Параллельно линии судьбы

Вечер был солнечный и ясный. Весенние дни потихоньку захватывали всё ещё по-зимнему холодные ночи. Закат приходил позже и грел дольше. Химена не ждала гостей. Она всё равно зачем-то достала две кружки и решила приготовить горячий шоколад — напиток для холодной погоды и морозных беспокойных чувств. Входная дверь скрипнула, как только она убрала ковш с огня. Джейс в последнее время редко заходил в гости — сейчас был напряжённый период на работе. По этой же причине он несколько раз всё же появлялся совсем к ночи и, едва пробормотав пару приветственных слов, заваливался спать на слишком маленькой для него кровати в своей старой комнате. В плохие дни, особенно зимой, тревожные мысли не давали ему уснуть ни в лаборатории, ни в собственной квартирке у Академии, но здесь он, кажется, до сих пор чувствовал себя в безопасности. Утром, непременно приготовив завтрак для них обоих, Джейс всегда выглядел намного лучше. Это грело её сердце куда сильнее, чем любой запланированный визит из вежливости или заботы. Сегодня, кажется, был один из таких плохих дней. За окном догорало яркое солнце. За глазами Джейса был серый промозглый шторм. — Мам… Химена ждала, пока он скажет что-то ещё, хоть сердце и зашлось тревожным скачем от одного этого сломленного обращения. — Виктор умирает, — всё, что из него в итоге вывалилось после нескольких секунд мучительного молчания. Она не стала больше ждать, подошла с открытыми объятиями. Её сын сокрушённо рухнул в них. Информация не была новой, конечно, но не было и нужды расспрашивать, что именно изменилось. Дух пережжённого от стерилизатора воздуха, спиртового антисептика и горечь лекарств прицепились к рубашке Джейса, рассказывая всё без слов. Когда её муж был прикован к постели в той же самой больнице, она всеми силами старалась отгородить Джейса от этого: мыла голову и стирала платье каждый раз, возвращаясь из приёмного покоя, чтобы Джейс, вернувшись из школы, встречал дома только аромат домашней стряпни и дешёвого, но забористого стирального порошка. Для неё всегда было что-то особенно противоестественное в том, чтобы за детьми, такими жизнерадостными, улыбчивыми и падкими на похвалу, каким был её сын, тянулся горький шлейф смерти. Не в её силах было защитить Джейса теперь, когда он уже совсем вырос. Не в её силах было соврать, когда он, только осознав, насколько дорог был ему Виктор, впервые за долгое время стал расспрашивать про отца: «Если бы ты могла знать с самого начала, как всё закончится, ты бы что-то изменила?» Они сели за низкий журнальный столик, разместившись на мягком диванчике. Химена разлила горячий ароматный напиток. Кружка дрогнула в руках Джейса, когда он жадно глотнул. Громко звякнула, когда он слишком сильно поставил её на стол. Задрожала сильнее, когда он взял её снова. Он начал плакать на третьем глотке. Видеть его слезы было больно, невыносимо, но Химена гордилась тем фактом, что он не считал нужным их сдерживать. Она гладила его по широкой спине. Она молчала. Она знала, что тут бесполезно что-либо говорить. Ей в своё время больше всего помогало немое понимание, вовремя протянутые чистые платки и возможность выговориться. Джейсу помогло тоже. Когда он допивал остатки уже остывшего шоколада, его рука двигалась ровно и в покрасневших глазах осталась только усталость. — Я не знаю, как ты всё это вынесла тогда, ещё и со мной, совсем ребёнком. Как будто бы он, совсем ребёнок, с его чистым сердцем, пухлыми щеками и так похожей на отцовскую озорной улыбкой не были её единственной причиной просыпаться в пустой холодной постели на протяжении стольких лет. — Только благодаря этому и вынесла, — сказала она честно. Джейс покачал головой, взял её за руки. Задержался пальцами на протезах, придирчиво осматривая своё творение на предмет несовершенств. Оно было только одно, заложенное туда по дизайну. Внутреннее крепление в скобах искусственного среднего пальца составлял кусок старого, множество раз переплавленного металла. Он непременно был во всех версиях её протеза, с самого первого, который она сделала себе сама. По старой традиции её семьи обручальное кольцо следовало носить именно на среднем пальце левой руки: считалось, там проходит, параллельно линии судьбы на ладони, сосуд, соединяющий руку с сердцем. В её случае обруч металла теперь соединял искусственный палец с остальным телом, став его частью. — Я понимаю, что должен быть с ним сейчас, — пробормотал Джейс, хотя она точно знала, что часы посещения в палатах давно окончены, — но Виктор говорит только о работе. Как будто это всё, что после него останется. Как будто его самого никто и не вспомнит. Мне кажется, он зачитывает для меня собственное завещание каждый раз, когда открывает рот. Я просто не смог больше слушать. — Ты говорил с ним об этом? — О том, что мне не хватает сил находиться рядом, даже зная, как мало времени у нас осталось? — О том, что его слова ранят тебя, потому что ты любишь его. Джейс вздрогнул на этих словах, нахмурился и опустил взгляд. — Его не волнуют мои чувства. Он достаточно чётко дал это понять. — Ох, Джейс, — Химена положила руку ему на щёку, и он прислонился к тёплой ладони, прикрыв глаза. — Я очень сомневаюсь, что это действительно так. Тот, кого не волнуют чужие чувства, не будет пытаться так отчаянно их защитить. Джейс только вздохнул и на некоторое время затих. Его взгляд остановился на выцветшей фотографии отца — одной из последних, где он ещё мог стоять рядом и улыбаться. Какая-то часть Химены ненавидела все эти фотографии. Жалела, что они украшали стены их скромного, но всё равно слишком большого для неё одной дома. Сейчас, когда она вспоминала мужа, когда Джейс вспоминал отца, перед внутренним взором вставали именно они — серые, замершие в моменте снимки, полностью заменившие собой расплывшиеся за несколько десятков лет живые воспоминания о любимом человеке. — Я не могу вспомнить его голос, — тихо признался Джейс в такт её мыслям. — Помню руки, мимику, почерк, дурацкий торт в виде молота на последний день рождения, который мы праздновали вместе, но голос не помню совсем. У тебя так же? Если Виктор, если он действительно… неужели я когда-нибудь забуду, как звучит его голос? — Нет, что ты. Конечно же нет. Ты был совсем ребёнком, Джейс. «Ты никогда не забудешь», — подумала она. «Его голос будет преследовать тебя перед рассветом и в самых глубоких снах. Он послышится тебе в глухом одиночестве и в центре шумной толпы в ясный день, когда, казалось бы, уже пора позабыть. Ты никогда не забудешь голос того, кого выбрал для своего сердца. А вот мой со временем тоже растает в тишине». Но этого она, конечно, не сказала. Джейс лёг спать, съёжившись на слишком маленькой для него кровати. Химена, выключив свет, поставила стираться его пропахшие больницей вещи. Ей хотелось бы думать, что она научила Джейса многим вещам, которые пригодятся ему в жизни: как готовить лучший на свете суп, как завязывать шейный платок, как читать чертежи. Она знала, что не сможет научить его отпускать: жить с горем, не давая ему разъедать себя по частям. Потому что сама тогда этого не умела. Ей пришлось научиться несколько лет спустя, когда Джейс, обросший бородой, покрытый едва смытой грязью, морщинами и шрамами, вновь появился на пороге фамильного дома, спустя, кажется, вечность. «Я не вернусь с этой битвы. Прости меня, мам. Кейтлин и Мэл о тебе позаботятся, обещаю. Я должен с этим покончить. Мы должны. Вместе. Прости меня». Конечно, она простила. Она дождалась, пока Джейс уснёт, измотанный, свернувшись прямо на маленьком диванчике перед журнальным столиком, на котором стыл нетронутый горячий шоколад, прежде чем слёзы потекли по её щекам. Дети не должны были видеть, как родители плачут. Родители не должны были видеть, как дети идут на смерть, но кто сказал, что в этом мире случается только то, что должно. Джейс не вернулся. Прошло уже несколько лет. Мэл уехала, оставив дому Талис состояние, едва ли не втрое превышающее его бывшие накопления. Она также исправно писала каждые несколько недель, отправляя на адрес Химены и письмо для Кэйтлин, словно заверяя тем самым, что та её навестит. В этом не было необходимости. Младшая Кирамман, во время атаки на совет лишившаяся матери, а вскоре после этого и не выдержавшего горя отца, навещала регулярно. Ночь была холодной, небо полностью закрывали густые облака. Химена уже не ждала гостей. Кейт и её спутница заходили днём — букет белых цветов в свидетельство этому украшал центр пустого журнального столика. Три чайные чашки, заботливо вымытые, сушились на маленьком полотенце рядом с плитой. Она распустила волосы, готовясь ко сну. Сняла новый протез с руки. Тот, последний, что сделал для неё Джейс, уже давно перестал подходить для её истончавшей кисти. Лёгкий белый материал, бионические свойства которого воспевал Экко, мало чем напоминал все предыдущие конструкции, и она не стала портить изящный дизайн старым металлом, не желая приглушать его энтузиазм. Для такого молодого человека он слишком редко искренне улыбался. Химена умылась, не смотрясь в зеркало. В комнате, куда давно никто не приходил спать, раздался грохот. Ночь была тихой и туманной. За глазами Виктора серебрилась луна, а за пределами его лица и рук во тьме сияли звёзды. Он стоял на коленях перед нижним открытым ящиком старого письменного стола. Осунувшееся лицо и белые пряди в отросших волосах не помешали ему замереть, словно пойманный за воровством конфет мальчишка. Он медленно поднял руки в воздух, испуганно глядя на неё. — Я… могу объяснить? Но ей не нужны были его объяснения. Химена подошла к запылившемуся шкафу, достала оттуда и протянула в его руки резной ларец, который Джейс оставил ей на хранение в свой последний раз здесь. Внутри на бархатной подушке лежали необработанные осколки синего мерцающего камня. На браслете у Виктора висел один такой же, но отшлифованный и с аккуратно вырезанным узором руны по центру. Виктор отшатнулся, словно она собиралась его ударить, стоило ей подойти ближе, и начал быстро бормотать. — Я не знаю, где он. Нас разлучило после взрыва. Я пытаюсь найти его. Поверьте, я не знаю. — Виктор, — прервала она, устало присаживаясь на низкую кровать, заглядывая прямо в его неестественно переливающиеся глаза. — Я не ждала, что он вернётся. Джейс сказал, что последует за тобой, куда бы это не привело, и я приняла его выбор. — Это было… эгоистично с его стороны. Я во всём виноват. Простите. — Он рассказал мне про ночь, когда ты нашёл его на краю того обваленного балкона. Про то, что он собирался сделать, и про то, что сделал для него ты, — она всё же всучила ему ларец с драгоценными осколками, пока он заворожённо слушал. — Он рассказал мне, что ты спас нас тогда, в снежной буре. По крайней мере, какая-то из твоих версий. — взгляд Виктора, мелькнув особенно ярко, упал на её руку, где не хватало пальцев. Она протянула её к его лицу, откинула капюшон сильно выцветшего синего одеяния с головы и легко-легко погладила ладонью по спутанным волосам, улыбаясь тому, в какой шок его поверг этот простой и естественный для неё жест. Кажется, его глаза заблестели не только от таинственно изменившей его магии. — Ты вернул мне сына дважды, Виктор. Вернул мальчика, верящего в магию и готового изменить мир. Я не держу на тебя зла за то, что ты забрал его обратно. Виктор, казалось, вот-вот заплачет, но его воспитала не Химена Талис, а улицы затопленные ядовитым газом и страдающими от несправедливости людьми. Поэтому он только пару раз с усилием моргнул, отстранился, натягивая капюшон обратно, и поднялся. — Я верну его снова. Обещаю. — Нет. Найди его. Найдите друг друга. Обещай мне, что не оттолкнёшь его больше только для того, чтобы защитить. Мне не нужно, чтобы он возвращался домой один, Виктор. Это его погубит. — После всего, что случилось, я не смогу, обещаю. Даже зная, теперь, как всё закончится, я не в силах заставить себя что-либо изменить. Мы вернемся вместе. Он исчез, стоило ей моргнуть, оставив за собой только заряженный воздух и запах озона. Она заснула прямо так, на много лет не застеленной кровати. Во сне ей казалось, она слышит голос, тёплый и родной, но она не могла вспомнить, кому именно он принадлежит. Далеко-далеко, сквозь искажённое время, в иной вероятности, в небольшом доме у реки Джейс зачем-то достал две кружки для пузырящегося на небольшой плите горячего шоколада. За его глазами темнели многие бессонные ночи, проведённые в упрямых отчаянных поисках. Как только он убрал ковш с огня, за окном вспыхнул яркий синий свет.