Украденное сердце

      Пусан встречал рассвет тяжёлым, влажным воздухом. Небо за окном медленно светлело, окрашиваясь в бледно-серые и розоватые тона, порт оживал, глухо гудели суда, скрипели тросы, перекликались чайки. Город начинал новый день, не подозревая, что для Юнги ночь так и не начиналась.       Почти шестнадцать часов он провёл в закрытом доке, среди холодного металла, запаха мазута и соли. Там, где разговоры редко бывают вежливыми. Где люди, решившие, что могут игнорировать приказы главы клана, быстро вспоминают, кому именно обязаны своим положением. Он не повышал голос. Не угрожал. Ему это было не нужно. Достаточно было его взгляда и тишины, которая повисала после коротких фраз. Те, кто посмел не уважать решения главы и проигнорировать предупреждения, к утру были куда сговорчивее.       Когда Юнги вышел на улицу, прохладный морской воздух ударил в лицо, но не освежил. Усталость ощущалась только в мышцах, сознание оставалось кристально ясным.       Он направился к машине, расстёгивая куртку, и только тогда достал телефон.       На экране, два непрочитанных сообщения от Чимина. Отправлены несколько часов назад.       Когда на Капри садилось солнце, здесь уже была глубокая ночь, пропахшая ржавчиной и чужим страхом.       Юнги открыл диалог.       Первое сообщение: Он на острове.       Второе: Здесь красиво. Ты бы оценил. И прикреплённая фотография заката. Слишком красивая для того, что скрывалось за текстом.       Юнги замер, глядя на экран.       Палец завис над изображением и увеличил его. Камни, тёмный силуэт утёса, линия горизонта, тонкая лодка вдали. Свет мягкий, тёплый, почти интимный. Такой бывает в тот короткий миг, когда день ещё не закончился, но уже готов отпустить. Когда всё кажется честнее, чем есть на самом деле.       Он представил Чимина там. Ветер в волосах, рубашка, прилипшая к коже, взгляд, устремлённый в море. То самое выражение лица, которое появляется у него только на закате, когда он становится тише, мягче, когда в нём меньше защиты и больше правды.       В груди болезненно сжалось. Радость? Да. Чимин жив, цел, на связи. Тревога? Безусловно. Капри не курорт для них. Не место для красивых фотографий. И ещё… что-то тёплое, почти забытое. Почти опасное. Юнги перечитал первое сообщение. Чимин не писал лишнего. Если сообщил, значит, уверен. Значит, видел. Узнал. Тэхён. Имя не было написано, но в этом не было необходимости. Он на острове. Значит, Чонгук был прав.       Юнги закрыл глаза на секунду, позволяя себе одно-единственное чувство, тревогу. Не за операцию. Не за план, а за него.       За омегу, который стоит на закате где-то на Капри и, возможно, даже не понимает, насколько близко снова подошёл к краю. За омегу, который когда-то стоял с ним на берегу в Пусане, и тогда мир казался проще.       Теперь между ними семь часов разницы и тысячи километров. И слишком много недосказанного. Юнги быстро набрал ответ: Не приближайтесь к нему. Пауза. Пальцы замерли над экраном. Он хотел написать больше. Спросить подробности. Сказать, чтобы был осторожен. Сказать, чтобы не рисковал. Сказать… Но стёр лишние слова. Если будут новости, сообщай обо всём сразу. Отправил. Экран погас. Рассвет в Пусане стал ярче, почти ослепляющим.       Юнги поднял взгляд к бледнеющему небу и понял: с этого момента время снова ускорится. Решения придётся принимать быстрее.       А расстояние между ними… всего лишь цифра.       Только вот тревога за Чимина, проснувшаяся вместе с этим рассветом, уже не собиралась утихать.       Он медленно выдохнул, будто вместе с воздухом пытался вытолкнуть лишние эмоции, и открыл дверь машины. Салон встретил его прохладой кожи и слабым запахом табака, въевшегося в обивку. Юнги сел за руль, на секунду задержал руки на руле, собираясь — не с мыслями, а с состоянием.       Двигатель завёлся мягко, почти бесшумно. Город уже проснулся окончательно: по набережной тянулись грузовики, рыбаки разгружали ящики со льдом, редкие прохожие спешили на автобус. Пусан жил своей обычной жизнью.       Юнги выехал на дорогу и направился к дому Чонгука.       Он почти не сомневался: тот уже знает.       Юнги слегка сжал челюсть.       Он представлял, в каком состоянии сейчас Чонгук. Внешне собранный, холодный, с привычной прямой спиной и ровным голосом. Внутри напряжённый до предела. Потому что если Тэхён на Капри, значит, он в безопасности, но всё ещё вне его досягаемости.       Машина свернула на знакомую улицу. Высокие ворота, охрана у въезда, тишина частного сектора, где даже утро звучало приглушённо.       Юнги заглушил двигатель, но не вышел сразу. Он на секунду прикрыл глаза. Чимин.       Мысль о нём снова вспыхнула, ярко и не вовремя. Где-то там, среди солнца и чужого неба, он находится слишком близко к опасности. Юнги открыл глаза. Взгляд стал твёрдым.       Если Чонгук уже знает — значит, сегодня начнётся движение. Быстрое. Жёсткое. Без права на ошибку.       Он вышел из машины и направился к дому, зная, что за этими стенами его уже ждут.       Кабинет Чонгука был освещён мягким утренним светом. Шторы наполовину раздвинуты. Чонгук, в простой домашней одежде, с влажными после душа волосами, нервно наматывал круги по кабинету, прижимая телефон к уху. Его голос звучал ровно, но в движениях сквозила сдержанная ярость.       За столом сидел Пак Минхо, человек, отвечающий за легальный бизнес в структуре клана более 30 лет. Он никогда не участвовал в нелегальных сделках и кровавых разборках. Самый старший в Совете. И единственный, на кого люди Юнги не нашли ни одного серьёзного компромата.       Когда Юнги вошёл в кабинет и увидел его, шаг замедлился сам собой. Неожиданно.       И потому тревожно. — Проходи, Юнги, — сказал Чонгук, завершая разговор и кладя телефон на стол. — Рад, что ты уже освободился.       Они коротко поздоровались. Формально. Без лишних слов. — Что-то случилось? — спросил Юнги, переводя взгляд на Пака.       Тот молча кивнул. — Господин Пак пришёл десять минут назад и хочет что-то рассказать, — пояснил Чонгук.       Юнги опустился на диван, закинув ногу на ногу. Взгляд стал внимательным. — Неожиданно, — тихо произнёс он. — И от этого очень интересно.       Чонгук занял своё место в кресле во главе стола. — Надеюсь, вы не будете возражать, если при нашем разговоре будет присутствовать Юнги. – обратился он к Паку. — Нет, конечно, господин Чон. Это даже к лучшему, — спокойно ответил Минхо.       Он снял очки, аккуратно протёр их и только потом достал из кожаной сумки увесистую папку с документами. Бумаги легли на стол с глухим звуком. — Эти документы вы изучите позже, и сами решите что сними делать дальше. А пока… — он на секунду замолчал, собираясь с мыслями, — я хочу рассказать всё, что знаю о Юн Хэвоне, его сыне Юн Хэджине… и Ким Ёнсане.       В кабинете стало тише.       Юнги чуть подался вперёд. — И почему-то мне кажется, — продолжил Минхо, тяжело выдыхая, — что это может стать ключом к поиску убийц вашего отца, господин Чон.       Чонгук и Юнги переглянулись.       В этом взгляде было многое: напряжение, понимание и готовность слушать. — Мы внимательно вас слушаем, господин Пак, — спокойно произнёс Чонгук.       Минхо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы же знаете, что мой отец служил ещё вашему деду? Верой и правдой.       Чонгук кивнул. — Знаю. — Когда я начал свою деятельность в клане, — продолжил Пак, — мы с отцом сразу обозначили Чон Даону, что в силу моего характера я не буду заниматься ничем противозаконным. Мне поручали только легальные направления: контракты на поставки, логистику, охранные соглашения, строительство.       Он говорил спокойно, размеренно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Я начинал с личных знакомств с клиентами. Нужно было понимать, с кем мы имеем дело.       С кем-то приходилось «дружить» в интересах клана. С кем-то выпивать. С кем-то, быть жилеткой для слёз. Я не лез в криминал. Моя задача была другой, слушать, запоминать, делать выводы.       Юнги не сводил с него взгляда. — Именно на одном таком задании, — Минхо сделал короткую паузу, — я познакомился с Юн Хэвоном, он был не много старше меня, и мы быстро нашли общий язык.       В комнате повисла тишина. — Он выглядел как безупречный бизнесмен. Чёткий. Вежливый. Всегда на шаг впереди. Но у него была одна особенность… — Пак медленно сложил руки на коленях, сцепив пальцы. — Он никогда не заключал сделок напрямую. Всегда через посредников. Через вторые компании. Через третьи руки. И никогда не показывал полного объёма своих активов. Минхо сделал паузу. — Исключения были только государственные заказы. А их у него было немало. И при этом, он лично посещал каждую стройку. Всегда. Иногда по два-три раза в месяц. Проверял всё сам.       Юнги едва заметно нахмурился. Такой контроль не вязался с привычной моделью человека, который прячется за цепочками посредников. — Впервые я встретился с Хэвоном, когда он строил новые пирсы в одном из наших портов, — продолжил Пак. — Клан расширял территорию. Нужны были пирсы, уходящие глубоко в море, чтобы принимать крупные грузовые суда. Тогда Юн Хэвон и Чон Даон подписали первый контракт. Позже были ещё. Но именно тогда мне велели его прощупать.       Минхо слегка усмехнулся. — Меня представили ему как куратора стройки. Хотя я в ней не понимал ровным счётом ничего. И все переговоры с этого момента должны были идти через меня.       Он качнул головой, вспоминая. — Я с ужасом представлял, что мне придётся в спешке изучать строительное дело. Ночами читал документы, схемы, технические отчёты. Учился, чтобы не выглядеть дилетантом. Чонгук слушал молча, но пальцы его сжались в кулак. — Сначала мы общались строго по работе, — продолжил Пак. — Но я постепенно вплетал в разговоры личные детали. Случайно, ненавязчиво. Рассказывал о семье. Поздравлял его с праздниками. Приглашал на ужин.       Он чуть выдохнул. — И однажды, в один из его приездов, у моего сына был день рождения. Я пригласил его к себе домой, из вежливости. Не рассчитывая, что он согласится.       Юнги внимательно следил за каждым его словом. — Он пришёл. С большим опозданием. Когда гости уже разошлись.       Минхо на секунду прикрыл глаза, словно возвращаясь в тот вечер. — Он принёс подарок ребёнку. И шоколад для моего супруга, Кихуна.       Юнги чуть приподнял бровь. — Я был озадачен, — спокойно продолжил Пак. — Но вида не подал. Наоборот, решил, что это шанс узнать о нём что-то личное.       В памяти явно всплывали детали. — Кихун быстро накрыл стол и оставил нас одних. Мы с Хэвоном выпивали. Говорили о жизни. Я рассказывал о своей семье, о сыне. О том, что мы с супругом мечтаем о втором ребёнке. Он слушал. Поддакивал. Иногда давал советы.       Минхо горько усмехнулся. — А потом немного захмелел, и начал говорить о себе.       Чонгук чуть подался вперёд. — Он сказал, что несчастлив в браке. Что женился по расчёту. Девушка была дочерью человека, близкого к политическим кругам. Она была влюблена в него. А он решил, что это его билет в безопасное и обеспеченное будущее.       Минхо медленно покачал головой. — Он признался тогда, что тесть помог ему открыть бизнес. Помогал с заказами. Продвигал его. Но с женой у них не складывалось. Он не смог ее полюбить, а она чувствовала это, и при каждом удобном случае попрекала. Между ними не было ни уважения, ни тепла.       Юнги чувствовал, как история начинает приобретать опасные очертания. — Примерно через год после свадьбы, — голос Пака стал ниже, — он случайно встретил омегу, парня, к которому его потянуло с неимоверной силой.       Минхо поднял взгляд на Чонгука. — Он говорил об этом не как о влюблённости. А как о зависимости. О чём-то, что выбило его из привычного расчётливого равновесия. Парень был моложе него. Из бедной семьи. Но красивый… не броско, не напоказ, а той редкой, чистой красотой, от которой сложно отвести взгляд. Самостоятельный. Гордый. И категорически отвергал все его ухаживания.       Минхо усмехнулся уголком губ. — Хэвон не привык к отказам. Но тогда он отступил. Не стал давить.       Он сделал паузу. — А вскоре его жена объявила о беременности.       Чонгук молча слушал, но в его взгляде появилось что-то напряжённое. — Он говорил, что воспринял это как знак, — продолжил Пак. — Надеялся, что в ожидании ребёнка сможет наладить отношения. Станет хорошим мужем. Забыть того омегу.       Голос Минхо стал тише. — Он мечтал о сыне-альфе. О доминанте, как и он сам. О сильном наследнике. О том, кто станет для него смыслом жизни и в будущем надёжной опорой. И сын действительно родился альфой, — Пак посмотрел на Чонгука. — Но не крепышом. Не доминантом. Ребёнок был слабым. Болезненным. Со слабой аурой. Первое время он всё равно был счастлив. Он говорил, что держал его на руках и чувствовал… странное спокойствие. Будто мир наконец встал на место. Отношения с женой немного наладились. Но ненадолго. Того омегу он так и не смог вычеркнуть из сердца, уж больно глубоко он ему запал.       Пак провёл ладонью по лицу, словно стирая тень прошлого. — Я не помню деталей. А может, он и не рассказывал их. Но каким-то образом они снова встретились. Хэджину тогда было пару месяцев от роду. И в этот раз омега не оттолкнул его, сам потянулся к нему. Они начали встречаться. Тайно. Осторожно. Хэвон говорил, что впервые в жизни чувствовал себя не стратегом, не расчётливым игроком… а просто мужчиной. Он признался ему в своих чувствах. Настоящих. А когда их отношения перешли границы, когда это стало чем-то большим, чем встречи украдкой, он рассказал правду.       Минхо поднял глаза. — Сказал, что женат. Что у него маленький сын. Что он не может сейчас всё разрушить. Но готов обеспечить омегу. Содержать. Жить на две семьи. И… омега исчез.       Пак сделал короткий, тяжёлый вдох. — Просто пропал. Ни вещей. Ни записки. Ничего. Как будто его никогда не существовало. — Его убрали? – спросил Юнги.       Минхо отрицательно покачал головой. — Хэвон говорил, что искал его. Через знакомых. Через его семью. Но не нашёл ни следа. Словно тот провалился сквозь землю.       Он замолчал на мгновение, будто снова перебирал в памяти давно услышанные слова. — Омега ушёл с работы. Съехал со съёмной квартиры. Его семья утверждала, что тоже не знает, где он. Ни звонков, ни писем. Ничего. Хэвон подключал людей, осторожно, чтобы не светиться. Проверял больницы, регистры аренды, даже морги… И ничего.       Юнги скрестил руки на груди, взгляд его потемнел. — В то же время у его сына начались серьезные проблемы со здоровьем. Частые приступы, слабость, бесконечные обследования. Врачи, анализы, консилиумы. Ребёнок требовал постоянного внимания. И на какое-то время Хэвон прекратил поиски. Он говорил, что страх за сына будто отрезвил его. Тревога сблизила его с женой. Они ночами дежурили у кроватки, вместе ездили в клиники. Ему казалось, что, может быть… всё ещё можно исправить. Что семья, это его якорь.       Чонгук смотрел на Пака не мигая. — Но судьба, решила иначе. —  продолжил Минхо. — Он снова встретил того омегу. Случайно. На улице. И тот был беременный.       В комнате будто стало теснее. — Хэвон говорил, что почувствовал это сразу. Ему не нужны были ни какие тесты. Просто… знал. И омега не стал отрицать. Ребёнок был его. Но омега попросил не беспокоить их. Сказал, что справится сам. Что не хочет разрушать чужую семью. Хэвон не мог оставить их без поддержки. И они договорились: он снимет им приличное жильё, будет регулярно привозить деньги, чтобы они ни в чём не нуждались. Омега согласился. Но с условиями. Какими именно, Хэвон тогда не уточнил.       Минхо провёл пальцами по краю стола. — Всё шло спокойно. Деньги передавались через доверенного человека. Квартира была оформлена на подставное лицо. Он навещал омегу редко. Примерно за две недели до предполагаемых родов омега снова исчез. Квартира оказалась пустой. Соседи ничего не видели. Никаких следов борьбы. Ничего.       Юнги прищурился. — И Хэвон? — Искал, — коротко ответил Минхо. — Снова. Но уже без прежней паники. Он говорил, что тогда впервые испугался по-настоящему. Не за себя. Не за омегу, а за ребёнка.       Он перевёл взгляд с Юнги на Чонгука. — И это всё, что я узнал от него в тот вечер. И уже гораздо позже, спустя очень много лет… он признался мне, что у него есть ещё один сын, альфа. И встретил он его случайно. При очень трагических обстоятельствах.       Юнги едва заметно подался вперёд. — На одном из его предприятий произошёл несчастный случай. Производственный. Деталей я не помню. Тогда серьезно пострадало и погибло несколько человек. Когда ему принесли списки на выплату компенсаций пострадавшим и семьям погибших, в графе «погибшие» значилось имя, которое он знал слишком хорошо.       Минхо сделал паузу. — Имя того самого омеги… — спокойно продолжил он. — Сначала он решил, что это совпадение. Фамилия распространённая. Имя тоже не редкость. Он даже усмехнулся тогда, отмахнулся от собственной тревоги.       Но тревога не ушла. — И тогда он поехал на похороны, — голос Минхо стал ниже. — Не как глава компании, а как мужчина, который боялся узнать правду.       Минхо медленно сцепил пальцы. — Он стоял в стороне. Без охраны. Без свиты. Никто из присутствующих не знал, кто он. И когда вынесли фотографию… он понял.       Это был он.       Тот, кто однажды исчез из его жизни.       Тот, кого он искал годами.       Тот, кого так и не сумел забыть. — Хэвон говорил, что в тот момент впервые в жизни не смог держать лицо, — добавил Минхо тихо. — Он стоял среди чужих людей и чувствовал себя самым лишним. Самым опоздавшим. И тогда Хэвон понял, — продолжал Минхо, — что окончательно потерял то, что не сумел удержать. И, возможно, не имел права иметь с самого начала.       Юнги сжал челюсть. — Именно на панихиде он впервые увидел своего второго сына, младшего. Парень был уже совсем взрослый, с сильной альфьей аурой. Он стоял рядом с гробом, совсем один. Хэвон сразу понял, что это его сын, в нем угадывались его черты.       Пак перевёл взгляд на Чонгука. — И этим сыном… — Минхо медленно выговорил, практически по слогам, — оказался Ким Ёнсан.       Воздух в кабинете будто сгустился.       Чонгук не произнёс ни слова. Его взгляд стал неподвижным.       Юнги медленно выдохнул, обдумывая услышанное. История расползалась по сознанию, как трещина по стеклу — тонкая, но неумолимая. — Значит… — произнёс он негромко, — Юн Хэвон и Ким Ёнсан братья? — По отцу, — спокойно подтвердил Минхо.       Он говорил ровно, но в голосе ощущалась тяжесть чужих признаний. — Хэвон так и не признался Ёнсану, что он его отец. Не мог. Политика. Брак. Репутация. Его тесть до конца жизни держал его на коротком поводке. Один скандал, и всё, что он строил десятилетиями, рухнуло бы.       Минхо слегка наклонился вперёд. — Но он следил за его жизнью. Помогал осторожно, через третьих лиц. Направлял. Учил.       Он на мгновение замолчал, вспоминая. — На самом деле, он всегда с восторгом говорил о Ёнсане. В его голосе было… что-то живое. Он гордился им. Говорил, что Ёнсан напоминает ему себя в молодости, такой же сдержанный, хищный, думающий наперёд. Только сильнее.       Юнги и Чонгук внимательно слушали, не перебивая. — Он был безмерно счастлив их редкому общению, — продолжал Минхо. — Каждый разговор с ним для Хэвона был как доказательство, что ребёнок, рождённый из запретной любви, вырос достойным мужчиной. Он мечтал, чтобы его сыновья подружились, специально давал им совместные проекты, наивно верил, что кровь всё решит. Что однажды они смогут встать рядом. Но они оказались настолько разными, что с трудом выносили присутствие друг друга.       Юнги нахмурился. — А что Хэджин? — Юн Хэджин, — кивнул Минхо. — Избалованный. Ленивый. И при этом, до болезненного амбициозный. Слишком жадный до власти. Слишком обиженный на то, что отец держал его в тени.       Он говорил без злобы, как констатацию факта. — Он жил в достатке, но без должного одобрения отца. Всё, что он делал, сравнивалось с невидимым эталоном. И этот эталон был Ёнсан. — И он это чувствовал. – медленно произнес Юнги. — Конечно, — ответил Минхо. — Даже если Хэвон скрывал правду, он не мог скрыть разницы в общении, в тоне. В уважении. В том, как смотрел на одного и как на другого. Он даже в какой-то момент всерьёз планировал передать Ёнсану свой строительный бизнес. — Обиженный наследник, — произнёс Чонгук холодно. — И отец, который выбрал не того сына.       Юнги поднял на него взгляд. — Это всегда заканчивается плохо.       Минхо продолжал говорить без эмоций, но каждое слово ложилось тяжёлым грузом. — Хэвон видел: бизнес Хэджину не интересен. Его интересовали только деньги и статус. Учился посредственно, к работе относился спустя рукава. Люди его не уважали. За спиной смеялись. Он пытался давить, но без внутренней силы это всегда выглядело жалко. Кроме того, Хэджин чувствовал в Ёнсане угрозу. Даже если не знал всей правды, он ощущал её на уровне инстинкта.       Юнги едва заметно кивнул. — А Ёнсан?       Минхо посмотрел на Чонгука. — Ёнсан был полной противоположностью. Сдержанный. Наблюдательный. Жёсткий, когда нужно. Он умел слушать. Умел ждать, и быть благодарным. Люди за ним шли не из страха, а потому что чувствовали опору.       Он сделал паузу. — И самое важное для Хэвона… Ёнсан был доминантом. Сильным. Сильнее своего отца.       В кабинете снова повисла тишина. — Как это связано со смертью моего отца? — наконец спросил Чонгук.       Минхо медленно выдохнул. — А дальше начинается другая история, связанная с семьёй Юн, — спокойно ответил он. — Хэджин вращался в богемных кругах. Кино, театр, галереи, благотворительные вечера, закрытые приёмы. Его происхождение и деньги позволяли ему входить туда без приглашений. Он любил быть на виду. Любил, чтобы на него смотрели.       Минхо перевёл взгляд на Юнги, понимая, что следующая часть заденет и его. — Не знаю, где именно он встретил Чон Сону. Тогда она ещё носила фамилию Мин. Молодая, начинающая актриса, но уже заметная. О ней говорили в узких кругах не как о мимолётной звёздочке, а как о перспективе. В ней было что-то настоящее. И это притягивало.       Он сделал короткую паузу. — Хэджин буквально вцепился в неё.       Юнги едва заметно напрягся. Плечи стали жёстче, а взгляд холоднее. — Настойчиво добивался её внимания. Букеты в гримёрку. Украшения. Приглашения на закрытые премьеры и частные вечеринки. Но она постоянно отказывала. Спокойно. Без провокаций. Но твёрдо. Вежливо возвращала подарки. Но он воспринимал её отказы как вызов, как игру, в которой нужно просто быть настойчивее. Он привык, что деньги и фамилия открывают любые двери. А Сона… не открывалась.       Чонгук нахмурился. — Мама уже встречалась с отцом? — Да, — кивнул Минхо. — Их отношения были серьёзными. Настоящими. Без какого либо расчёта. Всё двигалось к свадьбе, но им приходилось жить на два города, и именно это, похоже, и подогревало интерес Хэджина.       Он сделал паузу. — Сона чувствовала давление с его стороны. Он появлялся там, где не должен был. Искал личные встречи. Появлялся на съёмочных площадках под предлогом инвестиций. Случайно оказывался в тех же ресторанах. Пытался говорить с ней наедине. Намекал, что мог бы быть более полезной партией. В какой-то момент она пожаловалась Муёну. — И тот поговорил с ним по-мужски. – холодно усмехнулся Юнги. — Очень доходчиво, — сухо подтвердил Минхо. — После этого Хэджин исчез из её жизни.       В комнате повисло напряжённое молчание. — А спустя несколько лет, — продолжил Минхо, — он впервые вышел на клан Чон уже официально. С контрактом. Легальные поставки. Логистика. Всё чисто по бумагам. На деньги отца он открыл свой бизнес, возил какие-то товары из-за границы. Хэвон тогда его свел со мной и попросил помочь.       Чонгук сжал челюсть. — Отец согласился. — Да. На тот момент Муён был уже женат на Соне. Счастлив. Уверен в себе. Хэджин не давал поводов для подозрений. Контракт был выгодным и прозрачным.       Минхо развёл руками. — И тогда главой клана был ещё Чон Даон. Муён вряд ли стал бы поднимать старую личную историю и просить не работать с Юном. Тем более с его отцом, клан сотрудничал десятилетиями. Без серьёзных конфликтов. — Значит, всё выглядело как обычный бизнес, и ни каких намеков на что-то личное. – спросил Юнги. — Именно, — кивнул Минхо. — Безупречно оформленные договоры. Прозрачная логистика. Ни единого намека, за который можно было бы ухватиться. Чонгук медленно поднялся с кресла и подошёл к окну. За стеклом тянулась тёмная линия моря. Оно казалось спокойным, равнодушным и чужим. — Если всё это правда… — его голос прозвучал низко, почти глухо. — Тогда история, начавшаяся с любви и предательства, давно переросла во что-то куда более опасное. И, возможно, именно она стала корнем цепочки событий, что привела к вражде между Чонами и Кимами.       Юнги посмотрел на него внимательно и оценивающе. — А если всё услышанное соединить в одну картину, — медленно произнёс он, — то смерть твоего отца могла быть местью Хэджина за Сону. А похищение… — он сделал паузу, — местью Ёнсану.       В комнате стало тихо. Даже воздух будто застыл. — Как вы считаете, господин Пак? — спросил Юнги, переводя взгляд на Минхо. — Это может быть мотивом?       Минхо не ответил сразу. Его пальцы медленно постукивали по подлокотнику кресла, взгляд стал отстранённым, словно он перебирал в памяти десятки деталей. — Я считаю, — наконец произнёс он, — что у Хэджина было сразу несколько причин ненавидеть. Ёнсана, который оказался умнее, сильнее и успешнее. Отца, который держал его в тени. Мужчину, получившего женщину, на которую он когда-то претендовал.       Он перевёл дыхание. — Возможно, Хэвон рассказал Хэджину, что Ёнсан его брат. Возможно, признался в этом в момент слабости или попытки надавить. Это лишь мои предположения, но я почему-то уверен в этом.       Чонгук закрыл глаза всего на секунду.       Аромат мускуса и кожи, плотный и тяжёлый, медленно начал наполнять пространство. Он растекался по комнате, оседал на стекле, врезался в лёгкие. Даже Юнги едва заметно напрягся.       Воздух стал густым и опасным. — Если он окажется причастным… — Чонгук открыл глаза. В них была холодная ярость. — Я убью его своими руками. Это не звучало как угроза. Это звучало как обещание. И каждый в этой комнате понимал, он его сдержит.           Утро на Капри было спокойным. Море дышало ровно, лениво перекатываясь у подножия скал, солнечный свет мягко ложился на тёплый камень виллы, а в воздухе стоял сладковатый запах спелых апельсинов и инжира. Лёгкий ветер колыхал белые занавески на террасе, создавая иллюзию безмятежности. Но внутри Тэхёна спокойствия не было.       Он сидел в плетёном кресле, босыми ступнями касаясь прохладной плитки, и держал глаза закрытыми. Дыхание медленное, выверенное. Именно так учил его наставник: не подавлять силу, а направлять её. Не бояться, а принимать. Его эмпатия сейчас была болезненно обострена. Он чувствовал чужие эмоции так, будто они касались его кожи. Раздражение отзывалось покалыванием в пальцах, скрытая злость — тяжестью в груди, спокойствие — тёплой вибрацией где-то под рёбрами. Раньше он умел читать людей легко, почти играючи, но делал это неосознанно, на уровне инстинкта.       Он считал это следствием детского стресса. Думал, что организм просто выработал защиту, чтобы омега мог почувствовать угрозу раньше, чем она приблизится. Чтобы выжить. Чтобы не оказаться снова в ловушке. Ему казалось, что это страх научил его видеть больше. Теперь он знал, это была сила.       Осознание изменило всё. Он стал иначе смотреть на прошлое. Перебирать в памяти сцены, где безошибочно угадывал ложь. Где чувствовал опасность за секунду до того, как она проявлялась. Где понимал чужую боль раньше, чем человек осмеливался о ней сказать.       Он начал наблюдать. За прохожими. За официантами в кафе. За туристами, смеющимися на площади. Читал их намерения, страхи, усталость, скрытые желания. Иногда это утомляло. Иногда — восхищало.       Папа рассказал ему то, что одновременно привело Тэхёна в замешательство и в тихий восторг.       Когда его пытались похитить, он неосознанно выстроил вокруг себя энергетическую защиту, невидимый, но плотный купол. Никто не мог подойти ближе. Люди буквально спотыкались о пустоту, не понимая, что происходит. Маленький напуганный омега сидел в его центре, а пространство вокруг него не подчинялось законам логики. Только отец смог пройти.       Он опустился перед сыном на колени, говорил тихо, ровно, и Тэхён сам впустил его внутрь своего барьера. А потом, доверившись родному человеку, убрал защиту совсем.       Когда он услышал эту историю, внутри него что-то вспыхнуло. Не страх. Гордость. Его сила не была случайной.       Он пытался повторить это. Закрыть глаза, представить границу, почувствовать её плотную, упругую, защищающую. Несколько раз ему казалось, что воздух вокруг сгущается, что звуки становятся приглушённее… но купол не появлялся. Пока.       И всё же он не расстраивался. Сила не любит спешки, так говорил наставник. Ему хотелось научиться управлять не только защитой, но и воздействием. Давить аурой, если потребуется. Останавливать взглядом. Сдерживать чужую агрессию до того, как она превратится в действие. Не ради превосходства. Не ради власти. Ради контроля. Потому что теперь он понимал: неконтролируемая энергия, это не дар, а оружие без предохранителя.       Он чувствовал ответственность. За каждый всплеск эмоций. За каждую волну энергии, которая могла случайно задеть чужое сознание. Его таким создала сама природа, не просто чувствительным, а сильным. Тэхён медленно открыл глаза. Море было спокойным. Мир вокруг, тоже. Но внутри него рождалась осознанность. И он собирался научиться быть сильнее собственной силы. Радость отзывалась тёплым светом в груди, будто внутри зажигали маленькое солнце. Тревога — лёгким, но настойчивым давлением в висках. Страх — металлическим привкусом на языке, холодным и сухим. Он различал эти оттенки всё чётче, как музыкант различает ноты в сложной партитуре. Это не пугало. Он учился с этим жить. Медленный вдох. Воздух наполняет лёгкие, касается рёбер, застывает на секунду, и выходит. Разделить. Отделить своё от чужого. Провести границу. Не позволять чужим эмоциям сливаться с его собственными.       Вчерашний день всё ещё эхом отдавался внутри. Двое омег. Их энергия была слишком направленной, слишком сфокусированной. Они не просто гуляли по острову, не просто наслаждались видом. Они искали. И искали именно его.       Он почувствовал это сразу, как только увидел их силуэты вдалеке, ещё до того, как смог рассмотреть лица.       Одна, спокойная, собранная, с ровной, почти стальной вибрацией. В её поле не было суеты, только чёткая цель. Другая теплее, мягче на первый взгляд, но под этой мягкостью чувствовалась готовность защищаться. Как если бы она держала улыбку, но в любой момент могла обнажить клыки. Тэхён открыл глаза.       Солнечный свет залил террасу, заставив прищуриться. — Значит, не случайность, — тихо произнёс он, словно закрепляя мысль вслух. Его внутренняя омега не паниковала. Не рвалась бежать. Наоборот, проявляла любопытство. Это было новым. Раньше любая направленная энергия воспринималась как угроза. Теперь — как вызов. Надо понаблюдать за ними. Понять, кто они. И зачем я им понадобился.       Он поднялся с кресла. Лёгкая льняная рубашка скользнула по коже, бейсболка скрыла волосы, солнцезащитные очки спрятали взгляд. В зеркале на секунду отразился обычный турист, расслабленный и неприметный. Именно таким он и собирался быть.       Тэхён покинул виллу и растворился в узких улочках Анакапри. Из открытых окон доносился запах свежей выпечки и кофе. Туристы лениво фотографировали цветы в горшках, кто-то смеялся, кто-то спорил о маршрутах.       Он шёл размеренно, не ускоряясь, не замедляясь. Взгляд спокойный, рассеянный. Он не собирался показываться. Только наблюдать. Но что-то пошло не так.       Эмпатия развернулась тонкой сетью осторожно, почти деликатно касаясь пространства. Он ожидал сразу почувствовать их, вчерашняя энергия была яркой и запоминающейся. Однако он ощущал только пустоту. Лёгкий фон туристического возбуждения, скука официанта, усталость пожилой пары, детский восторг… но не их.       И только спустившись ниже, ближе к площади, он уловил знакомый след. Слабый, как эхо. Вчерашняя энергия пульсировала где-то впереди, но уже иначе. Приглушённее. Сдержаннее. Будто они поняли, что за ними могут наблюдать. В груди кольнуло острое, настороженное чувство.       Тэхён остановился в тени старой каменной арки, увитой выгоревшим плющом. Отсюда открывался удобный вид на небольшое кафе с узкой террасой, нависающей над обрывом. Белые столики, полосатые зонты, лёгкий звон посуды и запах свежемолотого кофе, смешанный с морским воздухом. Омеги сидели у самого края террасы.       Та, что теплее, говорила живо, с мягкой улыбкой, жестикулируя тонкими пальцами, будто рисовала в воздухе невидимые линии. В её смехе слышалось что-то нарочито лёгкое. Вторая спокойная, собранная, слушала. Почти неподвижная. Но её внимание постоянно скользило по сторонам: к лестнице, к улице, к отражениям в окнах. Она не теряла бдительности ни на секунду. Тэхён не ощущал от них ни угрозы, ни агрессии, ни намерения атаковать. Только цель. Он позволил себе шаг вперёд.       Движения размеренные и естественные. Он прошёл на террасу, словно один из десятков туристов, ищущих место с красивым видом. С лёгкой улыбкой кивнул молодому официанту, который ловко лавировал между столиками, и на чистом итальянском негромко заговорил с ним.       Официант удивлённо вскинул брови, не ожидая увидеть этого гостя одного, и расплылся в улыбке. Они обменялись парой коротких фраз о погоде и наплыве туристов, после чего парень кивнул и скрылся в помещении.       Тэхён выбрал свободный столик так, чтобы сидеть вполоборота к обрыву. Со стороны, наслаждается видом. На деле, периферийным зрением он чётко видел обеих омег. Они тоже его заметили.       Он почувствовал это кожей. Их энергетика изменилась мгновенно. Лёгкое напряжение, незаметное для посторонних. Девушка замедлила жесты. Парень выпрямился будто его позвоночник стал твёрже. Настороженность. И ещё… что-то личное. Отзвук узнавания? Или ожидания?       Тэхён прикрыл глаза всего на секунду, проверяя себя. Паника? Нет. Боль? — едва ощутимая тень. Интерес? — да. — Хорошо, — прошептал он почти неслышно. — Я хочу понять, прав ли я.       Он осторожно позволил эмпатии развернуться, мягко, без давления. Коснуться их эмоций, как тёплая вода касается берега, не вторгаясь глубоко. Он только учился. Учился держать дистанцию. Учился быть сильнее своих реакций. Он не был готов идти напролом. Не хотел причинить дискомфорт, не хотел случайным всплеском выдать свой интерес. Его сила могла быть слишком ощутимой.       Но наблюдать он умел.       Он делал это тысячи раз ещё тогда, когда не подозревал о своей природе. Читал окружающих его людей. Видел трещины в их уверенности, распознавал ложь.       Из помещения кафе вышел официант и поставил перед ним чашку густого эспрессо и лимонное пирожное с фисташковым кремом. Сахарная пудра тонко осыпалась на тарелку, крем блестел на солнце. — Grazie, — мягко произнёс Тэхён.       Они обменялись ещё парой фраз о десерте, о том, что сегодня особенно красивый вид на Фаральони. Тэхён улыбнулся, непринуждённо, почти лениво, и обвёл террасу быстрым взглядом, ни на ком не задерживаясь.       На долю секунды его глаза скользнули по двум омегам. Ровно настолько, чтобы понять: они узнали его.       Тэхён неторопливо взял в руки телефон, словно просто решил запечатлеть утро. Щёлкнул чашку с густым эспрессо. В тёмной поверхности кофе отражался полосатый зонт над головой. Сделал снимок пирожного, аккуратно надломленного вилкой. Затем, несколько селфи: одно с видом на площадь, где лениво двигались туристы, второе, на фоне обрыва и ослепительно синего моря.       Камера будто случайно захватила нужный ему столик.       Он действовал осторожно, не направляя объектив прямо, а лишь слегка меняя угол, позволяя отражению в солнцезащитных очках и бликам стекла сделать остальное. Со стороны, обычный турист, влюблённый в итальянское утро. Периферийным зрением он наблюдал за ними.       Парень стал заметно напряжённее. Пальцы сжимали чашку чуть сильнее, плечи, едва уловимо подняты. Его энергия пульсировала неровно, словно внутри нарастало беспокойство. Девушка, напротив, излучала спокойный интерес. В её поле не было суеты, только исследовательское внимание.       Она анализировала его.       Тэхён открыл чат с охранником, с тем самым, кто сопровождал его на острове и оставался на расстоянии, не вмешиваясь без необходимости. Он выбрал фотографию, где в отражении витрины чётко читались силуэты двух омег, и отправил с коротким сообщением: Узнай о них всё, что сможешь. Срочно. И присоединись ко мне.       Он не ожидал мгновенной реакции. Обычно проверка занимала время, остров хоть и небольшой, но туристов здесь достаточно, чтобы раствориться без следа.       Тэхён сделал глоток кофе, позволяя горечи растечься по языку.       Ответ пришёл быстрее, чем он успел допить чашку.       Телефон тихо завибрировал, и на экране вспыхнуло сообщение с первыми данными.       Имена. Гражданство. Дата прилёта. Отель.       Слишком быстро.       Внутри что-то едва заметно кольнуло.       И в этот же момент к его столику подошёл мужчина, итальянец в светлой рубашке и тёмных очках. Обворожительная, почти беззаботная улыбка, та самая, которой он обычно пользовался в общественных местах, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Не помешаю? — легко спросил охранник, будто старый знакомый.       Тэхён поднял взгляд, выдерживая роль спокойного, расслабленного туриста, которому просто повезло с видом и погодой. — Присаживайся. И закажи себе что-нибудь, — с улыбкой произнёс он. — Мы никуда не торопимся.       Голос лёгкий, почти ленивый. Ни намёка на напряжение.       Мужчина сел напротив. Его поза выглядела расслабленной: плечи свободно опущены, одна рука небрежно легла на спинку соседнего стула. Но взгляд оставался внимательным и цепким, просчитывающим пространство. Он подозвал официанта, заказал американо и минеральную воду, а затем окинул террасу наигранно безразличным взглядом.       Роль спутника омеги простая на первый взгляд. Улыбаться. Поддерживать разговор. Создавать ощущение близости, не демонстрируя её. Он знал, что должен сыграть её безупречно.       Служба безопасности уже несколько дней наблюдала за этой парой омег. Не потому, что они с самого начала вызвали подозрение. На Капри привыкли к разным туристам: к богатым и избалованным, к сумасбродным, к странным художникам, к парам, ищущим уединение в узких улочках, к тем, кто ходит кругами просто потому, что потерялся в старом городе.       Остров видел всё.       Но корейцев здесь было мало. Особенно в межсезонье. И по негласному протоколу за каждым из них первые двое суток велось аккуратное наблюдение: маршруты, отель, контакты, поведение. Если гость не вызывал вопросов, контроль снимали. На Капри дорожили спокойствием.       С этими двумя спокойствие не складывалось.       С первого дня они двигались слишком системно. Одни и те же маршруты: от отеля к набережной, к старой смотровой площадке, к голубому гроту, к центральной площади. Потом обратно. И снова тем же маршрутом. Они будто проверяли территорию. А когда камеры зафиксировали их возле старого дома семьи Капэлло, наблюдение стало тщательней. Слишком много совпадений. Слишком целенаправленные прогулки.       Служба безопасности проверила всё, что смогла найти. Билеты. Отель. Передвижения по острову. Контакты.       И вот теперь Тэхён держал в руках подтверждение. Телефон коротко завибрировал, почти неслышно в общем шуме террасы. Пришла новая информация.       Он медленно поставил чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул. Если данные появились так оперативно, значит, эти двое не просто туристы, и за ними уже следили.       Он скользнул пальцем по экрану, открывая сообщение, не меняя выражения лица. Внешне: спокойствие, лёгкий интерес к пейзажу, глоток воды. Внутри: холодная сосредоточенность. Интересно…       Имена были ему не знакомы. Сухие факты ни о чем не говорили, и даже то, что они были родом из Пусана, для него ничего не значило. Половина туристов на острове могла быть оттуда.       Следующим сообщением было видео. Оно загрузилось почти сразу. Камера стояла высоко, под козырьком соседнего здания, картинка была слегка зернистой, но чёткой. Старый дом семьи Капэлло, его дедушек по папиной линии. Дом, в котором он так любил бывать с самого детства.  Тяжёлые ворота, тень от кованой решётки, белый камень, хранящий слишком много чужих тайн.       Двое омег вошли в кадр неторопливо, будто просто гуляли.       Тэхён прищурился.       Он видел это движение раньше. Эту осторожную синхронность. Когда люди делают вид, что не координируют шаги, но на самом деле движутся как единый организм.       Парень остановился первым. Его плечи чуть напряглись, он оглянулся. Девушка задержалась у ворот, наклонила голову, будто рассматривая узор.       Тэхён почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. — Не туристы… — беззвучно произнёс он.       Он пересмотрел запись еще раз. Потом ещё раз. Медленнее.       Эмпатия отозвалась слабым, но отчётливым импульсом. В кадре не было звука, но он чувствовал их состояние: напряжение, сдержанное ожидание, и ещё… страх, аккуратно упакованный под спокойствие.       Не перед домом.       Перед тем, что может случиться, если их увидят.       Энергетика не лгала.       Он поставил видео на паузу в тот момент, когда парень поднял взгляд прямо в сторону камеры. Взгляд скользнул мимо объектива, но Тэхён почувствовал, как их волны соприкоснулись. — Значит, вы знали, куда идёте… — подумал он.       Где-то внутри его омега шевельнулась. Не тревожно. С любопытством. Тэхён заблокировал экран и убрал телефон, позволяя лицу вновь принять расслабленное, почти рассеянное выражение. Снаружи он был всего лишь ещё одним красивым омегой за столиком кафе, пьющим кофе под солнцем Анакапри, лениво наслаждающимся утром. Но ни на секунду не забывал, зачем он здесь и почему выбрал именно это место.       Рядом охранник безупречно отыгрывал роль. Расплатился за себя и за Тэхёна, заказал по бокалу лимончелло, устроился удобнее и с лёгкой улыбкой лениво осматривал всё во круг. Он что-то негромко говорил по-итальянски, буднично, почти шутливо, словно обсуждал погоду. Со стороны они выглядели как пара, которая никуда не спешит и просто проживает красивый момент.       Но Тэхён чувствовал больше, чем видел.       Он всей своей сущностью чувствовал напряжение омег, даже через несколько столиков. Энергия изменилась. В ней появилось сдержанное недоумение, и невысказанность. Как будто слова застряли у них в горле. Как будто они что-то боялись произнести вслух. Страх? Нет.       Скорее сомнение и недоумение.       Тэхён перевёл взгляд на море, позволяя солнечному свету отразиться в тёмных линзах очков. В этом отражении можно было спрятать всё, и внимание, и анализ, и лёгкую усмешку.       Он ощущал, как внутри выстраивается структура. Мысли занимали свои места. Эмпатия больше не разливалась хаотично, она становилась инструментом.       Игра становилась ещё интереснее.       И на этот раз он не собирался быть пешкой.       Если они пришли за ним, значит, он узнает зачем. Не сегодня, так завтра. Но узнает. Вопрос лишь в том, кто сделает первый ход. Солнце мягко скользило по его коже, ветер приносил запах лимонной цедры, а внутри, вместо прежней тревожной омежьей настороженности, рождалось спокойное, почти хищное терпение. Он больше не чувствовал себя добычей. Его аура была собрана, уплотнена, аккуратно свернута внутрь, чтобы не выдать ни силу, ни интерес. Пусть думают, что он не знает о них.       Тем временем за соседним столиком Чимин и Соён пребывали в полном недоумении.       Появление Тэхёна было слишком внезапным. Слишком прямым. Слишком… демонстративным.       Они уже обсуждали, как проведут сегодняшний день, куда пойдут, какой пляж выберут, какие руины посмотрят. Их задание было выполнено. Основная цель достигнута. До вылета оставалось два дня, и они искренне собирались провести их как обычные туристы и больше не собирались искать Тэхёна.       Во-первых, им это запретили делать. Во-вторых, ощущение, что за ними наблюдают не покидало их с самого приезда. Невидимое давление, лёгкий холодок между лопаток, слишком знакомое чувство. И им хотелось доказать, что они, просто пара омег, приехавших на отдых, и спокойно вернуться домой. Без осложнений. И сейчас всё рушилось.       Тэхён сидел всего в нескольких метрах от них. Солнечные лучи путались в его волосах, тёмные очки скрывали взгляд, но даже сквозь расстояние ощущалась его энергия, сдержанная, плотная, взрослая. Он уже не был тем омегой, о котором они слышали. Он был другим. — Это не совпадение, — едва слышно прошептал Чимин, не поднимая глаз от чашки.       Соён не ответила. Она чувствовала то же самое. Встать и уйти? Это выглядело бы как признание. Остаться и продолжить наблюдение? Рискованно.       Им казалось, что они действуют незаметно. Но чем дольше Тэхён находился рядом, тем сильнее крепло ощущение, что незаметными являются вовсе не они.       А затем к его столику подошёл альфа. Высокий, уверенный, с мягкой улыбкой. Он сел напротив Тэхёна так, словно имел на это право.       В груди Чимина неприятно кольнуло. — Пара?.. — мелькнула мысль, которую он тут же попытался отогнать. Соён тоже об этом подумала. Если этот альфа, пара Тэхёна, то всё усложняется. Возможно, Чонгуку ничего не светит с этим омегой. Невысказанная мысль повисла между ними. В каждом боролись разные чувства. Облегчение? Разочарование? Но произнести это вслух никто не решался. И решить, как поступить, каждый по отдельности тоже не мог. Обсудить открыто, опасно.       Они помнили предупреждение Чонгука: никаких импровизаций. Никаких прямых контактов. Никаких резких движений.       А сейчас каждое движение казалось резким.       Соён медленно взяла чашку, стараясь сохранить невозмутимость. Чимин сделал вид, что изучает карту в телефоне. Их тела оставались расслабленными, но ауры, напряжёнными, переплетённая с тревогой и сомнением.       Первый ход уже был сделан.       Вот только никто из них до конца не понимал — кем.