — Преподавателей. Студентов. Администратора. И себя — не меньше.       Он усмехнулся, но улыбка вышла жёсткой.       — Это был первый раз, когда я понял, что со мной что-то не так. Или наоборот — слишком так.       Намджун помолчал, подбирая слова.       — А как получилось, что ты до девятнадцати лет не знал, что доминант? — осторожно спросил он.       Ёнсан вдохнул глубже.       — Папа мне ничего не говорил. Возможно, он и сам не знал. Тогда не было обязательных ДНК-анализов при рождении. Это позже стало нормой. Да и раньше… — он пожал плечами. — Если ребёнок выживал и не проявлял явных отклонений, вопросов не задавали.       Он на секунду прикрыл глаза.       — Но после того всплеска я сам побежал в лабораторию. И результаты анализов… поразили меня.       — Значит, твой биологический отец был сильным доминантом, — тихо заключил Намджун.       — По всей видимости, — согласился Ёнсан. — Но тема отца всегда была под запретом. Папа никогда о нём не говорил. Даже имени. Я не знаю, к какой линии принадлежу. Да и…       — он отмахнулся, — это давно перестало быть важным. Намджун кивнул, но тут же задал следующий вопрос:       — Хэджин потом тоже появлялся в твоей жизни?       — И не один раз, — усмехнулся Ёнсан. — Юн Хавон не отстал от меня. Пока я не окончил университет, я был вынужден работать на него.       — Вынужден… ты всё же остался? — уточнил Намджун.       — Остался, — признал Ёнсан. — И, если быть честным, работа мне нравилась. Она дала мне многое: практику, опыт, уверенность, уважение коллег. Хавон оказался неплохим человеком. Не сразу, но мы нашли общий язык.       Он чуть склонил голову.       — Я не понимал, почему он так за меня держится. Этого не понимал и Хэджин. Хавон хотел, чтобы мы подружились, но между нами… — Ёнсан усмехнулся. — Не клеилось.       — Может, он ревновал тебя к отцу? — задумчиво предположил Намджун.       — Думаю, он злился сильнее от другого, — ответил Ёнсан. — От того, что мы с Хавоном оба оказались доминантами. А Хэджин — нет.       Он посмотрел Намджуну прямо в глаза.       — Его бесило, когда при нём Хавон учил меня управлять феромонами. Объяснял, показывал, доверял.       — Вы часто виделись вне работы? — спросил Намджун.       — Да. Особенно, когда я писал диплом. Я много времени проводил в офисе. Хэджин тоже там работал. Хавон брал нас на обеды, звал на ужины, даже таскал на деловые встречи. И за это я ему благодарен, — добавил Ёнсан. — Я наблюдал за ним. Учился. Он надеялся, что после выпуска я останусь в компании. Ёнсан усмехнулся уже иначе, с лёгкой иронией.       — А я, получив диплом, укатил в Европу.       — Офигеть… — выдохнул Намджун, проводя рукой по лицу. — Чего о тебе я ещё не знаю, отец.       Ёнсан не ответил сразу. Он словно прислушивался к собственным мыслям, и воспоминаниям. Лишь спустя несколько секунд он заговорил — ровно, без лишних эмоций, но в этом спокойствии чувствовалась усталость прожитых лет.       — Сейчас я уверен: ненависть Хэджина никуда не исчезла с моим отъездом из страны. Я просто перестал быть рядом, — он усмехнулся краешком губ. — Когда я вернулся и начал строить свою империю, мы время от времени пересекались с Хавоном. От него я знал, что его единственный наследник, на отцовские деньги, занялся инвестициями в недвижимость, и не только в Корее. Потом — игорный бизнес. Судя по цифрам на его счетах, дела у него шли неплохо.       Ёнсан перевёл взгляд на сына.       — Тогда я ошибочно решил, что богатому избалованному наследнику нет до меня никакого дела. А зря. Это мне он был неинтересен. Но, похоже, моя жизнь не давала ему покоя.       Намджун нахмурился.       — Ты подозреваешь, что он мог внедрить кого-то из своих людей в наш клан?       — Не знаю, он или его отец, — спокойно ответил Ёнсан. — Возможно, кого-то подкупили. Возможно, завербовали. Возможно, сыграли на страхах или амбициях. Это нам и предстоит проверить.       Намджун на мгновение задумался, затем задал следующий, логичный вопрос:       — А при чём тогда здесь Чоны?       Ёнсан едва заметно прищурился.       — И это нам ещё предстоит выяснить. Тебе нужно связаться с Чонгуком. Я передам список компаний и имён, которые стоит проверить в первую очередь.       — Хорошо, — кивнул Намджун. — А на Хэджина, я так понимаю, ты уже собираешь досье.       — Да, — коротко ответил Ёнсан.       — А что с Хавоном? — после паузы спросил Намджун.       На этот раз Ёнсан ответил сразу.       — Он умер около десяти лет назад. В то время мы всей семьёй были на Капри. Я отправил венок от своего имени. А когда вернулся, съездил в колумбарий. Простился. Поблагодарил его за всё, что он сделал для меня. Больше я там не был.       В кабинете снова повисла тишина, но длилась она недолго.       Телефон Ёнсана тихо завибрировал на столе.       Он бросил быстрый взгляд на экран — и этого оказалось достаточно, чтобы его лицо едва заметно изменилось. Ёнсан медленно выпрямился и сжал телефон в ладони.       Намджун мгновенно это заметил.       — Что-то случилось? — тихо спросил он.       Ёнсан не ответил. Он заблокировал экран, убрал телефон в карман пиджака и только потом поднял взгляд на сына.